Этюды о карельской культуре

Петрозаводский музей изобразительных искусств еще молод, он был открыт 20 октября 1960 года. Нача­ло собранию положили художественные коллекции Ка­рельского краеведческого музея общим числом 721 ра­бота. С той поры фонды музея выросли более чем в 10 раз. Ему передавали картины из своих запасов Третьяковская галерея, Эрмитаж, приобретались рабо­ты художников Карелии; работники музея, побывавшие во всех краях республики, тоже собрали немало произ­ведений искусства, в частности икон. Музей ведет актив­ную работу по эстетическому воспитанию учащихся и любителей живописи, организует передвижные вы­ставки.

В Союзе художников Карелии насчитывается около сорока человек. Большинство составляют русские, но есть несколько финнов и два карела: Микко Коппалев из Пряжинского района и Виталий Добрынин из север­ной Карелии.

Мне удалось познакомиться всего лишь с двумя выставками из тех, что проводились в музее изобрази­тельных искусств. Одна была приурочена к 125-летию первого полного издания «Калевалы» и состоялась ран­ней весной 1974 года. Вторая, в мае 1979 года, называ­лась 22-й республиканской художественной выставкой. Для нее было отобрано около 400 работ. Благодаря этим выставкам мои представления об изобразительном искусстве Карелии несколько изменились. Оказалось, что по своим стилевым направлениям это искусство на­много разнообразнее, чем я полагал.

ЖИЗНЬ, ПОСВЯЩЕННАЯ ИСКУССТВУ

Неспециалист многим рискует, если берется писать о художнике и его творчестве. Однако этот поступок, возможно, все-таки будет прощен ему, если он в свое оправдание просто-напросто заявит, что как сам ху­дожник — Суло Юнтунен, так и все его творчество ему очень нравятся.

В конце февраля 1974 года вместе с Тапани Лехти­неном, тогдашним «лехтором» — преподавателем фин­ского языка в Петрозаводском университете, я побывал в мастерской Суло Юнтунена. И у меня появилось же­лание разузнать побольше о нем и его работах. Через месяц я снова оказался в Петрозаводске и на этот раз пошел в гости прямо домой к Суло Юнтунену. В мае 1979 года мы с ним вновь встретились в Петрозавод­ске, и Яакко Ругоев даже свозил нас на своей машине в Соломенное, где мы полюбовались столь милыми сердцу художника видами.

Отец художника, Хейкки Юнтунен, вырос в много­детной семье где-то в краю Кайнуу — точнее Суло ска­зать не мог. Семья жила бедно, и голод был привыч­ным делом. После того как Хейкки подрос, он отпра­вился в поисках пропитания в Оулу, где поступил в ученье к сапожнику. Вскоре, однако, он поругался со своим наставником и уехал в Питер, где ему удалось поступить в услужение к немцу Вайссу, сапожнику им­ператорского двора. Как и многие другие, Хейкки Юн­тунен работал дома. Вообще он стал искусным сапож­ником, умел шить обувь — даже дамские туфли — от на­чала до конца. Но, подобно многим хорошо зарабаты­вавшим сапожникам, Хейкки придерживался профес­сиональной традиции: три дня трудился, четыре — пьян­ствовал и играл в карты.

В Петербурге Хейкки Юнтунен женился на финке Хилме Тахванайнен, предки которой пришли сюда из Финляндии. 2 августа 1915 года родился Суло. Шла война, и жизнь ухудшалась день ото дня, наступал го­лод. Когда в 1918 году часть финских красногвардей­цев, бежавших из Финляндии после поражения рево­люции, направили в город Буй, Юнтунены поехали ту­да вместе с ними. Финны, а их собралось там несколь­ко сотен, понастроили в пригороде двухэтажные дома и стали работать на лесокомбинате, где производили мебель и санки для пулеметов. После того как прави­тельство 'Финляндии в 1920 году объявило амнистию бывшим красногвардейцам, финны запросились обрат­но на родину, а вместе с ними и Юнтунены. Первое время семья Юнтуненых пожила в Оулу, затем — в Тампере, потом год жили в Хельсинки и снова в Тампере, точнее — в Писпале. Там отец успел поработать на обувных фабриках.

«Во время кризиса отец оказался без работы. Хозя­ин завода Алтонен, старый знакомый отца, поставил ему условие: если не будешь подстрекать рабочих и не вступишь в профсоюз, то получишь должность мас­тера. Но отец не принял этого условия. Мать в первые годы работала на трикотажной фабрике в Лапинниеми, а я ходил в фабричный детский сад. Теперь мои роди­тели остались без работы.

Поскольку безработица не кончалась и никакого вы­хода не предвиделось, мы с мамой начали подумывать о возвращении в Советский Союз. И весной 1932 года мы с ней отправились из Котки через Финский залив. Остановились у какого-то каменистого берега. Когда с чемоданами в руках сошли из лодки на берег, раз­дался окрик: «Руки вверх!» Я не понимал по-русски ни слова и спросил у мамы, чего они кричат. Мама отве­тила. Я сказал: «Какого черта руки вверх, когда в обе­их руках по чемодану».

