Этюды о карельской культуре

В моем знакомстве с литературной жизнью респуб­лики было много случайного. Ведь я приезжал в Каре­лию как языковед, и цели у меня были соответствую­щие. Однако мне удалось познакомиться со многими наиболее известными здешними писателями и даже по­дружиться с некоторыми из них, главным образом, с пишущими на финском языке. Вполне естественно, что большинство этих писателей оказались выходцами из северной Карелии, поскольку северно-карельские гово­ры очень близки к финскому литературному языку. Более того, почти все они принадлежат к тому поколе­нию, которое получило школьное образование на фин­ском языке.

Литераторов республики объединяет Союз писате­лей. Приблизительно треть членов Союза, насчитываю­щего около пятидесяти человек, пишут по-фински. Союз издает два журнала: «Север» на русском и «Пуналиппу» (с 1990 года — «Карелия») на финском язы­ках. Правда, в «Севере» печатаются, кроме произведений русских писателей, также переводы произведений фин­ских писателей Карелии и даже Финляндии. Вообще, журнал «Север» следит за финляндской, а отчасти и за скандинавской литературой.

«ПУНАЛИППУ» («КАРЕЛИЯ») И «КИПИНЯ»

История ежемесячника «Пуналиппу» довольно слож­ная. Журнал живет давними традициями. Не углубля­ясь в истоки этих традиций, отметим лишь, что его предшественником был журнал «Ринтама» («Фронт»), который начал выходить с 1932 года как продолжатель журнала «Пунакантеле» («Красное кантеле»). Редак­тором «Рингама» был Урхо Руханен. С середины 1930-х годов положение журнала резко ухудшилось, п в октябре 1937 года он вообще был закрыт. Вместо него был основан в 1938 году журнал «Карелия», ко­торый печатался не на финском, а на карельском язы­ке, составленном в начале 1930-х годов в основном на базе тверских диалектов и латинского алфавита; впро­чем, в 1937 году карельская письменность была переве­дена на русский алфавит, то есть на кириллицу. Жизнь «Карелии» оказалась короткой: в 1940 году вы­шли четыре последних номера журнала. В конце 1940 года появился журнал «Пуналиппу», причем опять вернулись к финскому языку. С тех пор «Пуналиппу» («Красное знамя») выходит системати­чески.

Наряду с художественной прозой и поэзией в «Пу­налиппу» печатаются также актуальные публицистиче­ские очерки и репортажи, а в последнее время журнал все чаще радует читателей и научно-популярными статьями на самые разные темы, касающиеся, напри­мер, литературоведения, фольклористики, краеведения, языковых проблем и т. д. Многие научные работники Советской Карелии публикуют в «Пуналиппу» статьи, которые с интересом читаются не только в Карелии, но и в других краях света, в том числе в Финляндии. В числе авторов особенно хочу отметить Эйно Карху, Майю Пахомову, Эйно Киуру, Унелму Конкка, Нину Лавонен и Сантру Степанову.

Особенно сильно изменился «Пуналиппу» в послед­ние годы — соответственно духу и требованиям време­ни. Один из номеров журнала за 1987 год был посвя­щен, например, проблемам ингерманландских финнов; он заметно поднял профессиональный уровень издания и его популярность. Большая часть тиража поступает к нам, в Суоми, в Советском Союзе журнал читают главным образом в Карелии, однако немало читателей живет также в Ленинградской области и в Эстонии. В 1990 году журнал был переименован и стал назы­ваться «Карелия».

Главным редактором «Пуналиппу» с 1982 по 1988 год работал Калле Ранта, который до этого около десяти лет был заместителем редактора, а членом ред­коллегии он являлся с 1967 года.

Вообще Калле Ранта — личность колоритная. В 1932 году он вместе со своим дядей и двумя старши­ми братьями приехал в Карелию из Канады. Дядю старшего брата в 1935 году арестовали, и судьба их неизвестна. В 1939 году, когда Калле было уже 20 лет, его призвали на военную службу. Во время «зимней войны» он находился в армии Куусинена, затем служил в 71-й дивизии, состоявшей главным образом из финнов и карел. В 1941 году Калле Ранта участвовал в боях и прошел путь отступления от Вяртсиля до Повенца. Осенью 1944 года его перевели на Балтийский флот, где он служил переводчиком, а затем, вплоть до 1949 года, офицером для связи в Турку и Хельсинки.

Ранта хотел остаться на военной службе, даже по­просился в военную академию, но из этой затеи ничего не получилось: в то время финнов и карел вместе с дру­гими «неблагонадежными элементами» увольняли из Советской Армии.

Калле Ранта пошел работать в редакцию газеты «Тотуус», но уже в 1951 году, по распоряжению Моск­вы, из редакции были уволены все финны, в том числе и Калле Ранта. Через некоторое время положение нор­мализовалось, и он снова вернулся в газету, получив­шую новое название — «Неувосто-Карьяла». До своего прихода в «Пуналиппу» Ранта поработал еще на Ка­рельском телевидении и корреспондентом ТАСС в Фин­ляндии.

В начале 1989 года главным редактором «Пуналип­пу» стала Галина Пронина, которая долгое время вхо­дила в состав редколлегии. Родилась Галина Пронина в 1949 году в Финляндии.

Несколько лет назад в журнале появился молодеж­ный отдел «Тандем». Ведет его Сантери Пакканен. Финн-ингерманландец по происхождению, он в 1977 го­ду окончил отделение финского языка и литературы Петрозаводского университета, сразу после учебы пора­ботал преподавателем на этом же отделении, а в 1979 году пришел в редакцию «Пуналиппу». Сначала Пакканен работал в отделе прозы, возглавляемом Ортьё Степановым, затем заведовал отделом перево­дов, отделом прозы и наконец взял на себя «Тандем».

Образцы литературного творчества Сантери Пакканена публиковались в «Пуналиппу». В 1988 году в Ка­релии было образовано республиканское отделение

Ингерманландского союза и Пакканена[9] избрали его председателем

В журнале «Пуналиппу» много лет существовал дет­ский отдел. Однако публиковавшиеся в нем произведе­ния не очень доходили до юных читателей. И тогда бы­ло решено, что республике необходим специальный дет­ский журнал на финском языке. Особенно энергично эту идею поддержали Я. Ругоев и другие деятели из Союза писателей Карелии. В Москву, в ЦК КПСС, по­шло ходатайство об издании нового журнала для детей. И разрешение было получено. Журнал назвали «Кипиня» («Искорка»). На должность главного редактора был переведен из состава редакции «Пуналиппу» Вик­тор Хусу[10].

Первый номер «Кипиня» появился в августе 1986 го­да. С тех пор журнал регулярно, раз в месяц, выходит на 24 многоцветных страницах; значительная часть ти­ража направляется к нам, в Суоми, а также в Эстонию и Ленинградскую область, где журнал выписывают мно­гие ингерманландские семьи.

КОНДРАТАМ МИКИН АНТТИ ИЗ ЛУУСАЛМИ

В литературной жизни Карелии на протяжении мно­гих десятилетий ведущую роль играл Антти Николаевич Тимонен. Родился он 1 мая 1915 года в деревне Луусалми, что располагалась на удивительно красивом мес­те — у пролива между озерами Среднее и Нижнее Куйтто. Во времена детства Антти Тимонена в деревне было 22 дома, большинство хозяев этих домов вели свое на­чало из рода Тимоненов. Старой Луусалми больше не существует — деревня сгорела во время войны. На про­тивоположном берегу пролива позднее был построен поселок леспромхоза, унаследовавший название дерев­ни. В этом поселке проживает около 5000 жителей раз­ных национальностей: русские, украинцы, карелы и другие.

Отца Антти Тимонена звали Кондратан Микки, или Кондратов Николай, по-карельски его фамилия была Тимони, по-русски — Тимофеев. Когда началась первая мировая война, он ушел на финляндскую сторону ко­робейничать, надеясь, что поскольку финнов не берут в армию, то и его не тронут. Но русские жандармы схватили царского подданного Микки Тимонена в Вилппуле, где он занимался, по примеру своего отца Кон­драта, разносной торговлей. Николаю Кондратьевичу пришлось отправиться на фронт, где он погиб в 1916 году.

Сам Кондрат происходил из рода Ойттиненов. Ант­ти Тимонен полагал, что первым жителем деревни Луу­салми был родоначальник рода Ойттиненов. Рассказы­вают, что свой дом он поставил у подножия скалы, ко­торую так и называют скалой Ойттинена. Мать Антти Тимонена, Олка, или Олиска, как по линии своей ма­тери, так и по линии отца приходилась родственницей ухтинским Хауриненам. Ее дед и бабка были родом из Ухты. Поженившись, они поселились в 20 верстах от Ухты и в 13 от Луусалми на берегу залива Каклалакша. Бабушка Тоарие, «каклалакшинская бабка», знала много сказок, умела причитывать и заговаривать; она могла, совершая свои колдовские дела, доводить себя до исступления, даже до транса, и «прыгать как беше­ная». К ней обращались за помощью в случаях тяжелой болезни.

Ранние детские годы Антти Тимонена проходили очень трудно. Когда весть о гибели отца пришла в «Контратту», то есть в дом деда Кондрата, где жила и семья Микки, дед выгнал из дома невестку вместе с ребенком. Чтобы как-то прокормиться, Олка пошла на строительство Мурманской железной дороги пилить лес. А маленького Антти взяла к себе повивальная баб­ка Онттиха, то есть жена Онтто, которая принимала роды у его матери в хлеву Контратты. Ведь в Карелии «бабка» считалась как бы второй матерью, она должна была всю жизнь заботиться о своих подопечных, кото­рым помогла появиться на белый свет. Так поступила и Онттиха, одна из беднейших жительниц Луусалми, которая жила вдвоем с мужем в своем домишке: их собственные дети уже покинули родительский дом. Онттихе то и дело приходилось попрошайничать. С этим занятием было связано одно из наиболее ран­них воспоминаний Антти Тимонена, Как-то Онттиха пришла домой ликующая и объявила мальчику, что теперь-то они попируют. Поводом для радости оказался целый каравай хлеба, который дал ей какой-то добрый человек. Бабка раскрошила хлеб в чугунок с водой, и ведь день они лакомились тюрей.

От Онттихи мальчика взяли к себе в Каклалакшу родители матери, туда и сама Олка вернулась с Мурманки весной 1918 года. В январе 1922 года Олка с сы­ном, как и многие другие карелы, ушли в Финляндию. Там, в Пялькяне, Олка стала батрачкой в крестьянском хозяйстве Лемола. Антти вскоре пошел учиться в на­родную школу. У Антти остались очень теплые воспо­минания о семье Лемола и о своем первом учителе. Позднее во время поездок в Финляндию он всегда с удовольствием встречался с этими людьми.

В Пялькяне Олка с сыном прожила до конца 1925 года. Вернувшись в Карелию, Антти полгода хо­дил в Ухте в начальную школу, где преподавание ве­лось на финском языке. В 1926 году Антти перебрался в родную Луусалму и пошел работать возчиком. Одно­временно он продолжал учиться и в 1929 году поступил в Петрозаводский педагогический техникум.

Из давних воспоминаний, связанных с деревней Луусалмой, писатель Антти Тимонен черпал материал для своих произведений. Особенностью деревни явля­лась ее изолированность от внешнего мира: из Луусалми не было никакой дороги в Ухту — центр всей окру­ги. Только тропа соединяла луусалмцев с деревней Хайколой. В основном путешествовали по озерам: в летнюю пору по открытой воде шли на лодке, зимой — по льду на лошади. Если надо было попасть в Ухту, ехали по Среднему Куйтто, Верхнему Куйтто и попада­ли в Вокнаволок, а по реке Кеми ходили даже в Кемь, к Белому морю. Главной же достопримечательностью в Луусалми был пролив, расположенный чуть ниже де­ревни. Этот пролив не замерзал круглый год, и ранней весной на нем отдыхали стаи лебедей. Тогда весь про­лив делался белым от лебедей и воздух оглашали их клики. Птиц нельзя было пугать ни шутки ради, ни всерьез. Если кто-нибудь пришлый нарушал этот за­прет, в деревне ему уже бесполезно было просить ноч­лега.

В Луусалми в соседней деревне Нурмилахте, 12 домов которой стояли на берегу Нижнего Куйтто, от­мечался общий храмовый праздник Похротша, то есть день Успения Богородицы. Этот праздник приходился на удобное время — 15 (28) августа, когда урожай уже убран с полей и было что подать на стол.

Начало творческого пути Антти Тимонена, как, впрочем, и многих других писателей Советской Каре­лии, было положено в Петрозаводском педагогическом техникуме, где преподавание велось на финском языке. В этом техникуме Антти учился в 1929-1932 годах. Осенью 1930 года преподаватель финского языка Урхо Туурала дал учащимся задание написать сочинение о каком-нибудь событии, происшедшем во время лет­них каникул. Антти написал о том, как в Луусалми при­езжал человек, чтобы провести собрание по организа­ции колхоза, и как его хотели убить. Туурала назвал сочинение Антти Тимонена лучшим, прочитал его вслух всей группе, однако автору не вернул. Напротив, подо­звав к себе Антти, Туурала начал критиковать: это предложение корявое, вот это еще хуже и т. д. Антти удивился, слушая замечания, — ведь сам учитель только что хвалил сочинение. «Да, — объяснил Туурала, — для сочинения работа неплохая, но для печати не годится».