Нам сначала устроили проверку, и мы оказались в Крестах. Потом мне, шестнадцатилетнему парню, уда­лось попасть на стройку, а мама там же устроилась старшим переводчиком: на строительстве работало око­ло 500 финнов. Вскоре второй переводчик, мамин под­чиненный, написал донос, нас арестовали, и мы очути­лись в тюрьме на Шпалерной. Нас отправили в лагерь, расположенный около Арзамаса. Там оказалось много других финнов, которые без разрешения перешли в Со­ветский Союз. В лагере было хорошо поставлено куль­турное обслуживание, в здании старой церкви был устроен кинотеатр, где даже в сильные морозы было тепло. За зиму я просмотрел всю советскую кинопро­дукцию. Весной 1933 года нас перевели на Урал. К то­му времени и отец с Хейкки тоже перешли в Советский Союз, и теперь мы все оказались в одном лагере. Отец, по-видимому, бежал из Финляндии тем же путем, что и мы.

Отец еще оставался в лагере, когда мы втроем уехали в город Надеждинск на Северном Урале. Роди­тели договорились, что наш отъезд будет соответство­вать расторжению их неудачного брака. В Надеждинске я начал было работать на металлургическом заво­де, но поскольку русского языка пока еще почти не понимал, мама отправила нас с Хейкки в Ленинград. Оттуда в 1934 году я приехал в Петрозаводск и больше года проработал на Онежском заводе формовщиком. Но здесь я не поладил с начальством из-за низкого зара­ботка и ушел с завода. В те времена с работы можно было уйти, только если поступал учиться. А в Петроза­водске тогда был рабфак на финском языке с курсом обучения в два с половиной года. Во время учебы на рабфаке я начал заниматься живописью».

Одновременно с учебой на рабфаке Суло Юнтунен учился также в художественной студии Дома народно­го творчества, которую в 1936 году основал Василий Михайлович Агапов, знаток и пропагандист изобрази­тельного и декоративно-прикладного искусства Карелии, родившийся в Петрозаводске 12 марта 1898 года. Пер­вым учителем у Юнтунена был Вениамин Николаевич Попов, ученик Ильи Репина.

В искусстве Карелии В. Н. Попову принадлежит наиболее выдающееся место. Русский по национально­сти, он родился в краю коми-зырян в 1869 году. Много повидав, Попов впервые побывал в Карелии в 1911 го­ду, а позднее окончательно поселился здесь. В июне 1919 года в Петрозаводске открылась художественная школа, и первым ее руководителем стал Попов. Вениа­мин Николаевич снимал маленькую квартирку в доме Милованова на Широкой Слободской улице (ныне Еремеева). На берегу Укшезера, в Царевичах, он по­строил для себя домик и там писал виды окрестностей, портреты. К сожалению, большинство его работ погиб­ло в 1941 году, только несколько картин хранятся в местном музее изобразительных искусств.

Все работы, написанные Суло Юнтуненом в довоен­ные годы, остались в 1941 году в Петрозаводске. Осо­бенно вспоминал он один из самых любимых своих пейзажей: берег Онежского озера, волна бьется о ска­лу, а на воде плавает бревно; этот пейзаж был пода­рен писателю Ялмари Виртанену в день его рождения.

Весной 1945 года Суло Юнтунен вернулся из эва­куации, из Коми-Пермяцкого национального округа, где он преподавал в школе, в Петрозаводск. Он полу­чил известие, что его приняли кандидатом в члены Союза художников уже перед войной. Весть обрадова­ла его еще и потому, что кандидату в члены союза по­лагалась рабочая хлебная карточка.

Когда кончилась война, Юнтунену предложили ра­ботать учителем. Но он подумал: если станет препода­вателем, то времени для живописи не будет. Хотя сама по себе преподавательская работа ему нравилась. «Ес­ли бы меня не тянуло так сильно к живописи, я пошел бы в школу, по крайней мере, во время войны я был не таким уж плохим учителем. И я решил приложить все силы для овладения профессией художника, чтобы потом не пришлось раскаиваться». Чувствуя свою недо­статочную подготовленность, он много читал, экспери­ментировал, работал.

В августе 1947 года Суло женился на Кертту Кюхяля (родилась в 1924 году в Сиеви), с которой познако­мился еще до войны.

Поворотным пунктом в судьбе Юнтунена оказалось участие во Всесоюзной выставке 1951 года. Комиссия Министерства культуры Карелии отобрала для выстав­ки большое количество работ и среди них оказались 4 или 5 картин Суло Юнтунена. Одну работу, которую художник хотел непременно послать на выставку, ко­миссия никак не пропускала, но после настойчивых просьб автора все же уступила. И получилось так, что из всех посланных в Москву работ только эта единст­венная и прошла там окончательный отбор. Пейзаж по­лучил хорошие отзывы критики, а журнал «Огонек» опубликовал его цветную репродукцию. В настоящее время пейзаж «Онежское озеро» хранится в Карель­ском краеведческом музее.

С 1951 года Суло Юнтунен полностью отдался ис­кусству. Кто-то из художников заявил однажды на соб­рании союза, что в Карелии одним искусством никто не проживет, что поневоле придется заниматься еще чем-то другим, чтобы не умереть с голоду. Тогда поднялся Суло Юнтунен и сказал, что никто пока и не попытал­ся так прожить, и объявил, что с этого дня он будет заниматься только искусством. Юнтунен сдержал сло­во. Первые годы было туговато, но постепенно стали поступать заказы, его картины пользовались спросом.

Суло Юнтунена очень привлекала современная те­матика: городские, индустриальные пейзажи, сегодняш­няя деревня. Но немало у него картин нетронутой при­роды — берега, деревья и прочее, хотя, как он сам уточнил в беседе со мной, «больше все-таки привлека­ют меня тематические пейзажи». Однако старые дере­вянные церкви, которых в Карелии много, не манят Юнтунена, потому что писать их стало теперь модно. Московские и ленинградские художники специально приезжают в Карелию, чтобы писать деревянные церк­ви, и это отбило у Юнтунена желание. И людей на его картинах нет. Он рассказывал, что как-то давно вписал в пейзаж людей, но стер их, поскольку они только ме­шают — природа не нуждается в добавлениях.

Периоды самого продуктивного творчества наступа­ли у Суло Юнтунена обычно осенью, когда выпадал пер­вый снег. «Для меня это время всегда было как празд­ник. Оно оказывает глубокое воздействие не только на художника, но, вероятно, и на каждого человека. Это прямо какое-то великое чудо: вечером снега нет и в помине, а утром проснешься — у природы совершенно другая палитра красок. По-моему, первый снег для ху­дожников такая же извечная и неисчерпаемая тема, как первая любовь для писателя. Очень интересна также весна — пейзаж меняется каждый день».

В поисках впечатлений Суло Юнтунен побывал во всех уголках Советской Карелии. Правда, только по од­ному разу прошел он по Калевальскому и Пудожскому районам, зато Соломенное, находящееся под боком у Петрозаводска, вдохновило его на десятки картин. Было и такое, что Юнтунен года два вообще не загля­дывал в Соломенное, полагая, что там все уже насквозь изучено, что никаких новых тем там не найти. Но по­том его снова потянуло в Соломенное. «Приехал я туда и, к своему удивлению, обнаружил, что темы встреча­ются на каждом шагу. Только появились они не оттого, что изменилось Соломенное — изменился я сам и на прежние места смотрел совершенно другими, новыми глазами».

Дача Суло Юнтунена стоит на берегу Укшезера в Косалме. И Укшезеро, и лежащее по другую сторону перешейка Кончезеро изображены на многих его пей­зажах.

Виды олонецкой равнины вначале показались Суло Юнтунену какими-то непривычными, чужими. Однако понемногу и здесь он тоже стал находить темы. Чаще всего Юнтунен доезжал до Ильинского, где живет его хороший друг, художник-любитель Лео Корхонен. Ро­дители Лео, Якко и Мэри, уехали из Финляндии в Ка­наду, в город Ванкувер, оттуда в 1934 году, когда Лео было только четыре года, переехали в Советскую Каре­лию, в поселок Матросы. С 1946 года Лео Корхонен проживает в Ильинском, где много лет проработал на лесозаводе. Между делом он рисовал и писал виды ок­рестных мест, главным образом Ладогу, а в последнее время занимался также резьбой по дереву.

Творческие командировки, организуемые Союзом художников, позволили Юнтунену побывать в Туве (1970), на Дальнем Востоке (1971), в Югославии (1972), на Кольском полуострове (1973), в Башкирии и Западной Сибири (1976). Об этих поездках Юнтунен вспоминал с удовольствием, впечатления от них сказы­вались на его дальнейшем творчестве.

«Экспедиция в Туву, на границу с Монголией, ока­залась самой экзотической. Там все было иное — и при­рода, и люди. Природа Дальнего Востока, к примеру, сильно отличается от карельской, но люди там в боль­шинстве такие же, поскольку туда они переселились в разное время из европейской части страны. А в Туве живут люди местного происхождения, у них свои на­циональные черты. Мы были просто поражены их гос­теприимством: наша группа даже вынуждена была за­явить, что до трех часов дня никаких празднеств устра­ивать не следует, так как поработать тоже надо, чтобы подготовить выставку».

Во время экспедиции на Дальний Восток в 1971 го­ду Юнтунен поработал сначала во Владивостоке и На­ходке, где рисовал порты с судами и кранами, а также постройки, в которых его привлекали контрасты старо­го и нового. Затем он продолжил путь на Сахалин, в описанный Чеховым Александровск. Здесь обилие но­вых впечатлений еще больше ускорило рабочий ритм Суло Юнтунена.

Выставка завершенных акварелей состоялась во Владивостоке. Оттуда Юнтунену захотелось вернуться в Петрозаводск на поезде; дорога растянулась на 11 суток. «Так исполнилась одна заветная мечта моей молодости — увидеть Дальний Восток. Но образ Каре­лии это путешествие ничуть не замутило, напротив — теперь я глубже и яснее вижу ее лицо, потому что впер­вые взглянул на нее из такой дали».

Интересной была также поездка в Югославию осенью 1972 года. Суло Юнтунену особенно запомни­лись города Дубровник и Мостар: «Дубровник меня совершенно околдовал». Особое восхищение художни­ков вызвал старый город.

Осенью 1973 года состоялась поездка на Кольский полуостров. Остановки делали в Мурманске, «лопар­ской столице» Ловозере, Кировске, рабочем поселке Умбе, в Кандалакше. Итогом экспедиции стали две вы­ставки: одна в Мурманске, вторая — в Кировске.