В апреле следующего года в издании петрозаводско­го литературного кружка «Пунакантеле» был напечатан рассказ 16-летнего студента «Разоблачил своего отца». Для Антти Тимонена это было радостное событие, и с той поры он начал все свободное время посвящать писательству, причем в таком темпе, что за неделю из-под его пера вышли семь рассказов. Правда, ни один из них не был опубликован, что позднее и сам Антти Ти­монен считал вполне справедливым. А своего наставни­ка Урхо Тууралу он вспоминал добрым словом. Умер Урхо во время войны в Беломорске — так же, как и его жена, известная писательница Хильда Тихля.

Дополнительный стимул для литературных занятий Антти Тимонен получил, когда его пригласили рабо­тать вечерами, после учебных занятий, на радио — гото­вить 10-15-минутные «карельские байки», которые пе­редавались в эфир 4-5 раз в неделю. Эти «байки» бы­ли то переводами и переложениями заметок из финских газет — русским языком он тогда еще владел плохо, — а то и просто пересказами его собственных рассказов, которые он писал, в основном, по-фински, но иногда были и рассказы, написанные им на родном луусалминском говоре карельского языка. Позднее Антти Тимонен отобрал из своих «радиобаек» 14 лучших в сборник, ко­торый в 1933 году вышел в свет под названием «Аэро­план» и стал, как известно, первой книгой, написанной на северно-карельском диалекте.

Осенью 1932 года, после окончания техникума, Антти Тимонен поступил работать в редакцию финского радио, а затем перешел в газету. В 1935-1937 годах он преподавал финский язык и литературу в Кончезерской школе, затем снова стал газетчиком и много писал: ре­портажи, рассказы и даже стихи. Его произведения пе­чатались в таких ленинградских молодежных изданиях, как «Нуори Каарти» («Молодая гвардия») и «Кипиня» («Искорка»). В пионерской газете «Кипиня» Антти Тимонен в 1935 году заведовал отделом Каре­лии.

В «зимнюю войну» он воевал на Кухмоском направ­лении, выполняя обязанности переводчика. После вой­ны работал корреспондентом газеты «Тотуус» по Тунгудскому и Беломорскому районам, а начиная с лета 1941 и вплоть до декабря 1947 года снова находился в армии. Сначала Тимонен служил в полковой разведке на Ухтинском участке фронта, а в апреле 1942 года был переведен на Масельгский участок для ведения полити­ческой работы в финских войсках. Он должен был аги­тировать солдат противника, находившихся на передо­вой, пользуясь первое время рупором, а затем появи­лась и радиоустановка с динамиками. Антти Тимонен писал также тексты листовок, которые разбрасывались с самолета над расположением финских частей. Прихо­дилось ему участвовать и в допросах военнопленных» расспрашивая солдат об их политических взглядах и дея­тельности, тогда как второй участник допроса выяснял военные дела. Штаб Масельгского участка размещался в новом поселке лесопункта Айталампи.

Пережитое на войне и дневниковые записи послужи­ли основой для повестей «Песнь автоматов» и «От Ка­релии до Карпат», которые вышли в свет соответствен­но в 1944 и 1948 годах. Затем Антти Николаевич выпу­стил еще десяток книг, в том числе повесть «Освещен­ные берега» (на финском языке издана в 1950 году) и «В заливе ветров» (1953), романы «Родными тропами» (1958), «Мы — карелы» (1971), «Жители заброшенной деревни» (1977) и др. Кроме того, он написал пьесы «Примешь ли меня, земля карельская?» (премьера со­стоялась в 1969 году) и «После бури» (1977), а также публиковал в разных журналах и сборниках путевые очерки, рассказы, статьи. В 1958 году, например, от­дельной книжкой был издан его очерк о композиторе Калле Раутио.

Произведения Антти Тимонена написаны добротным финским литературным языком, сдобренным местными словами и выражениями. И в то же время в книге «Мы — карелы», диалоги которой в целом соблюдают нормы диалекта ухтинских карел, писатель умышленно приближал карельскую речь к финской, старался избе­гать чересчур непривычных финскому читателю карель­ских слов. Вообще, роман «Мы — карелы» можно по праву назвать главной книгой Антти Тимонена. Мате­риал для нее он собирал уже в 1957 году, писать начал в 1964, а закончил рукопись романа только летом 1969 года.

Действие романа «Жители заброшенной деревни» происходит тоже в северной Карелии. Как видно из самого названия книги, речь в ней идет о людях из глу­хой, затерявшейся в лесах деревни, о их судьбах и дальнейшем жизненном пути после того как они поки­нули родные места.

И последний роман Антти Тимонена «Солнце на всех одно», который он завершал уже будучи тяжело больным и который был издан в 1983 году, отразил та­кие примеры финско-советского экономического сотруд­ничества, как строительство атомной электростанции в Ловиисе, поселка Пяозерский, Туломской ГЭС, про­кладка газопровода и др. Роман заканчивается карти­ной строительства первой очереди города горняков Кос­томукши. Многие действующие лица этого произведе­ния легко узнаются: так, прототипом газетчика Тимо­феева является сам автор, а за образом Романа Леонть­евича Павлова стоит Павел Романович Леонтьев, уро­женец деревни Регозеро.

В 1980-х годах Антти Тимонен написал цикл воспо­минаний, которые вышли в 1985 отдельной книгой «Война, мир, дружба». В работе над мемуарами он опи­рался прежде всего на свой личный архив. При всей фрагментарности воспоминаний книга содержит много интересных фактов и эпизодов.

Как национальный писатель Антти Тимонен широко известен и в Советском Союзе, и за его пределами, осо­бенно в Финляндии. Наибольший успех среди совет­ских читателей выпал на долю романа «Мы — карелы», переведенного на русский язык петрозаводским поэтом Тайсто Сумманеном. Вообще все произведения Антти Тимонена, за исключением только его первой книжки «Аэроплан», издавались также на русском языке, а не­которые и на других языках, например на эстонском, латышском, мордовском, украинском.

В литературной жизни Карелии Антти Николаевич Тимонен был одним из ведущих деятелей. После демо­билизации из армии он работал секретарем Союза пи­сателей Карелии, а затем председателем правления.[11]

Во многих культурных начинаниях, в которых Антти Тимонен выступал обычно одним из наиболее энергич­ных организаторов, самое деятельное участие принима­ла также его жена Элина. Элина Тимонен родилась 18 сентября 1916 года в семье ингерманландцев Иды и Тахво Покки в деревне Мустила Лембаловского прихо­да. У себя в деревне Элина проучилась пять лет, седь­мой класс закончила в Ленинградской школе для детей железнодорожников-финнов, после чего поступила в Васильеостровское педагогическое училище. Окон­чив его, она три года учительствовала в Ингерманлан­дии, а в 1937 году приехала в Петрозаводск, чтобы учиться в педагогическом институте на отделении рус­ского языка и литературы. В 1940 году в Петрозаводске был открыт университет, и Элина перешла туда. Однако через год учебу прервала война. Были оборонительные работы, потом началась эвакуация. Но эвакуироваться не удалось, так как осенние бури в конце концов при­гнали набитую людьми баржу к шелтозерскому берегу, где ее уже встретили финские солдаты. Несмотря на до­просы и попытки заставить Элину отказаться от своих убеждений, она осталась верна им. За это ее отправили в феврале 1943 года в концлагерь, находившийся в де­ревне Колвасозеро, около Ребол, и там она пробыла до конца военных действий. Свои воспоминания Элина Ти­монен опубликовала в 1989 году в журнале «Пуналипку» под названием «Мрачные годы».

Еще в довоенное время Элина заинтересовалась ка­рельской духовной культурой. Особенно глубокое впе­чатление произвела на нее Мари Ремшу (1861-1943), дочь знаменитой сказительницы Мауры Марттини из де­ревни Каменное Озеро. В послевоенные годы Элина Тимонен неутомимо путешествовала по северным ка­рельским деревням и успела записать многих последних рунопевцев и сказителей. Часть собранного ею материа­ла хранится в архиве и фонотеке Института ЯЛИ, где она в свое время трудилась. Некоторые тексты, запи­санные Элиной Тимонен, опубликованы: например, около десяти рун вошло в сборник «Карельские эпиче­ские песни», составленный В. Я. Евсеевым, и полдесят­ка — в 1-й том составленной Евсеевым же книги «Руны карельского народа», кроме того, двенадцать ее текстов были включены в сборник северно-карельских сказок (1963), причем большинство текстов записаны от Марии Михеевой (1884-1969), уроженки деревни Алаярви. Кстати, от этой прекрасной сказительницы Э. Тимонен записала более ста сказок. Сборник избранных сказок в переводе на финский язык она издала в 1951 году под названием «Карельские народные сказки».

Собирая фольклорный материал, Элина Тимонен в то же время интересовалась личностью сказителей, их родословной, биографией, условиями жизни. Эти сведе­ния она публиковала в виде коротких статей в «Неувосто-Карьяла» и «Пуналиппу». При поддержке Тайсто Сумманена, Элина Тимонен составила на основе этих публикаций и некоторых дополнений книгу очерков «Живут среди народа руны», которая вышла в свет двумя изданиями — в 1979 и 1984 годах. Многие герои очерков являются потомками известных рунопевческих династий, уроженцами небольшого района Вокнаволок — Ухта — Кондока. Это Татьяна Перттунен из Ладвозера, Мари Ремшу и Еуки Хямяляйнен из Камен­ного Озера, Мария Михеева из Алаярви, Александра Артемьева из Тетриниеми. И только несколько извест­ных рунопевцев выросли на дальних окраинах этого пе­сенного края — например, Александра Карельская в Ногеусе и Фекла Архипова в Оланге. Элина Тимонен очень тепло рассказывает о собирателях, что приходили к сказителям, и такие сведения, подобно проблескам, озаряют жизнь этих выдающихся личностей. Несомнен­ную ценность представляют собой также образцы уст­ной поэзии (руны, ёйги, пословицы, загадки, сказки), которые органично вкраплены автором в жизнеописа­ния своих рассказчиков.

По инициативе Элины Тимонен и на основе ее сце­нария Петрозаводское телевидение сделало получасо­вой фильм на финском языке «Еще поются песни», премьера которого состоялась 29 ноября 1975 года.

Э. Тимонен занималась также переводами. Особенно много она переводила детских книг с русского на фин­ский.

При всей увлеченности карельскими делами, Элина Тимонен не забывала о своей ингерманландской родине, о красочности родного языка, о богатом культурном на­следии своего народа. Доказательством этого может служить обширный сборник пословиц и загадок, запи­санных Элиной Тимонен главным образоги от своего от­ца, Тахво Пекки. С разрешения Элины Тимонен я вклю­чил материал этого ее сборника в мою книжку «Ингер­манландские пословицы и загадки», которую издал в 1978 году. Элина Тахвовна Тимонен умерла 30 октяб­ря 1985 года.

ПАТРИОТ КОСТОМУКШИ

Яакко (Яков Васильевич) Ругоев родился 15 апреля 1918 года в маленькой деревушке Суоярви, входившей в состав Костомукшского гнезда деревень. Все его твор­чество — стихи, романы, рассказы, очерки — неразрывно связано с родным краем и событиями его собственной жизни. Без знания всего этого трудно понять реальную основу произведений Я. Ругоева, как, впрочем, и дру­гих карельских писателей, правильно осмыслить их идейное содержание, увидеть органичную связь языка и стиля с карельской народной речью. Поэтому вполне уместно будет рассказать читателю о «роде-племени» Яакко Ругоева, о его родине, о его жизненном и писа­тельском пути.

У Яакко Ругоева крепкие Костомукшские корни. По линии отца он происходит из рода Ругоевых, или Руханенов (возможно Рюхяненов), по материнской линии связан с Пекшуевыми, или Пёкшунеными. Предки обо­их родов, согласно преданию, пришли из Саво (область в южной части Финляндии, западнее северного Приладожья). Оттуда же, из Саво, пришел сюда предок треть­его великого Костомукшского рода — рода Ватаненов. Носителей прочих фамилий было немного, и они, как правило, вели свою родословную от того или иного быв­шего примака. Однако первыми насельниками края, по смутным, правда, преданиям, были лопари. Следы их сохранились, в частности, и в местной топонимике. Уже само название «Костомукша» («Костамус» или «Костомус», как именуют прежнее селение его бывшие жите­ли) происходит из саамского языка.

Дед Яакко Ругоева Тимо в конце прошлого века пе­реселился со своей семьей из Костомукши на берег озе­ра Суоярви и построил дом на безымянном полуостро­ве. Потом этот полуостров стали называть Тимонниеми, по имени первого обитателя. Дед Тимо был женат на Окахвие из Бабьей Губы, вероятнее всего из Ехримянваары. «Вообще-то из Ерхимянваары вышло немало ли­тературно одаренных людей», — сказал в беседе со мной Яакко Ругоев. И действительно, оттуда был ро­дом, например, мой хороший друг и бескорыстный по­мощник в моих карельских изысканиях Вилхо Юриноя, или, по-карельски, Ехримяйнен Васселей (1901 -1956), там же родился в 1904 году Ийво Никутьев, видный журналист и писатель Советской Карелии 1930-х го­дов, из творчества которого наиболее, пожалуй, извест­ной была новелла «Марфа», написанная на карельском языке, да еще Микко Ляхдекуннас (Никутьев), который выпустил по крайней мере одну книгу стихов. «Может, через бабку Окахвие и мне тоже передалась эта ехримянваарская тяга к писательству», — размышлял Яакко Ругоев.