Весной 1976 года Юнтунен в составе группы из шес­ти художников разных национальностей совершил даль­нюю поездку на новые нефтяные и газовые разработки в Западной Сибири. Часть пути группа летела на вер­толете. Остановки делали в Тюмени, Сургуте, Ханты-Мансийске, Салехарде и Березове. Среди творческого наследия художника сохранились результаты экспеди­ции — виды мест, где когда-то работали и финские ис­следователи, начиная с Кастрена.

В мае 1979 года я встретился с Суло Юнтуненом, когда он только что вернулся домой из довольно утоми­тельной поездки в Забайкалье, где строилась новая железная дорога. Вся поездка длилась меньше двух не­дель, и в ее программу входили открытие большой (1200 работ) выставки в Улан-Удэ, заседание правле­ния Союза художников Российской Федерации (Юнту­нен был членом правления) и ознакомительные выезды в окрестности города.

Из поездок, в которых участвовал Юнтунен, следует упомянуть самую раннюю, состоявшуюся вскоре после войны. Тогда в составе экспедиции биологического фа­культета Петрозаводского университета он работал в поморском селе Гридино. Эта поездка, в ходе кото­рой он сделал множество рисунков, явилась важным толчком для его занятий искусством.

В других краях Севера Суло Юнтунен тоже бы­вал — писал картины, организовывал выставки. Город Архангельск, по мнению художника, приятный и краси­вый, особенно для тех, кто ценит старое строительное искусство, в городе много домов, принадлежавших преж­де купцам и мореходам; подобных деревянных хором Юнтунен, по его словам, нигде больше не видел. Неда­леко от Архангельска, при деревне Малые Корелы, имеется музей под открытым небом, раскинувшийся на площади в 130 гектаров. Музей был открыт в 1973 го­ду. В Малые Корелы перевозят со всей Архангельской области наиболее значительные памятники деревянного зодчества: церкви (в частности, церковь Вознесения Господнего, построенную монахами Соловецкого мона­стыря в 1669 году), часовни, колокольни, ветряные мельницы, жилые дома, бани, риги, амбары — со всей подобающей им утварью. Постройки размещены на территории музея так, что они гармонично вписались в ландшафт.

Много тем нашел Юнтунен на Двине. «Я ни на од­ной реке не видел такого оживленного судоходства».

Понравился Суло Юнтунену и такой объект, как Че­реповецкий металлургический комбинат. Туда он ездил дважды. «Большая индустрия глубоко трогает меня», — признался художник. В его мастерской накопилось мно­го материалов из Череповца. Некоторые из этих работ экспонировались на выставках в Петрозаводске и на Всесоюзной выставке в Москве, а также на зональной выставке в Вологде.

Большое количество работ, которые Суло Юнтунен показал мне в мастерской, заставило меня поверить рассказам о его невероятном трудолюбии и работоспо­собности. Когда я спросил его о распорядке дня, Юнту­нен ответил, что встает рано, завтракает своей люби­мой гречневой кашей и пешком идет в мастерскую. Летом начинает работать с шести утра, в другое время года на час-полтора позднее. Под тихую музыку из ра­диоприемника он работает примерно до двух-трех часов дня, после чего идет домой обедать и больше в этот день в мастерскую не возвращается. «С набитым жи­вотом нет смысла браться за серьезную работу — ни в искусстве, ни в чем другом. Если, пообедав, попыта­ешься работать над картиной, то больше напортишь, чем сделаешь что-то полезное».

В первое время, по словам Юнтунена, он каждую картину писал от начала до конца. Впрочем, «конец» довольно трудно заметить.

Много лет прошло, прежде чем Суло Юнтунен вы­работал для себя наиболее подходящий метод работы: в заделе у него одновременно находится целая серия в двадцать — тридцать картин. «Сегодня, например, я беру полотно, которое последний раз трогал пару меся­цев назад. Смотрю на него свежим глазом и сразу ви­жу какие-то огрехи. Исправляю ошибки и снова уби­раю картину с глаз долой. Потом беру другую работу и опять замечаю недостатки, которые необходимо ис­править. Таким способом я экономлю время, и меньше получается брака. Вот это условие — возможность взглянуть по-новому на свою работу — очень важно не только для живописца, но, в сущности, и для любого другого труженика. Это видно, например, и в том, что когда долго живешь на одном месте, а потом уезжа­ешь куда-нибудь хотя бы на несколько дней, то, воз­вратившись, удивляешься: все стало новым и интерес­ным! Но этот период длится каких-то пару дней».

Суло Юнтунен как художник вначале не имел до­статочного профессионального образования, и он сам хорошо это понимал. Однако упорная работа и разно­образное экспериментирование позволили ему хорошо овладеть техникой и найти свой собственный по­черк.

Самым главным учителем для Суло Юнтунена был, как уже отмечалось, В. Н. Попов. Из финских худож­ников наиболее глубокое впечатление на него произвел Аксели Галлен-Каллела, особенно его работы на темы «Калевалы». Юнтунен рассказывал, что лично он Кале­вальскую тематику, столь сильно захватившую худож­ников Советской Карелии, обходит стороной, потому что «Галлен-Каллела так глубоко вошел в мою душу. Уж если иллюстрировать «Калевалу», то надо выработать что-то свое собственное, самостоятельное. Ведь по чу­жим следам брести не годится». Большое влияние на Юнтунена оказали своей самобытностью также Хуго Симберг и Юхо Риссанен.

Однако современное искусство Финляндии, с кото­рым Юнтунену довелось познакомиться во время поез­док в нашу страну, показалось ему весьма чуждым.

Осенью 1975 года в связи с 60-летием Суло Юнтуне­на в Петрозаводске в помещениях Музея изобразитель­ных искусств и Выставочного зала Союза художников была устроена юбилейная выставка, на которой демон­стрировались 315 работ художника. Ректор Петроза­водского университета Михаил Шумилов, который и сам когда-то занимался живописью, так охарактеризо­вал Суло Юнтунена: «Я открыл в нем человека энер­гичного, целеустремленного, волевого, скромного и лю­бознательного, обладающего к тому же совершенно осо­бым призванием к искусству. Как только разговор за­ходит о проблемах искусства, Суло сразу же теплеет душой и, забывая о своей природной молчаливости, на­чинает высказывать интересные мысли относительно целей и задач, которые стоят перед искусством, и за­щищать принципы реализма. Его поведение всегда вы­зывало у нас уважение и восхищение. Его мастерство возрастало год от года, все увереннее и гармоничнее становилась его цветовая палитра. Неудовлетворен­ность и требовательность по отношению к себе застав­ляли его полностью переделывать многие уже готовые картины, заново решать их темы. В этом он всегда был безжалостен к себе».

Большой знаток изобразительного искусства Каре­лии В. М. Макаревич в своей вводной статье к альбо­му работ Суло Юнтунена (издан в 1972 году), анали­зируя творческий путь художника, заметил, в частнос­ти: «Юнтунен верен лучшим традициям реализма. Его произведения пронизаны оптимистическим отношением к жизни, наполнены эмоциональным восприятием при­роды, окружающей человека».

Из учеников Суло Юнтунена прежде всего следует назвать его сыновей Олави (Олег) 1948 года рождения и Антти (Андрей), родившегося в 1949 году. Оба они с малолетства занимались под руководством отца рисо­ванием и живописью. Вместе с отцом ходили по окрест­ностям Петрозаводска, часто бывали в Соломенном. Олег помогал отцу расписывать своды и стены краевед­ческого музея. Демобилизовавшись в 1971 году из ар­мии, он стал учиться на отделении графики в Ленин­градском институте имени Герцена. Закончив институт в 1975 году, Олег вернулся в Петрозаводск в качестве преподавателя детской художественной школы. В том же году он был принят в Союз художников.

Андрей Юнтунен пять лет учился в одной из ленин­градских художественных школ, но потом поступил в Петрозаводский университет на отделение финского языка и литературы. После окончания университета он пошел работать переводчиком в издательство «Про­гресс», где работала и Кертту Юнтунен, мать Олега и Андрея.

В конце 1980 года я получил из Петрозаводска весть, что 19 ноября 1980 года после тяжелой болезни умер Суло Юнтунен.

ДРУГИЕ ХУДОЖНИКИ

Одним из наиболее одаренных художников Карелии, без всякого сомнения, был Осмо Бородкин. Он родил­ся 8 июля 1913 года в северно-карельской деревне Оланге. Во время учебы в Петрозаводском педучилище изучал искусство под руководством В. Н. Попова, за­тем работал в Кестеньге преподавателем рисования и музыки. С 1938 по 1941 год он снова учился — теперь уже в Ленинградском художественно-педагогическом училище. Потом воевал, и в конце войны был тяжело ранен под Штеттином. Оправившись от ранения, Бо­родкин остался инвалидом, однако, несмотря на это, го­рячо взялся за работу. Только по «Калевале» он создал более ста иллюстраций — акварелью и карандашом. 1949-й, последний год своей жизни Осмо Бородкин прожил в Пряжинском районе.

Георгий Адамович Стронк (родился 10 октября 1910 года) первый раз приехал в Карелию в 1936 году в составе фольклорной экспедиции; он тогда был еще студентом Академии художеств. Стронк известен в ос­новном как график. Одной из крупнейших его работ является оформление подарочного издания «Калевалы», вышедшего в 1956 году. Создал он и большое количе­ство портретов, в частности сказителей и рунопевцев — таких, как Татьяна Перттунен, Мария Ремшу, Матвей Коргуёв, Т. Фофанов и Н. А. Ремизов. Работы Георгия Стройка хорошо представлены в его книге «По Каре­лии» (1973, 1978).

Тамара Григорьевна Юфа (родилась 2 марта 1937 года в Липецкой области) приехала в Карелию в 1960 году, работала в Ладвинской школе учителем рисования. Она полюбила Карелию, ее природу и оста­лась здесь жить. С тех пор она продуктивно работала над темами сказок, легенд, былин и даже «Калевалы». В ее оформлении вышли книги избранных рун «Кале­валы» (1967, 1971, 1973), а также многочисленные книжки для детей.