Сыновья Тимо Ругоева обзавелись семьями и постро­или свои дома там же, на Тимонниеми, причем сели­лись попарно. Один дом поставили для старшего из братьев Акима и младшего Николая, второй — для Васселея (отца Яакко Ругоева) с Макарием, а избу ста­рого Тимо перестроили в хоромы для братьев Ортьё и Симаны.

Акима был усердным торговцем. Он много раз хо­дил в Финляндию коробейничать, даже какое-то время держал свою лавку в Кемиё, в местечке со шведскоязычным населением. Жену себе он взял из карельской де­ревни Вуокинсалми, что у самой границы. Его жена Анни приходилась родной сестрой Домне Хуовинен, ко­торая вышла замуж на финляндскую сторону и кото­рая у нас в Финляндии прославилась как хороший зна­ток народных традиций и фольклора.

Николай, напарник Акимы по отделению от отчего дома, был одаренным, разносторонне развитым челове­ком. О перипетиях его жизненного пути надо бы напи­сать книгу, рассуждал Яакко. Николай бойко говорил по-фински и по-русски, знал довольно неплохо швед­ский, который выучил еще подростком в Кемиё, помо­гая Акиму в его торговых делах, и английский языки, хотя всего только один год учился в школе Минина в Кимасозере. У него был удивительно, красивый почерк. Вообще Николай отличался большой душевной чут­костью и умом. И к тому же внешне он был очень красив.

В родном доме Яакко тоже было двое хозяев — Васселей и Макарие. Васселей родился в 1886-м, в «старый Новый год», но в паспорте, полученном уже в советское время, записали 1887 год. Женился он на Окахвие Пекшуевой из Суоярви. Яакко у них был первым сыном. А всего детей было семеро, из них три дочери умерли в детском возрасте. Да и сам Васселей ушел из жизни, когда дети были еще малолетние.

Женой у Макарие была Окку из Кенттиярви, дочь келловаарского Хуотари, сына Омоссу. В послевоенные годы Яакко записал от Окку, или «Макариевой дяди­ны», много рассказов о старине. И о том, как жених привез ее в Суоярви.

Дом для Васселея с Макарием только что построи­ли, и мужчины приступили к строительству бани. Сам Макарие в эти дни находился на празднике в Кентти­ярви. А был такой обычай: если с праздника возвраща­лись с невестой, то уже на ближних озерах полагалось стрелять из ружья в воздух. И вот с озера Пуаппалинъярви послышалась ружейная пальба. Всякий раз, ког­да доносился звук выстрела, мужчины отвечали на него ударами больших деревянных колотушек. Они сразу догадались, что это Макарие везет молодуху. Окахвие, жена Васселея, свадебные обычаи знала: она набрала ячменя в решето и, как только Макарие и Окку подо­шли к крыльцу, осыпала их зерном.

В доме обе семьи жили общим хозяйством. Но уже с самого начала дом был построен на две половины, и каждая из них имела одинаковые жилые помещения, печи и все прочее. Ума хватило заранее приготовиться к разделу, и вот однажды раздел действительно насту­пил.

У Васселея характер был вспыльчивый. Изнуритель­ная работа на строительстве Мурманской железной до­роги и напряженный труд новосела подкосили его здо­ровье, а недомогания сделали его еще более раздражи­тельным. Будучи к тому же значительно старше Макарие, он считал себя обязанным направлять дела брата и, видимо, слишком в этом усердствовал. А Макарие, напротив, был по натуре веселым и беззаботным. Это проявлялось, например, при поездках в Кемь за това­рами. В дороге собирались целые обозы в десятки, а то и в сотни подвод. Возчики в пути нередко менялись между собой лошадьми «баш на баш». Это было чем-то вроде азартной игры. Макарие, бывало, за одну поезд­ку по нескольку раз менял лошадей. Васселею такое дело, разумеется, не нравилось, потому что чаще всего Макарие оставался отнюдь не с лучшей лошадью, а то и вообще возвращался домой на загнанной кляче.

Раздел между братьями произошел следующим об­разом. «Мы сидели за столом, обедали, — рассказывал Яакко Ругоев. — Что сказал отец, я не расслышал, но словесная перепалка вспыхнула между братьями. На столе лежал непочатый круглый ржаной каравай. Дядя Макарие встал, взял хлеб и нож со стола и разрезал ка­равай посредине. Одну половину он протянул моему от­цу, вторую отдал Окку, своей жене. И сказал, что с этого дня «переходим на свой хлеба». Так произошел раздел. Но мы, дети, никогда не признавали этого раз­дела. У наших родителей хватило ума не навязывать свою волю детям. И дети всегда садились есть на той половине, на какой им хотелось, и спать ложились там, где хотели. У Окку с Макарием было пятеро сыно­вей, а нас, детей Окахвни и Васселея, было еще боль­ше. В лучшие времена под одной крышей носилось больше десятка сорванцов. Но я не помню случая, что­бы Окку побила ребенка или хотя бы крепко поругала».

Во время войны дом сгорел дотла, только труба да печь остались торчать на его месте. Но эта печь была так прочно сложена, что еще в послевоенные годы слу­жила косарям, приходившим сюда из Вокнаволока. Они пекли в ней хлеб и лосятину: продуктов не хватало, так что приходилось подстреливать лося. На склоне Куйккаваары у Костомукши добывали камень, который на­зывался «лийттакиви», из него клали печи. Этот сланец обладал таким свойством, что стоило новую печь не­сколько раз жарко протопить, как он оплавлялся и за­тягивал зазоры между плитками, так что под и стенки печи превращались в монолит.

Братья отца, Симана и Ортьё, как уже было сказа­но, перестроили дом деда Тимо. Симана вскоре принял старую веру и ушел в «старцы», так в этой вере он и умер.

Мать Яакко Ругоева, Окахвие, родилась в «троиц­кую пятницу» 1894 года, правда, в документах указан 1897 год. Родителями Окахвие были Ортьё, сын Микиты Пекшуева из Суоярви, и Ели, дочь Симаны Иевлева из деревни Алаярви.

Летом 1941 года Окахвие с младшими детьми при­шлось отправиться в эвакуацию. О том, как они жили после войны, Яакко рассказал следующее:

«Наша семья вернулась из эвакуации в Панозеро, по­ближе к дому, еще во время войны. Мама некоторое время работала на лесозаготовках, потом была стряпу­хой и даже ночным сторожем. Кроме того, вместе с дру­гими женщинами возила грузы на лодке по реке Кемь. Когда война кончилась, надо было решать: как жить дальше? У мамы хватало забот с моим младшим бра­том Ристо; младшей сестры Ауне уже не было — она заболела и умерла еще в 1943 году. Сразу после осво­бождения Петрозаводска сестру Ольгу отозвали из Шомбы, где она заведовала почтой, и назначили рабо­тать на Петрозаводском почтамте. Брат Николай еще служил в армии. У нас с женой был в Петрозаводске, на улице Урицкого, свой закуток, маленькая комнатуш­ка с плитой, и у нас уже был ребенок. Мама пожила немного вместе с нами, но потом заявила, что всем нам здесь тесно. И мы задумались, куда определить маму и Ристо. Узнали, что под Сортавалой пустует много до­мов. Вот мы и отправились искать подходящее место. Дня два кружили мы по предместьям Сортавалы, пото­му что мама век прожила в деревне и не хотела жить в городе. К тому же она мечтала завести корову. Когда началась война, она сдала свою корову государству. Ох, и походили мы тогда по окрестностям Сортавалы. Хватало там красивых мест, и дома стояли целехонь­кие. Есть возле самого города большой остров, к нему через пролив паром ходит. Раньше на острове, судя по всему, жили рабочие фанерной фабрики, но в конце по­селка уцелело и несколько крестьянских домов.

Строение, которое мы выбрали, больше походило на дачу, чем на жилье крестьянина. Позади него стеной возвышалась скала, которая вечером и ночью излучала накопленное за день тепло. Домик был построен перед самой войной. На усадьбе был разбит молодой сад — несколько яблонь и ягодные кусты. До залива — рукой подать, там плескалась рыба, по берегам лежали лод­ки, которые финнами были при уходе продырявлены. Одну из таких лодок мы и отремонтировали. Плита в до­ме отсутствовала, но я набрал кирпича у дороги и сло­жил плиту, хотя никогда раньше не приходилось этого делать. Тут мама и осталась жить. Потом к ней при­ехал из Калевальского района учившийся там мой брат Ристо. Через некоторое время и сестра Ольга переехала в Сортавалу. А когда демобилизовался Николай, он то­же поселился в Сортавале.

Мама навела на усадьбе полный порядок, и к 1958 году около дома вырос превосходный сад. Здесь не бывало губительных заморозков, потому что от скал исходило тепло. Умели же прежние хозяева выбрать ме­сто для дома! Я много раз в году приезжал к ма­ме, даже написал там многие главы «Сказания о каре­лах».

Брат Николай сначала работал киномехаником, а после женитьбы ушел на лыжную фабрику в Хелюлю, поскольку там был выше заработок, да и квартиру дали. Ристо после окончания электротехнического отде­ления Сортавальского сельскохозяйственного техникума несколько лет ремонтировал старые электростанции, строил ЛЭП. В 1958 году он утонул. После этого маме стало невмоготу оставаться на острове, и вместе с до­черью Ольгой она перебралась в город. Там, в Сортава­ле, мама и умерла 17 июля 1978 года».

Следует сказать немного также о сестрах Окахвии Ругоевой. Анни, одну из четырех сестер, в 1944 году судьба забросила вместе с детьми из Вокнаволока в Финляндию, где она поселилась в Варпайсъярви, и там в Селькяле до сих пор стоит ее домик. В Финляндии Анни взяла себе новую фамилию — Паяете. Теперь она большую часть времени проводит в муниципальном до­ме для престарелых в Варпайсъярви либо гостит у сво­их детей в Каяни и в Хельсинки. Другие сестры матери писателя живут в Карелии: Иро — в Костомукше, Варвана — в Кепе, Елена — в Вокнаволоке. Об этих трех своих тетях Яакко написал прекрасный поэтический триптих.

Тетя Иро записала для своего племянника более де­сятка тетрадок воспоминаний и размышлений о прожи­той жизни. Тетрадки исписаны плотно: старые люди привыкли беречь бумагу. Яакко и сам записал от тети немало рассказов о старых традициях.

Читать Яакко научился еще совсем маленьким. Де­ло в том, что к ним в деревню прислали финского крас­нодеревщика Урхо Ярвисало, чтобы он обучил грамоте суоярвских парней и девушек. Школу устроили в род­ном доме Яакко Ругоева. И хотя уроки были рассчитаны на взрослых, мальчик тоже многое усвоил. Учебных пособий «школа» почти не имела, а классной доской служила дверь сарая, на которой учитель писал буквы углем.

В настоящую школу Яакко пошел в 1927 году в Костомукше. До школы было семь километров пути, и Яакко нашел приют у тети Иро, которая вышла за­муж в Костомукшу. Но в этой школе не было второго класса, поэтому Яакко вместе с другим суоярвским мальчиком Юхо Ватаненом пришлось перейти в Кондокскую школу. В Кондоке учительствовала Насто Пекшуева, дочь «Маленького Ийваны» из Костомукши. Она окончила в Петрозаводске педагогическое училище, начала работать в Кондокской школе и вышла замуж за командира-пограничника.

Через год Яакко вернулся в Костомукшскую школу. Школьное здание здесь было хорошее и тут же, на Келлониеми, в старом доме Васселея Окахванайнена, рас­полагался интернат. Из учителей Яакко Ругоев особо запомнил Алексея Евсеева, который был родом из со­седней деревни Вонкаярви, а также Юхо Фокина из Сопосальми и его жену Палату Борисову.

Яакко еще не успел окончить начальную школу, как умер отец. Семья оказалась в тяжелом положении, и Яакко теперь мог посещать школу только по субботам. Учитель Алексей Евсеев понимал ого трудности и, что­бы помочь ему, задавал домашние уроки на целую не­делю.

Осенью 1932 года группа Костомукшских школьни­ков, пожелавших продолжать свою учебу, поступила в шестой класс Ухтинской школы. Школа в Ухте была особенная. Ее называли школой крестьянской молоде­жи. Наряду с общеобразовательными дисциплинами в ней обучали также столярному и слесарному делу, на­выкам земледелия и животноводства. Кроме того, уче­ники занимались рисованием и резьбой. Эти уроки вел хороший учитель, в прошлом столяр-краснодеревщик, финский красногвардеец Аатами Росси. В Финляндии ему пришлось после гражданской войны отсидеть во­семь лет в знаменитой Таммисаарской тюрьме, и там он научился, в частности, делать скрипки. Какие толь­ко вещи не изготовляли под его руководством ребята в школьной мастерской — от скрипок до лодок, на которых можно было спускаться даже по речным поро­гам.

Каждой весной школа устраивала аукцион учениче­ских работ. На этот своеобразный праздник собиралось много народу. Товар шел нарасхват. Вырученные день­ги школа использовала в основном на приобретение одежды и обуви для самых нуждающихся учеников. Однако существовало неписаное правило, согласно ко­торому каждый школьник мог за время учебы изгото­вить одну вещь для себя, любую, какую хотел, — лодку, скрипку или самопрялку. Яакко Ругоев изготовил даже две скрипки, а его товарищ, Пекка Пертту, сделал себе мандолину. У самого Датами Росси скрипка была час­тично склеена из узеньких можжевеловых планок; она, кстати, до сего дня хранится у его сына Пентти в Пет­розаводске и все еще в полном порядке.