Художников карельского происхождения в настоя­щее время немного. Из них наибольшей известностью пользуется, по крайней мере в Финляндии, Виталий (Вячеслав) Добрынин. Он родился в Ухте 24 декабря 1954 года (по паспорту — 1 января 1955 года). Его отец, Хуоти Добрынин (Хювёнен), родился в деревне Мунанкилахти на берегу Китехенъярви; эта деревня, как и все другие вокруг Аконлахти (Бабьей Губы), обезлю­дела вскоре после войны. Дед Виталия, Пянттё, про­слыл хорошим «стареншиком», то есть сказочником. Мать Виталия, Оксение, дочь Кирилы Павлова, была родом из Суопасалмы. Хуоти и Оксение поженились в Коми АССР, куда они были эвакуированы во время войны.

Виталий, закончив в Ухте среднюю школу, учился на художественно-графическом отделении Петрозавод­ского педучилища, затем, отслужив в армии, поступил в Ленинградский художественный институт, где в тече­ние пяти лет изучал живопись и графику. В конце уче­бы Добрынину предложили на выбор место преподава­теля в двух художественных вузах — в Донецке и Ви­тебске. Но он вернулся в родную Карелию, последовав, совету своего глубоко почитаемого учителя Матти Пирхонена: «Послушай, парень, ты должен вернуться до­мой и здесь остаться!» Так Виталий стал основателем и руководителем художественной школы в городе Кос­томукше. И его жена, окончившая ленинградский ху­дожественный вуз, тоже стала преподавателем этой школы.

Добрынин пишет маслом пейзажи и портреты, но есть у него и акварели. В прошлые годы он основатель­но походил по следам Э. Леннрота по обе стороны го­сударственной границы. На финляндской стороне пре­восходными гидами для него оказались Сирпа и Марк­ку Ниеминены из Кухмо. В результате их совместных поездок получилось около тридцати картин. По другую сторону границы, в Советской Карелии, поле деятельно­сти Виталия гораздо шире. Художник подсчитал, что, идя тропою Леннрота, он должен посетить тридцать семь деревень; он уже побывал почти в двадцати и на­писал там немало этюдов. В качестве путеводителей в своих поездках Добрынин использует издание путе­вых записей Э. Леннрота и замечательную книгу К. Инха «В краю песен «Калевалы»».

Признанным оформителем и иллюстратором книг яв­ляется Николай Иванович Брюханов. Он родился 4 де­кабря 1918 года в маленьком городке Вышний Волочек Тверской губернии. Во время войны воевал некоторое время на Карельском фронте. С 1958 года, после окон­чания Ленинградского института имени Репина, он жи­вет в Карелии. Из многих иллюстрированных Брюха­новым книг мне наиболее знакомы сборник карельских пословиц и поговорок, составленный Г. Н. Макаровым (1969), сборник карельских сказок о киндасовцах, со­ставленный и переведенный А. С. Степановой («Были-небылицы», 1973), и еще две книги карельских сказок (1969, 1977). Книжная графика Брюханова порой до­вольно слабо связана с народными культурными тради­циями, по крайней мере карельскими, но она красочна, богата фантазией и юмором и наверняка оказывает воздействие на юных читателей.

МЮД МЕЧЕВ, ИЛЛЮСТРАТОР «КАЛЕВАЛЫ»

У меня уже была написана короткая справка о Мюде Мечеве, когда я услышал, что в мае 1979 года он приедет к нам в Суоми. Во время нашей встречи 12 мая я попросил Мечева рассказать о себе, о том, как юн познакомился с Карелией и как работал над иллю­страциями к «Калевале».

«Родился я 31 марта 1929 года в старом районе Москвы, недалеко от дома, который принадлежал ког­да-то Льву Толстому. В этом районе проживает много коренных москвичей. Правда, мои родители не были москвичами, они приехали из Сибири. Моя мама, Ма­рия Матвеевна Мечева, родилась на Урале, в семье потомственного мастера-оружейника. Отец происходил из старинного русского рода Пантелеевых-Киреевых. Его отец, мой дед, по образованию инженер и лесовод, имел чин действительного статского советника. В Сиби­ри дед был известен как строитель, строивший, в част­ности, железную дорогу к Байкалу. Он занимался так­же ихтиологией, изучал возможности разведения ря­пушки в Байкале. А еще он был академиком Импера­торской Академии наук.

Моей маме сейчас 81 год, она педагог и работала заведующей кафедрой педагогики в пединституте име­ни Ленина. Училась она не только в России, но также в Колумбийском университете Нью-Йорка и была еще стажером в Гарвардском университете. Отец во время первой мировой войны был офицером, получил конту­зию и после этого больше не воевал. Позже он захотел учиться на художника, но ему не удалось довести учебу до конца. Несмотря на это, отец стал прекрасным художником. А кроме того, он работал еще в куколь­ном театре. Отец умер в 1945 году.

Таким образом, я происхожу, на мой взгляд, из по­разительно интересной семьи, поскольку предки мате­ри были крестьянами и ремесленниками, людьми тяже­лого физического труда, а по линии отца я потомок довольно богатого и интеллигентного рода, занимавшегося культурой, наукой и искусством. От них, надо по­лагать, я и унаследовал именно те свойства, которые так пригодились мне во время моей жизни на Севере и в работе с «Калевалой». От мамы я перенял крепкое здоровье и серьезное отношение к тяжелому труду. А свой интеллект я, кажется, наследовал от предков отца.

К искусству я впервые прикоснулся дома. У нас бы­ла очень большая библиотека, в ней только по искусст­ву насчитывалось около двух тысяч книг. Сейчас этой библиотеки уже нет, она погибла во время войны. Но в детские годы мне и в голову не приходило, что буду художником. Я представлял себя писателем.