Ухтинская школа имела также свое подсобное хо­зяйство — сорок породистых коров, полдесятка лоша­дей, сорок свиней. Так что школьный интернат питани­ем был полностью обеспечен. Учащиеся работали на по­лях, ухаживали за скотом. Взрослых работников было всего четыре-пять человек. Всем хозяйством заведовал Германии Люютинен, тоже бывший финский красно­гвардеец. О Люютинене многие писали, в частности М. Пирхонен написал о нем в «Пуналиппу» в 1978 го­ду. По сей день в Калевале можно услышать о нем не­мало всяких забавных историй. Но хозяйственник он был замечательный.

В Ухте существовала коммуна «Похъян поят» («Парни Севера»), которую основали бывшие участни­ки так называемого «сального бунта». Коммунары об­завелись трактором, который одалживали школе на вре­мя молотьбы. Прочие работы на школьных полях и по­косах выполнялись, в основном, на лошадях — с по­мощью конных сеялок, косилок и грабель. Лошади бы­ли хорошие, сильные. С весенними работами обычно управлялись за десять дней, корма убирали за пару не­дель. Скотный двор выглядел как дворец и был даже покрашен.

В 1932 году, когда Яакко Ругоев пришел в Ухту, в школе крестьянской молодежи было семь классов, но вскоре школа стала десятилеткой. Рядом построили трехэтажное здание — в нем открыли Ухтинское педа­гогическое училище с преподаванием на финском языке. Учащиеся обоих учебных заведений сотрудничали меж­ду собой во многих делах, вместе занимались в литера­турном, театральном и музыкальном кружках. Самое глубокое влияние на Яакко Ругоева оказал учитель Матти Пирхонен, уроженец деревни Кивиярви.

В 1936 году Яакко окончил девятый класс Ухтинской школы. Его материальное положение было настолько трудным, что надо было как можно быстрее приобрести какую-нибудь профессию. Он подал документы в Петро­заводский учительский институт и, получив от Ухтин­ского райкома комсомола несколько рублей на дорогу, поехал. «Приехал я в Петрозаводск, — вспоминал Яак­ко. — В то время педагогический институт находился на 3ареке, при нем был открыт финноязычный учительский институт с двухгодичным сроком обучения. В пединсти­туте же надо было учиться четыре года. Я поступил в учительский, чтобы побыстрее получить специаль­ность. Как раз в те годы на улице Ленина строилось новое здание для педагогического и учительского инсти­тутов. Позднее в этом здании разместился университет. К моему удивлению, я выдержал экзамены, хотя по-рус­ски почти совсем не умел говорить. И вообще тогда мало кто из нас, ухтинских парней, мог похвастаться знанием русского языка. Но правила грамматики у ме­ня крепко сидели в голове. А задачи по тригонометрии я решил благодаря зрительной памяти, хотя самой сути дела не понимал. Зато по остальным предметам знания у меня были приличные.

В нашем институте преподавание полагалось вести на финском языке, однако не все преподаватели вла­дели им. Например, курс западноевропейской литера­туры читал Михайлов, каждый месяц приезжавший на неделю из Ленинграда. Михайлов читал свои прекрас­ные лекции по-русски, и я сначала ничего не понимал. Один студент-ингерманландец, Юхо Корхонен, который совсем неплохо говорил по-русски, аккуратно конспек­тировал лекции Михайлова и позволял мне пользовать­ся его конспектами. Постепенно я научился говорить по-русски настолько, что первую экзаменационную сес­сию сдавал на русском языке. И тот же Михайлов по­ставил мне оценку «хорошо». Из преподавателей учи­тельского института мне более всего запомнились Ни­колай Яккола, Урхо Руханен и Борис Тяхти».

Летом 1937 года Ругоев вместе с несколькими дру­гими студентами отправился в фольклорную экспеди­цию собирать материалы по карельской традиционной культуре. Целый месяц он работал в деревнях Тунгудского и Ухтинского районов.

Первый курс учительского института Яакко Ругоев успел окончить еще на финском языке, но уже осенью 1937 года отделение перевели на карельский язык. Ругоев не захотел повторять уже пройденный курс и по­шел стажером в редакцию республиканской газеты «Пунайнен Карьяла». Однако газета на финском языке вскоре была закрыта, а вместо нее в январе 1938 года появилась газета на карельском языке под названием «Советская Карелия». Все сотрудники финской редак­ции вошли в новую карельскую редакцию, в том числе и Яакко Ругоев.

Осенью 1938 года Яакко Ругоев вернулся в учитель­ский институт, на второй курс отделения карельского языка.

«Подготовленных преподавателей карельского языка не было, — рассказывал Яакко. — У нас преподавал Н. А. Анисимов, который как раз составлял грамматику карельского языка. Так как до этого я уже писал для газеты по-фински и немного даже по-карельски, Ани­симов попросил меня помочь ему. Я стал обучать перво­курсников карельскому языку по указаниям Анисимо­ва, а сам учился на втором курсе. И когда я окончил институт, меня оставили в нем преподавать».

Но уже осенью 1939 года Ругоеву пришлось оста­вить преподавательскую работу — он был призван в ар­мию и отправлен на Дальний Восток. Однако через ме­сяц его вместе с другими молодыми карелами и финна­ми переправили оттуда на Карельский перешеек и на­значили в особый батальон связи в составе так называ­емой народной армии. Непосредственно в боевых дейст­виях советско-финской кампании их батальон не участ­вовал, тем не менее при выполнении заданий Яакко Ругоев дважды сильно застудился. После того как «зимняя война» кончилась и батальон перевели в Нов­город, Яакко тяжело заболел. В течение двух месяцев он лечился в госпитале и в военном санатории, после чего летом 1940 года был демобилизован и снят с воен­ного учета.

Устроиться на прежнюю работу в Петрозаводске бы­ло бы нетрудно, но Ругоева тянуло в родные края. Тем более что появилось и основание для этого. После окон­чания «зимней войны» была образована Карело-Фин­ская ССР, и как следствие — в школах вновь вводилось обучение на финском языке. Ругоев пошел на прием к наркому народного образования Инкери Лехтинену и попросил направить его преподавателем финского язы­ка и литературы в Ухтинскую среднюю школу. Прось­бу его удовлетворили, и Яакко Ругоев приехал в Ухту.

В Ухтинской средней школе в то время насчитыва­лось около тысячи учеников, и параллельных классов было по три-четыре. Поскольку педагогическое учили­ще переехало в Петрозаводск, его большое здание до­сталось школе, а в прежнем школьном здании размести­лись интернат и детский дом.

Летом 1941 года, в начале войны, Яакко Ругоев, не­смотря на освобождение от воинской службы, вступил в истребительный батальон, сформированный в Ухте.

В конце 1941 года ухтинский истребительный баталь­он объединили с партизанским отрядом «Красный пар­тизан». В составе этого отряда Ругоев прослужил до января 1943 года — сначала рядовым бойцом, потом ко­мандиром отделения. Много раз ходил он вместе с от­рядом за линию фронта, на оккупированную финнами территорию. Ругоев был дважды ранен: первый раз — на Кенттиярви в марте 1942 года, а второе ранение по­лучил чуть ли не в родной деревне, при переправе груп­пы партизан через порог Марикоски, где финны устро­или засаду. В перестрелке пуля вошла Яакко в плечо и застряла. Лишь через несколько недель, уже в гос­питале, она была удалена.

В госпитале, куда привезли Ругоева после первого ранения, находились на излечении раненые финские во­еннопленные, и он познакомился с одним из них.

«Однажды в кемском госпитале мне довелось позна­комиться с начальником финского гарнизона Юволакши. Хирург нашего госпиталя узнал, что я говорю по-фински, и попросил меня побыть переводчиком. Он ска­зал, что здесь лежит финский лейтенант, который отка­зывается от лечения. Лейтенанта звали Рейно Рекола. Его группа ходила с разведывательным заданием в сто­рону Ухты и столкнулась с нашими. В этой стычке лейтенант был тяжело ранен — пуля пробила ему лег­кое. Наши взяли раненого в плен и доставили в госпи­таль. Лейтенант лежал в отдельной маленькой комна­те. Я представился ему: меня, мол, зовут Яакко Ругоев, я учитель финского языка и литературы в Ухтинской школе. И еще сказал ему: «Главный врач попросил ме­ня побеседовать с вами и спросить, по какой причине вы отказываетесь от лечения и от пищи. Ваше состоя­ние очень серьезное. И если так будете продолжать, то долго не проживете». Он ответил: «Какой смысл про­должать эту жизнь, ведь вы сначала вылечите меня, а потом начнете пытать». Я сказал ему, что это неле­пый предрассудок. Потом я спросил, кто он и какое у него образование. Лейтенант ответил, что он учился на юридическом факультете Хельсинкского университе­та, а также в Германии. Дня два или три я ходил к не­му беседовать. Наконец он согласился на операцию и на лечение. Поскольку он был офицером, ему полагал­ся так называемый офицерский паек, в который поми­мо основного питания входили сигареты, галеты и кон­сервы. Но лейтенант отказался есть наши консервы. Я поинтересовался почему. Он сказал, что они имеют какой-то странный привкус, и он не может есть. Тогда я пообещал, что консервы заменят.

Как известно, на передовой велась и другая война. Например, над позициями противника разбрасывались листовки. В них печатались письма военнопленных, ад­ресованные в их родные края. Однажды мне в руки по­пала одна из таких листовок. В ней были напечатаны портрет Рейно Реколы и фотокопия его письма к мате­ри: «Я оказался в плену, меня вылечили, теперь я здо­ров и надеюсь, что мы встретимся после окончания войны».

В 1945 году, когда меня направили в качестве кор­респондента в Хельсинки на судебный процесс над фин­скими виновниками войны, я нашел в телефонном спра­вочнике номер телефона семьи Рекола. Отец лейтенанта был учителем в народной школе, жил он в пригороде. Я задумался: звонить или не звонить? И не позвонил».

И в партизанском отряде, когда выпадала свобод­ная минута, и в госпитале Яакко Ругоев прилежно пи­сал. Чаще всего это были зарисовки боев, но выходило из-под его пера и кое-что художественное — как в про­зе, так и в стихах. Некоторые из его произведений пе­чатались в газетах. В Политуправлении Карельского фронта приметили его, и в январе 1943 года Ругоев был отозван из партизанского отряда и назначен воен­ным корреспондентом выходившей в Беломорске финно­язычной республиканской газеты «Тотуус». Новая рабо­та предполагала выезды на передовую, беседы с участ­никами боев, сбор информации о бойцах, совершивших подвиги. Из этих рассказов и очерков, с помощью То­биаса Гуттари и заместителя редактора Эса Куусинена,

Яакко Ругоев вскоре подготовил небольшой сборник, который был отпечатан в Беломорской типографии на коричневой оберточной бумаге, ибо другой бумаги не было. Эта 75-страничная книжица получила весьма вы­разительное и актуальное для своего времени назва­ние — «Косто» («Месть») с подзаголовком «Очерки и рассказы о партизанском движении карело-финского на­рода». Свою первую книжку автор в настоящее время оценивает невысоко: «Теперь, когда прошли десятки лет, я думаю, что книжка получилась не ахти ка­кая».

Летом 1944 года Советская Армия начала наступле­ние на Карельском фронте. Военный корреспондент Яакко Ругоев прошел с боевыми частями от Медвежь­егорска почти до Петрозаводска. Ему удалось добрать­ся до города почти сразу после того, как финские вой­ска ушли из него.

После окончания военных действий на Карельском фронте Ругоев, хотя он и продолжал все еще числить­ся в армии, остался в «Тотуусе». Заведуя отделом культуры, он особенно много внимания уделял литера­турной странице газеты, разыскивал литераторов и просто пишущих, которых война разбросала кого куда.

Осенью 1945 года Яакко Ругоев был зачислен в группу советских корреспондентов, которую направи­ли в Хельсинки для освещения судебного процесса над финскими виновниками войны. Ругоев пробыл в Хель­синки до февраля 1946 года и только раз, перед Новым годом, съездил домой в Петрозаводск. Он сделал много записей об этом процессе, который, по его мнению, че­ресчур затянулся. У него, наряду с записями, хранятся также рисунки, сделанные им самим во время суда; в большинстве это портретные зарисовки (в частности, портреты Рюти и Таннера) — в молодые годы Яакко также увлекался рисованием. Его сообщения в газету были весьма лаконичны, так как корреспонденции при­ходилось передавать по телеграфу. Единственный раз­вернутый материал — очерк «Беглые зарисовки о поезд­ке в Финляндию» — был напечатан во втором выпуске альманаха «Пуналиппу» за 1946 год.

В отделе культуры газеты «Тотуус» Ругоев прорабо­тал до 1951 года. «Писал для газеты сам и других за­ставлял писать», — так охарактеризовал он свою работу. В 1946-1952 годах Ругоев вместе с другими писателя­ми Карелии подготовил к печати 18 выпусков альмана­ха «Пуналиппу». Затем «Пуналиппу» снова начал вы­ходить в виде журнала, и его первым редактором стал Яакко Ругоев. С тех пор Яакко неизменно входит в со­став редколлегии журнала и является одним из наибо­лее активных его авторов. Кроме того, он трижды из­бирался на пост председателя Союза писателей Каре­лии. Благодаря его инициативе и деятельному участию издавались сборники и антологии, при его поддержке, а нередко и под его редакцией выходили книги многих молодых авторов.

Сам Яакко Ругоев начал писать стихи и рассказы, еще будучи учеником Ухтинской школы. Некоторые свои рассказы и репортажи из школьной жизни иллю­стрировал рисунками. Кое-что у него было даже опуб­ликовано в журналах «Ринтама», «Кипиня» и «Нуори каарти», а также в ухтинской районной газете. Как-то во время летних каникул Яакко даже работал разъезд­ным корреспондентом ухтинской районной газеты. В те годы в Ухте местное радио вело передачи на фин­ском языке, в которых звучали и стихи старшеклассни­ка Яакко Ругоева.

Литературные занятия продолжались и в Петроза­водске, где увлечение Яакко Ругоева встретило под­держку преподавателей финского отделения учитель­ского института — Николая Яккола и Урхо Руханена,. а также сотрудников редакции «Пунайнен Карьяла» пи­сателей Эмели Парраса и Иво Никутьева. Работая в 1937-1938 годах стажером в газете «Пунайнен Карь­яла» он, между прочим, за свое стихотворение «Летчица Марина» получил премию в проведенном этой газетой литературном конкурсе.

Очень благотворным для развития писательского да­рования Яакко Ругоева оказался год после «зимней войны», проведенный в Ухте. «Ежедневные, продолжаю­щиеся день за днем контакты с народной жизнью, нето­ропливые наблюдения за привычками, речью и харак­терами людей — все это подталкивало меня к активным литературным занятиям. В ту зиму и весну я набросал начерно немало рассказов и стихотворений».

Первым произведением, которое Яакко Ругоевым бы­ло «по-писательски» доведено до конца, явился рассказ «Весна» о гражданской войне. Этот рассказ был напе­чатан в последнем номере «Пуналиппу» за 1941 год, вышедшем, когда уже началась война. С 1940 года ре­дактором журнала работал Армас Эйкия, а одним из от­делов заведовал однокашник Ругоева по учебе в учи­тельском институте Вейкко Эрвасти, которому и послал Яакко из Ухты целую пачку стихотворений и этот свой рассказ. Как-то еще до войны Ругоев приехал в Петро­заводск и зашел в редакцию «Пуналиппу». Там ему пришлось выслушать от главного редактора журнала Армаса Эйкия суровый приговор своим стихам. «Веро­ятно, он был прав, но такая критика меня крепко оше­ломила, и после этого я не посылал свои стихи в «Пуна­липпу». Но рассказ «Весна», видно, понравился Эйкия, и он одобрил его к печати». Этот первый свой «писа­тельский» рассказ Яакко Ругоев включил, правда с не­которой, по его словам, доработкой, в сборник расска­зов «На можжевеловой земле», вышедший на финском языке в 1964 году.

В творчестве Яакко Ругоева наиболее видное место занимает поэзия — оригинальная и переводная. В 1948 го­ду он выпустил свой первый поэтический сборник «Путь поколения», в который вошли стихи военных лет, про­никнутые боевым пафосом, но вместе с тем есть в книжке и несколько лирических стихов. Затем, в 1951 году, вышел сборник «Песни мира». Еще до его выхода Ругоев приступил к работе над большой эпиче­ской поэмой о жизни своего народа. Первая часть поэ­мы под названием «Ледоход» была издана в 1956, вто­рая, «Трудные годы», — в 1959 году. Эта, по определе­нию самого Ругоева, «повесть в стихах», число строк которой составляет более десяти тысяч, в 1975 году вышла в свет единой художественно оформленной кни­гой под названием «Сказание о карелах». Она повеству­ет о судьбах бедняцкого рода Перттуненов, а также о зажиточном крестьянине и лавочнике Лева Еухкине и его семье.

В 1965 году «Сказание о карелах» вышло на рус­ском языке в переводе Татьяны Стрешневой и встрети­ло положительный отклик читателей несмотря на то, что мир северной Карелии, подробно изображенный в поэме, довольно далек, а порой, пожалуй, и непоня­тен многим русским читателям, живущим в совершенно других условиях. Тем не менее эта поэма выдержала несколько изданий на русском языке.

Другие поэтические сборники Яакко Ругоева, вы­шедшие на финском языке: «Из пережитого» (1962), «Разжигаю огонь» (1968), «На своей пашне» (1972), «Тревоги земли» (1978), «Мои карельские корни» (1982). К 70-летию писателя вышел в свет большой сборник избранных его стихотворений «Хлебное дерево карела».

Стихи Яакко Ругоева широко переводились на язы­ки народов Советского Союза, особенно на русский, ук­раинский и эстонский. Из русских переводчиков особо следует упомянуть поэта Юрия Линника, уроженца Бе­ломорска, доктора философии, преподавателя Петроза­водского педагогического института, а также известного ленинградского поэта Олега Шестинского. Шестинский многократно бывал в Карелии, Яакко Ругоев не раз сопровождал его в поездках. Например, для того чтобы глубже проникнуть в мир стихов Ругоева, Шестинский совершил однажды вместе с ним двухнедельную поезд­ку в Вокнаволок, Калевалу и Костомукшу. По мнению Яакко Ругоева, переводы Шестинского верно передают содержание и настрой оригинала. Путешествия по Ка­релии вдохновили ленинградского гостя на собственное творчество. Так, в поэме «Дума о XXI веке» Шестин­ский ведет серьезный разговор о защите природы; эту прекрасную поэму Ругоев перевел на финский язык.

В 1988 году в издательстве «Художественная лите­ратура» 50-тысячным тиражом вышел в свет двухтом­ник избранных произведений Яакко Ругоева на русском языке.

В поэтическом творчестве Яакко Ругоева весьма значительное место занимают переводы на финский язык. Одним из первых крупных результатов такого тру­да явился перевод древнерусской поэмы «Слово о пол­ку Игореве» (1953). Общее число советских поэтов, сти­хи которых переводил на финский язык Яакко Ругоев, составляет примерно четыре десятка. В это число вхо­дят и такие величины, как Владимир Маяковский, и не­которые поэты Карелии, пишущие на русском языке.

Драматургию Ругоев не считает своей областью. Но одну пьесу, «Огни Марикоски», он все же написал. И в 1947 году Финский театр в Олонце поставил по ней музыкальный спектакль в четырех действиях. Пьеса, рассказывающая о послевоенном восстановлении края, была опубликована в 1948 году в журнале «Пуналиппу» под названием «Жители Корпиярви».

Прозаическое творчество Яакко Ругоева долгое вре­мя оставалось как бы в тени его поэзии. Проза мало издавалась. «Она трудно проходит», — говорит он, имея в виду то, что рукописям его прозаических произведе­ний не всегда удавалось, по цензурным соображениям, перешагнуть через порог издательства.

Из ранних наиболее крупных прозаических сочине­ний Ругоева следует назвать эмоциональную повесть «Беженцы», повествующую о жизни карел в эвакуации (опубликована в первом номере «Пуналиппу» за 1946 год). Выше уже упоминался сборник рассказов «На можжевеловой земле», который вышел в 1964 году. Десять лет спустя в трех номерах «Пуналиппу» был опубликован в сокращенном виде роман «Руокоранта — тростниковый берег»; отдельной книгой этот роман был издан в 1980 году, правда с цензурными купюрами. Снята была, в частности, глава, в которой описывается приезд H. С. Хрущева в Карелию в 1962 году. Лишь не­давно эти куски были опубликованы в «Пуналиппу» (1988, № 7). Русский перевод романа «Руокоранта», выполненный В. Богачевым, в сокращенном варианте издан в 1978 году. На сегодня роман выдержал уже пять изданий. На русском языке наиболее полный пере­вод опубликован во втором томе избранных произведе­ний Ругоева в 1988 году. Но и в это издание не вошла глава о H. С. Хрущеве. Владимир Богачев в пятидеся­тых годах перевел эпическую поэму «Ледоход», которая была издана в 1957 году. Этот исключительно одарен­ный переводчик рассказывал мне, что он очень высоко ценит самобытность ругоевского текста; но переложе­ние его на русский было нелегким делом даже для та­кого мастера, как Богачев

Теперь, когда снова появился спрос на его прозу, Яакко Ругоев поднял с полок свои рукописи многолет­ней давности. «Вот тут у меня рукопись романа, кото­рый я только что как бы еще раз закончил. Возраст его — примерно двадцать лет. Рабочее название рома­на — «Петри Похьёйнен». В нем показаны судьбы ка­рел, ставших жителями леспромхозовских поселков. Здесь я раскрываю также молодежные проблемы — на­пример, причины пьянства — и пытаюсь объяснить кор­ни возникновения таких негативных явлений, как дегра­дация личности, отчуждение. Затронуты в романе и не­которые проблемы культурной жизни. Словом, этот ро­ман построен на истинной, грубой правде, так же, как и «Руокоранта»».

В конце 1979 года появился сборник рассказов на финском языке «Шествие поколений». Ругоев включил в него много довольно разнообразных, по его выраже­нию, «щепок» — как опубликованных, так и не опубли­кованных ранее. Некоторые «щепки», взятые прямо из писательских дневников, особенно интересны (напри­мер, «Этюды» о детстве, написанные в кемском госпи­тале, когда он лечился там в 1942 году). В главе из книги «Двенадцатый поход» описывается разведыва­тельный рейд по финским тылам, совершенный 7 ию­ня — 1 июля 1942 года. Это ценный, захватывающий документ, так как в основу главы положены дневнико­вые записи, которые партизан Ругоев в условиях похо­да делал из соображений осторожности на языке собст­венных условных знаков и которые он сразу после по­хода, находясь в госпитале, расшифровал.

В целом сборник «Шествие поколений» получился, конечно, чрезвычайно пестрым. Но мне нравятся и за­вершающие разделы, хотя они сильно выделяются из общего содержания книги. Среди них — цикл «Из книж­ки Рейно» со сказками о животных, сочиненными Яак­ко Ругоевым для своего сына Рейно, юмористические циклы «Побасенки Каалеппи Каарнанена» и «Сучки и задоринки». Эти «щепки» я тоже с удовольствием читал.

В 1964 году Ругоев выпустил книгу очерково-репор­тажного характера «На берегу Куйтто», в которой рас­сказывает о том, как после войны возвращалась жизнь в его родной край.

Основательно проработаны у Яакко Ругоева «заго­товки» произведений о двух выдающихся деятелях Со­ветской Карелии: Эдварде Гюллинге и капитане Мур­манского легиона Ийво Ахаве.

В 1976 году в Финляндии вышла написанная Арво Юли-Раккола биография председателя Карельского Совнаркома Эдварда Гюллинга. Но у Ругоева имеются такие материалы (документы, рассказы свидетелей и т. д.), которых у Юли-Раккола не было. Еще живут до­чери Гюллинга Майя и Лена, лишь недавно умер сын Вальтер, бывший инженер-дорожник, проживавший в Туле. С Вальтером Гюллингом Ругоев беседовал дваж­ды — первый раз летом 1973 года на своей даче в Косалме. Тогда он записывал много дней подряд — «так бы­стро, как только успевала рука» — воспоминания сына о своем отце.

Личность и деятельность Ийво Ахавы освещены до­вольно разносторонне в материалах, собранных Ругое­вым. Особенно продуктивной оказалась поездка в Фин­ляндию в 1970 году, когда он побывал в Салле у Веры Парвиайнен, сестры Ахавы.

Яакко Ругоев всегда одновременно работает над многими произведениями. Но и готовые вещи тоже вы­ходят из его «кузницы». Он сравнительно быстро напи­сал, например, документальный роман «Полк майора Валли», но конечному результату предшествовали два­дцать с лишним лет изучения и сбора материалов. Этот вышедший в свет в 1986 году роман рассказывает о тя­желых оборонительных боях, которые в 1941 году вел, отступая на восток от Иломантси до Медвежьегорска, 126-й стрелковый полк под командованием майора Вальтера Валли. Книга в 1988 году была издана также в Финляндии, в сокращенном, правда, виде. Русский пе­ревод романа, выполненный петрозаводским писателем Станиславом Панкратовым, появился в 1989 году.

В 1990 году в журнале «Пуналиппу» напечатана кни­га Яакко Ругоева «Мужчины Алаярви в буре времен». В ней повествуется о жизни северных карел, судьбы ко­торых вследствие превратностей экономического, эко­логического и культурного развития края складывались порой весьма трагически. Первый вариант книги напи­сан еще в 1979 году.

Рабочий кабинет Яакко Ругоева в его квартире на улице Ленина, 11 набит битком: на полках, кроме книг на финском и русском языках, стоят папки с готовыми и еще незавершенными рукописями, о которых говори­лось выше. Целый ряд составляют папки, на корешках которых сделана надпись «Костамус». В беседе мы кос­нулись вопроса о краеведческих материалах: записи на память, письма, фотографии, рисунки. Я с восхищением разглядывал сокровища, а Яакко рассказывал:

«Одним из моих недостатков является страсть к на­коплению всевозможных материалов, особенно о жизни Карелии. И у меня их набралось несметное количество вплоть до уходящих в такую глубокую древность, ка­кая только могла сохраниться в памяти народа. Я пря­мо тону в обилии материала!

Тема Костомукши возникла у меня после того, как гы попросил помочь в подборе сведений о Костомукше для твоей книги «По деревням Беломорской Карелии». И мне пришла в голову мысль, что все эти сведения о Костомукше надо сосредоточить в каком-то одном из­дании. Я чувствовал, что многого еще не хватает, так как мне еще никогда не приходилось вести целенаправ­ленный сбор такого материала. Прежде всего я понял, что должен связаться со всеми оставшимися в живых уроженцами Костомукши, которых оказалось довольно-таки много. Сначала я написал тем, с кем был знаком, а через них нашлись и другие. Много раз обращался я к бывшим костомукшским жителям также по радио.