Почти всю войну я прожил в Москве. В 1945 году, после войны, я начал учиться в художественно-промыш­ленном училище, бывшем Строгановском, где готовили мастеров прикладного искусства. Там я проучился три года. Затем еще три года учился в художественном ин­ституте имени Сурикова.

Под конец учебы я глубоко разочаровался в тех по­знаниях, которые мне давали. Вот тогда-то и выпал для меня счастливый случай. В 1949 году я прочитал в «Литературной газете» объявление о всесоюзном кон­курсе на иллюстрирование «Калевалы». От самого сло­ва «Калевала» веяло чем-то таинственным и заманчи­вым. Я кинулся в библиотеку, взял эту книгу в перево­де Бельского и начал читать. С первых же страниц мне стало казаться, что с «Калевалой» я смогу достичь то­го, чего не сумел получить от учебы, иначе говоря, най­ду свою особую фантазию и неистощимый заряд твор­ческих сил. Я сказал маме, что ухожу из института и приступаю к иллюстрированию «Калевалы».

И я принялся изучать эпос. Ходил в библиотеку име­ни Ленина читать литературу по искусству Финляндии и Карелии, а также научные работы по материальной культуре и всякие другие книги, которые, на мой взгляд, могли помочь мне в работе.

Через три-четыре месяца я сделал десяток работ. Они, понятно, получились очень наивными, романтиче­скими, однако в них, пожалуй, все же отразилось мое представление о «Калевале». Я отправил их в Петроза­водск, на конкурс. С нетерпением и тревогой ждал я итогов конкурса. И незадолго до Нового года пришла телеграмма, в которой сообщалось, что я получил третью премию. Это была первая настоящая победа в моей жизни. Мне в то время было двадцать лет. Потом ко мне приехал Сергей Иванович Лобанов, ди­ректор государственного издательства Карелии, и спросил, желаю ли я поехать в Петрозаводск и там по­работать над иллюстрированием «Калевалы». Я, конеч­но, ответил, что очень хочу, но у меня, мол, нет ни ма­лейшего представления, как и где я там буду жить, и что у меня совсем нет денег. Лобанов заявил, что он понимает меня, но объяснил, что бояться мне нечего, потому что когда-то ему самому пришлось спать на сво­ем рабочем столе, поскольку негде было ночевать. «Вот и ты можешь спать на столе в издательстве», — успокоил меня Лобанов.

Приехал я в Петрозаводск и первые недели действи­тельно спал в издательстве, пока не подыскал себе жилье. Я хотел найти такой дом, где была бы говоря­щая по-русски крестьянская семья, которая помогла бы мне в работе над «Калевалой» и познакомила с ме­стными людьми. Кроме того, хотелось, чтобы это жилье находилось поближе к Петрозаводску, аэродрому, железной или автомобильной дороге, поскольку я рас­считывал побывать в разных местах Карелии и Рус­ского Севера. Такую квартиру я нашел в Соломенном, в доме старой крестьянки Анны Степановны Красико­вой, уроженки Архангельской области. Она оказалась первой, в ком я увидел отпечаток духовной культуры народов Севера. До революции Анна Степановна была богатой крестьянкой, вместе с мужем они владели ма­ленькой пимокатной фабрикой. После революции ее муж стал директором Соломенского лесозавода. Анна Степановна знала местные обычаи и людей, поскольку жила в Соломенном с 1919 года. И я поселился в мезо­нине ее дома.

В первые же дни я начал приглядываться к людям, наблюдать, как они живут, какие у них дома, как они разговаривают, как выглядят. Я всматривался в людей, чтобы найти среди них типы эпических героев, потому что до сих пор считаю «Калевалу» реалистическим про­изведением. Мне кажется, что основу рун составляет реальная действительность, что герои, воспетые в «Ка­левале»: Вяйнямёйнен, Куллерво, Лемминкяйнен, Илмаринен — жили когда-то на самом деле. Вот такое у меня представление о «Калевале».

Был у меня в Соломенном еще один добрый знако­мый — Александр Степанович Ермолаев. Это был пото­мок древнего новгородского рода, однако в его лице, как и в лицах многих русских людей, живущих на Се­вере, проглядывали, так мне казалось, какие-то финно­угорские черты. Он стал моей первой моделью при создании образа Вяйнямёйнена. Александр Степанович служил священником в соломенской церкви Петра и Павла и умер в 1958 году.

Одновременно я осваивал вещественный материал народной культуры, который видел в Соломенном и окрестных деревнях, а также в петрозаводском истори­ко-краеведческом и других музеях. Издательство предо­ставило мне для работы два года. Сначала мне каза­лось, что это слишком много. Но стоило всерьез взять­ся за дело, как сразу понял, что этот срок чересчур мал. Мне теперь кажется, что два года — это, в сущно­сти, насмешка, что только бюрократ мог назначить та­кой смехотворный срок. Серьезный художник не дол­жен соглашаться на подобное условие, ему надо дать возможность работать столько времени, сколько потре­буется. Все же мне удалось убедить работников изда­тельства в том, что им придется ждать столько време­ни, сколько я сочту необходимым. И вот в первый раз на иллюстрирование «Калевалы» у меня ушло семь лет. Издательство «Карелия» выпустило книгу в свет в 1956 году, в нее вошли 117 черно-белых и цветных иллюстраций, изготовленных мной. Но первая «Кале­вала» все же еще не настолько удовлетворяла меня, чтобы я мог считать работу законченной.