Тетя Про год за годом присылала мне свои записи. Несколько лет тому назад я отредактировал их и, со­ставив небольшой цикл воспоминаний, опубликовал в «Пуналиппу» на карельском языке, на каком они бы­ли написаны. В предисловии к ним я еще раз обратил­ся к костомукшанам. Это тоже принесло свои плоды. Десятки людей прислали мне свои рассказы. Записи их зачастую несовершенны, но меня не раз удивляло не­обыкновенное умение, способность старых людей выра­жать свои мысли и чувства не только устно, но и пись­менно.

Кроме того, на протяжении последних трех лет я приглашаю к себе домой моих информаторов. Дело в том, что в 1975 году я получил Государственную пре­мию Карельской АССР — тысячу рублей. Принимая премию, я заявил, что на свои личные потребности не израсходую из нее ни копейки, а вся сумма пойдет на сбор сведений о Костомукше. Из премиальных денег я возмещал приглашенным уроженцам Костомукши проездные расходы, а жили они здесь, у меня дома. Не­которые, например Ийвана Пекшуев, гостили у меня не­делями. Приезжали ко мне также Пекка Пекшуев из Ахвенъярви, мои односельчанки Окку Ругоева и Варва­ра Пекшуева, Йоукения Пекшуева из Костомукшской Куоткуо, Сантра Ефремова из Кенттиярви, Улли Тунттуева из Контокки и многие другие мои земляки. Вог тут, за этим столом, записывалась информация на маг­нитофонную ленту, а то и просто от руки — когда как придется.

Накопилось немало и другого материала по тради­циям Костомукши, а также около тысячи строк рун Калевальского размера. Выяснилось, что сочинители песен тоже водились в Костомукше. Они слагали даже иронические песенки. И конечно, они знали сказки, а по­словиц, поговорок и загадок — прямо сотнями. И еще: я получил от земляков штук 200-300 фотографий, при­чем некоторые снимки были сделаны в самом начале столетия. К сожалению, очень мало фотографий постро­ек. Летом прошлого года я трижды побывал в Косто­мукше, сделал круг по всему озеру Костамусъярви, заснял все берега. Один бывший житель Костомукши, Алекси Пекшуев, пообещал пририсовать по памяти на моих фотоснимках прежние костомукшские дома. В этой работе участвовал и талантливый художник Виталий Добрынин, потомок известного рунопевческого рода из Аконлахти.

Каждый из моих информаторов составил для меня по памяти планы своих домов. Я хочу, конечно, прежде всего, рассказать о судьбах всех родившихся в нашем столетии жителей Костомукши, но мне хочется показать и судьбы сельских построек. Надо сказать не только о жилых домах, но и о банях, сараях для хранения се­тей, ригах, о том, кто их построил и когда. Далее хочу отметить природные достопримечательности — отдель­ные приметные камни и скалы, особенные деревья, и еще — микротопонимику Костомукши. Я думаю, что в моих записях наберется около пятисот топонимов по Костомукше и ее окрестностям. Да и сами названия мест звучат как стихи!

Продолжением карельского дома и двора всегда был лес. В этом тоже проявлялись строгие закономерности — их я тоже изучаю: какие семьи или дома и на каких направлениях совместно пользовались лесными угодь­ями. И как это умудрялись жители деревень вести свои дела так, что у них никогда не возникало споров — ни о покосах, ни о рыболовных тонях, ни о чем другом?

Традиция сохранила разнообразные формы совмест­ного труда. Это и расчистка покосов, очистка канав и речных порогов, сооружение завалов для ограждения лесных пастбищ, строительство мельницы и рыбацких станов. Многие хозяйства имели по нескольку лодок, а на каком-нибудь дальнем озере всей деревней могли содержать одну общую лодку. Меня очень интересуют также лесные избушки: кто строил их, каковы правила пользования ими, как полагалось вести себя в такой охотничьей избушке...».

Несколько лет спустя Яакко с увлечением рассказы­вал мне о том, какой вклад внесла в собрание материа­лов по Костомукше его мать Окахвие:

«От матери я записал много образцов речи. Она по­стоянно пользовалась в своей речи пословицами и по­говорками, а я всякий раз, когда слышал их, записывал на чем попало — на обрывках бумаги, даже на сигарет­ной коробке (уж это-то у Яакко, заядлого курильщика, всегда при себе!). Этих листочков и лоскутков накопи­лось множество. Но когда я приступил к их разборке и систематизации, оказалось, что дело это очень трудо­емкое, и все же мне постепенно удалось выполнить эту работу. В результате получилось страниц двести мами­ного «слова и дела». Сборнику я дал рабочее название «Окахвина книга». В него вошло, в частности, много све­дений по рыболовству, так как мамин дедушка Микиття любил брать с собой на многодневную рубалку в по­мощницы и собеседницы свою смышленую внучку».

Художественные дарования Яакко Ругоева весьма разносторонни, их хватает не только на поэзию, но еще и на музыку, и на рисование. Сам он видит в этом то­же проявление наследственности.

В роду Ругоевых многие увлекались музыкой. Так, в деревне Юркиля, что стояла на берегу озера Костамусъярви, пару поколений назад жил один из Ругое­вых, который странствовал по Финляндии и собирал ста­рые музыкальные инструменты, в том числе гармони. У себя дома, в Юркиле, он зимой чинил эти инструмен­ты, а когда снова появлялся в Финляндии, продавал их либо возвращал прежним владельцам, если такая дого­воренность имелась. Этот умелец страдал еще и тягой к изобретательству. Он придумал, например, железные санки с какими-то специальными устройствами и разъ­езжал на них по льду: на голом льду санки шли до­вольно ходко. Еще он сконструировал особый парус, с помощью которого лодка могла идти чуть ли не про­тив ветра.

В Юркиле был еще один Ругоев, по имени Юрки, который был настоящим музыкантом, гармонистом-вир­туозом. Все братья отца Яакко Ругоева были музыкан­тами, да и сам Яакко умеет играть. Старший сын его окончил Ленинградскую консерваторию, поработал пре­подавателем музыки сначала в Петрозаводске, а сейчас он в городе Мирном в Якутии. Дочь Нина училась в детской музыкальной школе на отделении фортепиа­но, но профессиональной пианисткой не стала; порабо­тав в издательстве «Прогресс», она ныне заведует ре­дакцией издательства «Карелия», выпускающей литера­туру на национальных языках. Младший сын Рейно изучал финский язык и литературу в Петрозаводском университете и тоже увлекается музыкой.

А среди родственников Яакко Ругоева по материн­ской линии, в роду Пекшуевых, немало художников. Это и живущий в Каяни Нийло Пекшуев, сын тети Ан­ни, ушедшей в 1944 году в Финляндию. Из него, по мнению Яакко, мог бы получиться незаурядный пейза­жист. И другой двоюродный брат, сын тети Иро, Суло, живущий в Петрозаводске, рисует очень прилично, хотя по профессии моряк. Еще есть Алекси Пекшуев, бывший преподаватель рисования, автор оформления клуба и столовой в поселке Калевала.

В книге «По деревням Беломорья» я рассказывал о том, какой была когда-то Костомукша со всеми ее «корнями и отростками», причем много важного я узнал именно от Яакко Ругоева.

Исключительные железорудные богатства Костомук­шского края были известны гораздо раньше 1946 года, когда их официально «открыла» одна из геологических партий. Первое упоминание о месторождении я обнару­жил уже в знаменитом дневнике А. Шегрена, в записи от 16 августа 1827 года. Более того, известны места, где в старину производились разработки железной руды, например, Раутасуо и Раутаоя, Луупеянлампи и Луупеянсуо. В устье Ляппяоя сохранились кучи древнего шлака, а выше по этому ручью еще недавно стояла ма­ленькая кузница, принадлежавшая Сеппя-Матти, то есть Акимайнену Матвею. Очень богато железом озеро Поаппалинъярви, в которое воды Костомусъярви текут через озера Ахвенъярви, Курнанлампи, Верхнее и Ниж­нее Куренъярви. Осенью в Поаппалинъярви хорошо ло­вилась ряпушка, но иногда вместе с неводом со дна озера поднимали комья, которые называли «апакка». Комья были тяжелые, но рыхлые — их можно было раз­дробить обухом топора. В нашем столетии, вспоминает Яакко Ругоев, профессия кузнеца в Костомукше стала забываться. Впрочем, на Ахвенъярви еще был один куз­нец, «Большой Симон» (о нем Ругоев написал рассказ). Но косы, например, возили наваривать и править в дру­гие места.

Километрах в десяти от Костамусъярви в сторону Вокнаволока находится озеро Корпанкиярви, удиви­тельной первозданной красоты, в котором добывали се­бе рыбу жители Ваталы и Прокколы. Но оказалось, что именно под Корпанкиярви залегают самые лучшие ру­ды, так что в недалеком будущем закроется глаз этого прекрасного озера: оно будет осушено.

Разрушительные перемены, совершающиеся в ланд­шафтах родного края, болезненно ранят чуткую поэти­ческую душу Яакко Ругоева. Это убедительно доказы­вает его поэма «Озера», написанная в 1956-1976 годах.

После окончания войны на месте Костомукши лежа­ли одни руины. Многие из прежних жителей обоснова­лись неподалеку — в Ухте, Юшкозере, Вокнаволоке, а кое-кто из костомукшан остался в далекой эвакуации. Самой большой трудностью оказалось выяснение судеб детей, потерявших своих родителей. Эти сироты вырос­ли в детских домах, большинство из них полностью об­русело, и далекая родная сторонка осталась для них неизвестной. Но даже среди этих уроженцев Костомук­ши, по мере их взросления, появляется немало таких, кого начинает тянуть на родину.

Выходцев из Костомукши можно встретить не толь­ко в разных краях Советского Союза, но и в Финлян­дии, куда часть их переселилась еще до революции, часть — во время смутных лет гражданской войны и в 1944 году. Кое-кого унесло в более ранние годы да­же в Америку. А один парень из ближней деревни Койваярви угодил в Англию! Там он, по слухам, стал вра­чом и занимает видное положение, однако родной Ка­релии не забывает и переписывается со своими родст­венниками, причем письма им пишет на финском язы­ке. Уже в детские годы он был, говорят, очень бойким. Так, во время первой мировой войны быстро научился разговаривать по-немецки от немецких военнопленных, что работали в мастерских Кемского паровозного дело. Потом, когда пришли английские оккупанты, научился говорить по-английски. И английские солдаты полюбили мальчонку настолько, что, когда уходили из Карелии, взяли его с собой.

Яакко Ругоев, разумеется, знает, что Костомукша больше уже никогда не станет прежней. Но он очень хо­чет, чтобы жители новой Костомукши все же не забы­вали прежних насельников края и трудов их. «Неуже­ли и моя полоска зарастет лесом, как позарастали рос­чисти, что вскопали отец и мать на каменистых суоярвских косогорах. А ведь когда-то на этих полях колоси­лись озимая рожь и ячмень, росли густые овсы, сладкая репа, картошка. Правда, хлеба порой не хватало даже до половины зимы — питались вяленой рыбой, пареной репой да толченой картошкой, но с голоду не уми­рали...».

Для тех, у кого корни еще хоть как-то удерживают­ся в Костомукшском краю, а также для тех новоселов, кто только теперь обосновался здесь, готовит Яакко Ругоев свою краеведческую книгу о Костомукше. Не­смотря на то, что за 1980-е годы количество Костомукш­ских материалов значительно возросло, особенно за счет магнитофонных записей, расшифровка которых за­нимает много времени, Ругоев сумел написать вчерне некоторые куски этой книги.

Яакко Ругоев поднимает свой голос также в защиту родного языка. Однако нотки надежды в этом голосе едва слышны. В мае 1975 года Ругоев писал: «Почти дочиста можно вырубить лес, но надежда теплится: ведь от семян одиночных деревьев еще может взойти новый лес. Если же слово мхом зарастет и деревья песенной рощи засохнут, дети не будут знать, как на родном языке называется солнце».

В 1985 году на VI съезде писателей РСФСР Я. Руго­ев призывал решительно изменить отношение к нацио­нальным языкам. Он, в частности, подчеркивал, что не­обходимо организовать обучение родному языку в шко­лах Карелии и даже в детских садах и яслях предо­ставить детям возможность разговаривать на родном языке.

Заботится Ругоев и о судьбе духовного наследия на­родов Карелии: «Культурные традиции живут по всей Карелии. Особенно многообразно фольклорное богатст­во: руны, сказки, пословицы, танцы, музыка, приклад­ное искусство. Сейчас главное — эффективная собира­тельская работа, которая должна охватить все уголки Карелии. Наш долг — собрать и сохранить хоть что-то для¹ вступающего в жизнь молодого поколения. Ведь карельское культурное наследие является частью миро­вой культуры».

ПЕККА ПЕРТТУ ИЗ САЛМЕНКОРВЫ

Уже во время первых поездок в Советскую Карелию мне приходилось слышать о Пекке Пертту, но встре­титься с самим писателем не удавалось. Всякий раз мне сообщали: Пекка в Салменкорве. И вот в 1968 го­ду мы с Вяйне Кауконеном приехали на неделю в Вокнаволок, где нас разместили в одном из классов сред­ней школы на втором этаже. Мы послали в Салменкорву весточку, которую взялась доставить дочь замеча­тельной вокнаволокской сказочницы, девяностолетней Оути Липкиной, или «кёукинской бабушки», Татьяна. Она как раз собралась в Чену на рыбную ловлю и обещала заглянуть к Пекке. И вот 12 июля поздно ве­чером Пекка Пертту пришел к нам с набитым рюкза­ком за спиной. Уже взошло солнце, когда мы прервали нашу беседу, чтобы поспать хоть несколько часов. Про­снувшись, я ненадолго сходил к Паро Ремшу, обладав­шей прекрасной памятью, и кое-что записал от нее. По­том в сопровождении Пекки Пертту и председателя сельского Совета Ийвана Липкина мы отправились на берег Куйтто, где нас уже ждала моторная лодка для поездки в деревню Пирттилахти.

Столь форсированно начавшееся знакомство продол­жили новые встречи — в Хельсинки, когда Пекка Перт­ту приезжал к нам в декабре 1972 года, и неоднократно в Петрозаводске.

Пекка Пертту происходит из рода ладвозерских Перттуненов. Отсюда у него и эта родовая фамилия. Отец, Олексей Перттунен, сын Хилиппы, или «салменкорвинский Олексей», родился 10 октября 1870 года в Манчонвааре, входившей в ладвозерское гнездо дере­вень. Олексею не было еще и двадцати лет, когда он нанялся в батраки к зажиточному крестьянину деревни Кеунясъярви Юрки Иутанену и женился на его работ­нице Моарие, дочери Ийвана Лесонена. Моарие роди­лась в 1871 году в деревне Венехъярви; оставшись си­ротой, она с пятнадцати лет начала батрачить в Иутале (так назывался дом Юрки). Хозяйский дом стоял на берегу маленького озерка Иуталанлампи, ниже порога Кеуняскоски. Олексей с Моарие, с разрешения хозяи­на, приступили к строительству своей избы в Салменкорве, на другой стороне озера Кеунясъярви. Но строи­тельство затянулось почти на десять лет, потому что строить они могли только в свободное время, а его-то как раз и не хватало.

На месте будущей усадьбы рос такой густой сосняк, что не видно было озера, хотя до берега было всего метров двадцать. При выборе места для дома прихо­дилось рассчитывать, чтобы строевой лес был рядом, чтобы не так трудно было подтаскивать бревна. Сама валка деревьев происходила следующим образом: сна­чала у сосен перерубались почти все корни, а когда поднимался сильный ветер, подрубали оставшиеся, и ветер аккуратно валил деревья вместе с корневищами, так что уже не надо было выкорчевывать пни. Так расчищалось поле, которое оставалось небольшим, хотя родители Пекки не переставали его расчищать и расши­рять. Но больше всех поработал мотыгой дед Хилиппя, сын Васселея, который в 1916 или 1917 году окон­чательно покинул Манчонваару и стал жить то у Олексея в Салменкорве, то у старшего своего сына Симана в Вокнаволоке, либо в тех домах, где весь свой век батрачил. Кроме сыновей, Симаны и Олексея, у Хилиппя была еще дочь Оксение, которая вышла замуж в ладвозерскую Коссинваару. В 1920 году Оксение ушла вместе со своим мужем Коссин-Ортьё в Финлян­дию и поселилась в Хюрюнсалми.

Родители у Пекки Пертту дожили до старости: Моарие умерла в 1948, Олексей — в 1950 году. Из их детей Пекка самый младший, он родился 14 октября 1917 го­да. Летом 1968 года в Вокнаволоке я встретился с сестрами Пекки: Матрё Ремшу (1895 года рождения), Татьяной Липкиной (1897) и Насто Ильиной (1909). Я даже немного записывал их речь. Наиболее разговор­чивой из них оказалась Татьяна, которая вышла замуж в Вокнаволок, а теперь жила в Петрозаводске.

В школу Пекка начал ходить в своей деревне Кеунясъярви, или в Чене, продолжил ученье в Вокнаволокской школе, а затем — в Ухте. После того как Пекка сдал все экзамены в Ухтинской финской школе, его на­значили учителем в начальную школу деревни Толлоёки. В 1938 году он окончил организованные в Петроза­водске курсы и перешел в Ухтинскую школу, где и пре­подавал до начала «зимней войны». Успевший к тому времени проявить свои литературные способности. Пек­ка Пертту был направлен ответственным секретарем в газету «Голос солдата», но осенью 1940 года он уже снова преподает в Ухтинской средней школе, где после неудачного эксперимента с карельским языком опять ввели преподавание на финском языке. Этот учебный год оказался для Пертту годом многосторонней деятель­ности. Помимо учебных занятий, он . играл на флейте в школьном оркестре, пел в хоре, участвовал в спектак­лях драмкружка. И еще находил время для любимого дела — рисования. Кроме того, еще и ходил в походы, пешие или лыжные, чаще всего вместе с другим моло­дым учителем Яакко Ругоевым.

В июне 1941 года, когда началась новая война, в Ухте был образован истребительный батальон из не­призванных в армию местных жителей, главным обра­зом юношей и девушек. Этот батальон занимался эваку­ацией населения из Ухты, вывозом наиболее ценного имущества и охранной службой. Пекка Пертту был на­значен начальником штаба, хотя никакого военного об­разования не имел.

Когда выпал снег, под руководством Пекки Пертту начались лыжные тренировки. Служивший в этом же батальоне Яакко Ругоев вспоминал такую его команду: «А теперь, юноши и девушки, все за мной по лыжне — марш, марш!»

В самом начале 1942 года большая часть истреби­тельного баталона была зачислена в отряд «Красный партизан», состоявший в основном из карел. Отряд со­вершал диверсионные рейды по тылам финнов. Пекка Пертту очень реалистично рассказал об этих рейдах в повести «Двое вспоминают войну» (напечатана в кни­ге «Вехи» в 1977 году). Здоровый, натренированный, он легко переносил тяготы походов. Осенью 1943 года его ранило в Письмогубе. «Нас поливали с самолета. Пуля попала в бедро и застряла в кости. О моей ране сказа­ли, что это легкое ранение, потому что даже кость не раздроблена». Сначала Пекка лежал в полевом лазаре­те, затем лечился в госпитале в Кеми. При транспорти­ровке раненых в Кемь случилась авария, которая мог­ла иметь самые печальные последствия. «Вообще-то я должен когда-нибудь об этом написать, — сказал Пек­ка. — Нас, неходячих раненых, был полный автобус. Около Шомбы машина вдруг опрокинулась. Я потерял сознание, а когда очнулся, увидел, что лежу на носил­ках на дороге, а колеса автобуса торчат кверху. Боже мой! Еще в полевом лазарете я был настолько беспомо­щен, что на другой бок не мог повернуться, меня по­ворачивали. На спине образовались пролежни. Да и потеря крови была слишком большая. А после аварии и в кемском госпитале три месяца пролежал не двига­ясь. И хотя в меня влили немало крови, восполнить по­терю долго не удавалось. Но я все же окреп настолько, что можно было оперировать. После этого я начал по­немногу оживать. Стуча костылями, я стал носиться как лось по коридорам госпиталя. Потом начальство узна­ло, что я увлекался рисованием и даже школьников учил рисовать, и поручило мне зарисовывать раны, пе­реломы костей и прочее тому подобное. Меня хотели оставить при госпитале, чтобы я занимался этим и впредь, но мне хотелось вернуться в отряд. Из отряда меня направили в Москву на шестимесячные курсы ми­неров. Так я стал минером в своем отряде. К сожале­нию, не всем минерам везло, ведь минер, говорят, оши­бается только один раз. Но мне повезло. Воспоминания­ми о том, как работается минеру на минном поле, я по­делился в рассказе «Сумерки», который опубликован в моем последнем сборнике. Впрочем, я не очень-то увлекаюсь описаниями войны; один из ранних расска­зов — «Долгие ночи», можно сказать, исключение. С го­раздо большим удовольствием я пишу хотя бы о коно­пляном семечке!»

В мае 1944 года минер Петр Алексеевич Пертту был отозван с фронта и направлен литературным со­трудником в редакцию газеты «Тотуус». В то время ре­дакция находилась в Беломорске, но скоро переехала в Петрозаводск. Пекка работал в газете до 1950 года. Потом его приняли в Литературный институт имени Горького в Москве. Здесь его главным учителем был из­вестный писатель Константин Паустовский, добрые со­веты которого он и поныне вспоминает с благодар­ностью.

Из Москвы Пекка вернулся в Петрозаводск в 1955 году. Теперь полем его деятельности стал Союз писателей Карелии и редакция журнала «Пуналиппу», где на него были возложены обязанности ответственно­го секретаря и заведующего отделом прозы. В качест­ве литературного консультанта он по-братски делился опытом и знаниями с начинающими писателями. На свои писания оставалось не так уж много времени, осо­бенно на первых порах. Но после того как на руинах родительского дома Пекка поставил в Салменкорве летний домик, начали появляться и результаты его лите­ратурного труда.

Результаты творчества у Пертту не слишком обиль­ны. Его первая книга «Залом» появилась в 1957 году, в нее вошли одноименная повесть и рассказ «Летние но­чи». Следующий сборник рассказов «Быль о соснах» вы­шел в 1964 году. Две повести «Клад» и «Рийко Марттинен» изданы отдельной книгой в 1970 году. Уже в этих книгах сильно звучит голос писателя в защиту природы.

В 1973 году издательство «Карелия» выпустило книгу «Глазами природы», содержащую 24 рассказа и очерка о природе. Основу книги составили очерки, ко­торые Пекка Пертту ежемесячно публиковал в газете «Неувосто-Карьяла» в 1970 году, объявленном Между­народным годом охраны природы. В целом книга напи­сана с глубоким знанием предмета, и автор твердо вы­сказывает свое мнение по многим актуальным экологи­ческим проблемам, особенно в той части, которая оза­главлена «Забота о завтрашнем дне»,

К разряду лучших краеведческих изданий можно от­нести книгу «След лодки Вяйнямёйнена», вышедшую в 1978 году. В ней видна рука художника, но в то же время это и результат исследовательской работы. Кни­га содержит много новых сведений, в частности о пред­ставителях последних поколении?! знаменитого рода Перттуненов и о том, насколько хорошо они знают ро­довые традиции. Всем, кто интересуется Карелией, кто хочет быть другом ее природы, другом карельского на­рода, следует прочитать эту прекрасную книгу Пекки Пертту. Очень отрадно, что она вышла в 1985 году также в русском переводе, выполненном сыном писате­ля Арви Пертту.

В 1981 году Пекка Пертту был награжден Государ­ственной премией КАССР за книги «След лодки Вяйнямёйнена» и «Люди на берегу» (1979). Эта награда име­ет для него особое значение еще и потому, что премия носит имя Архиппы Перттунена.

«След лодки Вяйнямёйнена» ведет читателя в мир рода Перттуненов. Сам патриарх рода, Архиппа, давно волновал воображение писателя. Пекка даже попытал­ся написать биографию Архиппы в стихах, подобных Калевальским рунам. Такой стихотворный размер, по его мнению, наилучшим образом подходит для того, чтобы воссоздать образ ладвозерского короля рунопевцев с его поэтическим мышлением и окружением. Пекка успел сложить уже довольно значительную часть этой биографической руны, но потом оставил. По его словам, он начал сомневаться, что эту руну когда-нибудь опуб­ликуют, да и у читателей едва ли хватит терпения ее прочитать.

Несколько очерков о родном крае Пертту поместил в свою следующую книгу — «Связь времен» (1984). Здесь рассказ и о том, что происходило в Ладвозере в годы, предшествовавшие коллективизации, и что из­менилось после образования колхоза (очерк «Тропа в дебрях жизни»). Большое культурно-историческое значение имеет очерк «Народные просветители», в ко­тором с увлекательной деловитостью, вообще характер­ной для Пертту, повествуется о потомках рода Олексея Яакконена из пограничной деревни Кивиярви и сливше­гося с ним рода Пирхоненов, которые вместе дали для сельских школ Карелии восемнадцать учителей. Ту же тему продолжает очерк «Наш учитель». Это своего рода сердечный поклон бывшего ученика памяти замечатель­ного преподавателя Матти Пирхонена, воспитавшего це­лый ряд писателей, и вместе с тем это знак признатель­ности всей Ухтинской финской средней школе. Очерк «Влечет таежная тропинка» представляет собой, в сущ­ности, сильный и четкий монолог автора в защиту при­роды. Древняя многогранная культура таежных жите­лей — вот неизменный фон произведений Пекки Пертту: «Человек еще не достиг в то время такого ложного убеждения, что он является неким венцом творения» центром всего сущего».

Линию экологических рассказов и эссе продолжает последний, вышедший в 1989 году, сборник «Родные берега». В нем опубликован, в частности, этнографиче­ски ценный очерк «От конопляного семени до тони». Автор обстоятельно описывает здесь весь цикл работ от посева конопли до вязания рыболовных сетей. Когда мы заговорили о подобном пристрастии к подробностям, Пекка процитировал Томаса Манна: «Рассказ интере­сен лишь тогда, когда он очень основателен». Но даже ему, глубоко знающему народную жизнь, подобные опи­сания даются нелегко.

В этот же сборник включены рассказы, в которых представлена так называемая (по К. Паустовскому) «свободная проза», то есть такие произведения, кото­рые сознательно писались без какого-либо определенно­го сюжета. Более всего это проявилось в рассказе «Я ищу золотую птицу», заметно оно также в рассказе «Желтые листья на снегу».