После этого я остался в Карелии еще на десять лет. Но потом вернулся в Москву, так как понял, что для успешной работы мне необходимо основательно по­учиться у старых мастеров книжной графики, а эти мас­тера жили в Москве. Возвращение в Москву стало для меня непременным условием становления собственного художественного стиля и совершенствования методов работы. Я провел в поисках еще почти шесть лет. По­стигал технику гравюры, потому что хотел, чтобы сле­дующая моя «Калевала» была иллюстрирована гравю­рами.

Конечно, я понимал, что рисовать «Калевалу», сидя в Москве, отнюдь не лучшее решение. Я считал, что мне следует вести приблизительно такой же образ жизни, какой вел раньше, в Соломенном. То есть дол­жен заниматься физическим трудом, ходить по дерев­ням, бегать на лыжах, косить сено, выращивать кар­тошку — словом, делать то, что может помочь мне войти в круг древних представлений об окружающем мире. И тогда я построил себе маленький домик на Бараньем Берегу, рядом с Петрозаводском. В этом домике, едва только начался 1967 год, я сел за стол и начал рисо­вать новые иллюстрации к «Калевале».

Эта новая работа явилась, по сути, моей первой серьезной попыткой иллюстрировать «Калевалу», ибо на сей раз мне удалось, кажется, с большим тактом и глубиной проникнуть в мир и жизнь героев эпоса.

Я считал, что «Калевала» — книга таких драматиче­ских и лирических контрастов, что гравюры следует на­печатать достаточно темными на очень белом фоне. Мне хотелось добавить еще какую-нибудь краску, но какую именно, я тогда не знал. Позднее я решил, что лучше всего к белому и черному добавить красный цвет. Мне кажется, что такое сочетание цветов создает правиль­ное восприятие эмоционального настроя эпоса. И книга получилась именно такая.

В этой связи должен сказать, что работаю я очень медленно. Но художник, по-моему, и должен медленно работать. Пожалуй, за всю свою жизнь он может со­здать всего лишь четыре-пять подлинных творений, не больше. Ведь каждое произведение, которе сам автор ценит, требует огромного заряда энергии, какой-то час­ти жизни. В этом отношении я придерживаюсь тради­ций старого русского искусства. Александр Иванов, на­пример, писал одну свою картину 21 год, профессор Йордан 18 лет писал копию с картины Рафаэля. Для меня они являются путеводными звездами, примером для подражания.

Сначала я сделал эскизы по всем темам «Калева­лы». Затем развесил их у себя в мастерской в том по­рядке, в каком они должны печататься в книге. Каж­дый день я разглядывал их, снимал те, которые каза­лись хуже, и рисовал заново. Когда работа подошла к концу, эскизы висели по всем стенам. Затем я начал резать гравюры. Кстати, считаю, что современный ху­дожник сам должен уметь вырезать гравюры, а не по­ручать их изготовление кому-то другому. Поскольку гравирование — очень долгая и трудоемкая стадия ра­боты, у меня на нее ушло около пяти лет. И вот спустя семь лет, в 1974 году, новые иллюстрации к «Калевале» были готовы, На эту работу потребовалось, таким обра­зом, столько же времени, что и в первый раз.

Работая над новыми иллюстрациями к «Калевале», я изъездил вдоль и поперек всю обширную террито­рию Русского Севера — Ладогу, Онего, Баренцево мо­ре, реку Онегу, Кольский полуостров и Канин Нос, ле­са и тундру. Всюду я старался высмотреть все, что со­хранилось от старого уклада жизни, от традиционной материальной культуры. Особенно большое значение имели для меня две поездки в Финляндию, благодаря которым я смог увидеть в музеях собрания финской ма­териальной культуры. Там мне подарили много пре­красных изданий по этнографии и народному искусст­ву. Кроме того, я все время всматривался в людей, в их лица, внимательно рассматривал пейзажи Финлян­дии.

Вот такая основа была у меня при работе над «Калевалой».

В заключение могу сказать, что я считаю себя счаст­ливым человеком, потому что нашел в своей жизни произведение, которое полюбил и которое соответству­ет моим представлениям о правде, справедливости, по­этичности и красоте. Я очень желал бы, чтобы судьба дала мне возможность и в третий раз иллюстрировать «Калевалу»».

После того состоявшегося десять лет назад нашего разговора Мюд Мечев стал еще более известен в Суо­ми. Его работы демонстрировались на финляндских выставках. Последняя выставка «Иллюстрации к хро­нике Нестора»[13] состоялась в Хельсинки в 1989 году. А в 1988 году Мюд Мечев был избран членом-коррес­пондентом Академии художеств СССР.

В последние годы Мечев, наряду с основной работой в изобразительном искусстве, всерьез занялся также литературой, реализуя таким образом мечту молодости. В 1987 году журнал «Север» опубликовал один рассказ Мюда Мечева — прекрасный образец его писательского дарования, а в 1989 году в издательстве «Карелия» вы­шла его книга «Портрет героя» о жизни подростка в Москве в годы войны.