Помимо названных книг в творческий багаж Пекки Пертту входит большое количество рассказов и очер­ков, которые публиковались в газетах, журналах и кол­лективных сборниках, а кроме того, еще и целая серия небольших рассказов, которые он писал на родном го­воре и подписывал псевдонимом П. Весиперя. Большая часть этих «диалектных побасенок» печаталась в «Пуналиппу», некоторые были опубликованы в районной газете в Калевале. Затем Пертту решил собрать эти побасенки в книжку, которая стала бы «памятником исчезающему языку», как он сам сказал. Однако ото­бранных для книги рассказов оказалось маловато. Тогда он быстро «наклепал» еще полдюжины новых рас­сказов, и в начале 1980 года вышла из печати юмори­стическая книжка «Побасенки Весиперя» («Лукавин­ки»), написанная на вокнаволокском говоре карельско­го языка. Кстати, в других своих произведениях Пекка Пертту почти не пользуется говором, поскольку твердо убежден, что в художественной литературе его примене­ние целесообразно только в тех случаях, если диалект­ные обороты окажутся в нужных местах и если они ха­рактеризуют говорящего.

Темы для своих диалектных побасенок и быличек пи­сатель находит в родном краю. Если нужно, объединяет разные темы, но сам, из своей головы, ничего не добав­ляет к ним. «Я лишь расставляю их по порядку да на­матываю на моего Весиперя».

«Побасенки Весиперя» полны поэзии и живой игры воображения, столь характерных для жителей карель­ской глухомани. Отношение автора к своим персонажам и их приключениям остается неизменно доброжелатель­ным. Когда я спросил Пекку, от кого он больше всего услышал этих историй и быличек, ответ не заставил се­бя ждать: от отца, Олексея из Салменкорвы. Отец знал толк в юморе, сам любил пошутить и, как всякий хоро­ший рассказчик, нередко переиначивал услышанные истории так, как будто они происходили с ним. Кроме того, отец не только истории и побасенки рассказывал, он еще знал руны и новые песни. Пекка рассказывал мне, как в детстве читал вслух «Калевалу», а неграмот­ный отец в некоторых местах останавливал его и делал замечание: «Это неправильно, надо вот так», — и по­правлял текст или даже дополнял его. Любимой руной отца была «Состязание в пении», и он с удовольствием распевал ее, когда при попутном ветре лодка бежала под парусом по озеру, а сам Олексей сидел на корме и правил. Моарие, мать Пекки, почему-то не радовало, что Олексей часто пел. Сама Моарие не пела, разве только колыбельные своим детям, но зато у нее был дар причитальщицы, и она причитывала не только на свадьбах и на похоронах, но и по разным другим по­водам.

Летом 1968 года я слушал в Вокнаволоке рассказ сестры Пекки Пертту Татьяны. Она приезжала туда из Петрозаводска, где живет постоянно, но о жизни в Салменкорве ей было что вспоминать. Раньше совсем дру­гие обычаи были, не то что теперь. Современному че­ловеку они, пожалуй, смешными кажутся, но вспоми­нать о них приятно. Например, Юринпяйвя — Егорьев день. В этот день «мы, детвора, с колокольцами на шее бегали вокруг избы, вокруг хлева, вокруг сараев да ам­баров». Или в Иван-лиственник, накануне Иванова дня, «мы ходили резать березовые ветки для каждого угла избы», а до этого дня «ни одной веточки не позволя­лось срезать или качнуть». Да, у Пекки Пертту хоро­шая почва была, чтобы вырасти писателем, жизнь бы­ла насыщена содержанием, а содержание богато фор­мами.

В круг рабочих обязанностей Пекки Пертту с дав­них пор входило воспитание младших поколений финно­язычных писателей. Многие рукописи прошли через его руки, прежде чем были опубликованы. Например, со­ставленный им сборник «На берегах Куйтто» (1973) состоит из рассказов и очерков, авторами которых яви­лись члены литературного объединения Калевалы. Вто­рым примером является книга Пааво Антипина (Чин­кин Симанан Поаво) «Охотничьи тропы», изданная в 1982 году.

Как-то я поинтересовался, над какими произведения­ми Пекка в то время работал и что у него в планах. Не очень-то охотно Пертту стал говорить, хотя рукопи­си лежали тут же на письменном столе. Я заметил уже довольно близкий к завершению очерк «Виеристя, оло­вянная вода и зеркало счастья». Пекка рассказывает в нем о том, чем занимались и какие магические дейст­вия совершали в вокнаволокских деревнях в таинствен­ный и немного даже жутковатый двухнедельный период от Рождества до Крещения.

Пекка Пертту уже давно начал писать крупный ис­торический роман, посвященный тому, как христианская вера и язычество ведут между собой войну, которая кончается поражением обеих сторон. Рабочее название романа — «Лживые колокола». Действие романа будет происходить на фоне зажиточного дома Нискала, сто­явшего на берегу озера Венехъярви (Суднозеро). В этом доме еще в начале XX века жила большая семья, в которой насчитывалось более двадцати чело­век.

В войне, которую ведут между собой христианская и языческая веры, принимает участие, в числе прочих, мо­гучая женщина по имени Вирран Тоарие, хозяйка со­седнего с Нискалой дома. «Эта Тоарие приблизитель­но такая же, как жена Пуссинена у Пентти Хаанпяя, — пояснил Пертту и добавил: — Но рядом с Тоарие эта жена Пуссинена выглядит бледно. Хаанпяя собрал в ее образ все самые прекрасные черты всего финского на­рода, а в образ Тоарие не надо было собирать ничего». Другие «колдуны-злодеи», действующие в романе, тоже жили в окрестных деревнях, например, в Венехъярви — Онтиппа из Суолахти, в Ладвозере — Пекко из Соари, в Пирттилахти — Сметкю Рийко.

Однажды я заговорил с Пеккой Пертту и о том, ка­ким образом он поддерживает и даже совершенствует свое знание финского языка. Ведь круг людей, говоря­щих по-фински, в Петрозаводске совсем невелик. Разу­меется, важное значение имеет чтение финской литера­туры. Пекка рассказал, что в молодые годы он столько раз прочитал Линнанкоски, что и теперь еще помнит на­изусть многие страницы. Позднее понравились ему и многие другие финские писатели, например Силланпяя и Ахо, а в последние годы особенно близкими стали Ха­анпяя и Хуовинен («Мыслитель с Ястребиной поляны»). Важной школой для языкового развития всегда служи­ла и служит ему поныне родная Вокнаволокская сто­рона. Здесь его учителями являются земляки — самые обыкновенные, простые люди этого края. Их речь он слушает, словно музыку, их слова, изречения использу­ет в своем творчестве, соблюдая, конечно, нормы лите­ратурного языка. «Должен сказать, что это ничуть не меньше помогает развивать язык, чем чтение самого лучшего современного романа. Но сказанное отнюдь не означает, что я будто бы умаляю значение литератур­ных влияний».

Здоровье у Пекки Пертту не слишком хорошее. В своей милой сердцу Салменкорве после лета 1986 го­да Пекка мог бывать только в воспоминаниях. Непре­одолимым препятствием стали для него лестницы не оборудованного лифтом дома, и остается только по­глядывать на улицу из окон пятого этажа. Но в своей квартире Пекка двигается много, правда еще больше сидит за своим письменным столом, неутомимо трудит­ся, потому что, как он мне сказал, «Нурми-Туомас на­чал стучаться и стучит, не переставая. Так что прихо­дится торопиться».

ОРТЬЁ СТЕПАНОВ, УРОЖЕНЕЦ ХАЙКОЛЫ

Деревня Хайкола, где 7 апреля 1920 года родился Ортьё Степанов, находится за полсотни километров от Ухты и более чем в ста километрах от беломорской Ке­ми. Шоссейная дорога между Ухтой и Кемью была по­строена лишь в 1930-е годы, так что связи Хайколы с прочим миром были довольно слабы. По лесным тро­пам, правда, ходили в Суопасалму и Луусалму. Зимой по зимникам можно было напрямик проехать на лоша­ди, а летом по водным путям — на лодке, так что путь намного сокращался. Поскольку хороших дорог во всей округе не было, то не нужны были и телеги. Только у одного крестьянина, Петра Акимова, имелась телега.

В прошлом деревня вся умещалась на юго-западном краю небольшого — с километр в длину и полкилометра в ширину — острова Луотосаари на озере, которое так и называлось Хайкольским или Домашним. Лет сто назад дома на острове располагались в следующем по­рядке. На полуострове Еаконниеми стоял дом Ийваны, на Юссинниеми жил Юсси со своей семьей, далее по на­правлению к Кормиланниеми стояли дома Кормилы, Ильи, Микки, Акимы и Каласкина Васке. Последний приходится прапрапрадедом Ортьё Степанову.

Семьи разрастались, делились «на свои хлеба» и строили новые дома. Рядом с избой Васке поднялись избы его внуков — Пекки и Симана, отец которых, Олексей, был прадедом Ортьё. На Юссинниеми прибавился дом Петри, сына Кормилы. В 1905 году в Хайколе бы­ло уже 11 домов, в них проживало 84 человека. Вскоре деревня начала расселяться и на материк. Так, в Пойккиярви (буквально: «напрямую через озеро», то есть «заозерье») стал хозяйствовать Петри, сын Яакко; на материковом берегу пролива Сювясалми — Ортьё, сын Теро, Олексеева сына; на Лувонниеми поселились сы­новья Юсси — Рийко и Трихво. На «излучине» построи­ли свои дома сыновья Акимы — Плату, Хуотари и Пек­ка, позднее к ним прибавились Никантра, сын Потри Кормилина, и Лоасари, сын Теро, сына Олексея, отцом которого был Васке Каласкин.

У самого Ортьё Степанова полное карельское имя: Еухкон-Каласкан Васкен-Олексейн-Пекан-Мийкахалин Ортьё — отражает в сущности всю его родо­словную.

Прадед Еухко был первым новоселом деревни Хай­кола. Родом он был из Тухканнваары, что находится неподалеку от нынешнего лесопункта Кепы. В Тухканивааре было всего два дома. В одном из них жила семья с единственным сыном по имени Еухко, во вто­ром — семья, в которой были только дочери. Подрастая, дочери выходили замуж кто куда. Люди помнят, что Еухко покинул родную деревню из-за медведей, кото­рых развелось так много, что невозможно было дер­жать скотину. Однако далеко он не ушел — остановил­ся на острове Луотосаари. Со временем его потомки уже образовали маленькую деревеньку, которую по имени первонасельника называли Еухколой. По какой причине и когда это название изменилось на Хайко­лу — неизвестно.

Сын Еухко, Каласка, говорят, женился в четырна­дцать лет и у него вскоре родился сын, которому дали имя Васке. У Васке детей от брака не было, но в де­ревне Мнкколе одна женщина, муж которой был взят в солдаты на 25 лет, родила ему сына. Потом домой вернулся со службы муж с берданкой, рассердился, увидев, что у жены есть восьмилетний мальчик — дока­зательство ее неверности, и в ярости застрелил жену. Васке пришел к мужу: «Послушай, брат, свою бабу ты убил, а дите — мое, я заберу его себе». «Ну, твое, так можешь забирать», — ответил тот. И пошел Васке со своим сыном Олексеем в Хайколу.

Васке был старшим сыном в семье. На празднике в соседней деревне он взял себе жену, не спросясь у отца, и тот прогнал его из дому. Васке тут же на острове построил свою избушку.

Летом 1872 года известный собиратель фольклора А. А. Борениус записал от Васке песни и заговоры, они опубликованы в сборниках «SKVR». В то время Васке было около 70 лет. Олексей, сын Васке, имел четырех сыновей: Симана, который дожил до 90 лет, Пекка, Теро и самый младший, Поавила, который погиб на первой мировой войне. Все сыновья вместе со своими семьями жили в одном доме, всего человек двадцать. Дед Васке спал на голбце рядом с печью и оттуда по­могал Олексею-хозяину распределять каждое утро работы.

Сын Олексея Пекка был яркой личностью. Умер он в 1937 году в возрасте около 75 лет, так что внук Ортьё хорошо помнит его. Пекка пять лет прослужил в царской армии в Архангельске, из них четыре года был денщиком у одного сосланного туда офицера. Этот офицер был сыном крупного украинского помещика и каждый год ездил в отпуск домой вместе со своим ден­щиком. Но на помещичьей усадьбе имелись свои слу­ги, так что Пекка вел там прямо-таки барскую жизнь. Его хорошо кормили и поили, и он пристрастился к ви­ну. Из-за этой привычки Пекка позднее попадал в раз­ные приключения, о которых Ортьё слышал примерно такие рассказы:

«Пекка был хорошим охотником и рыбаком. Как-то раз он повез на Шунгскую ярмарку сигов, изрядное количество мехов и боровой птицы — целый воз това­ров набрал. Домой он должен был привезти соль и прочее необходимое. Пекка распродал свой товар, на­купил вина, по пути все выпил, обменял свою лошадь на другую, похуже, но зато с доплатой, купил на до­плаченные деньги еще вина и опять все выпил. Нику­дышная лошаденка пала на последнем переходе — уже между Суопасалмой и Хайколой. Пекка содрал с нее шкуру. Но поскольку только что снятую шкуру нести тяжело, он повесил ее на ветку, чтобы лесные твари не повредили, а сам налегке пришел домой. Жена спро­сила: «Пекка, Пекка, где же твоя лошадь?» Пекка от­ветил: «Я оставил ее висеть на дереве у дороги в Суопасалму». Жена поняла, что произошло, и запричитала: «Да как же мы теперь будем жить?» — «Ой, Моарие, не горюй! Пекка пропил, так Пекка свое дело знает». И он принялся строить сплавные лодки, которые де­лал мастерски. В то время лодки еще сшивались кор­нями — только в нашем столетии стали при изготовле­нии лодок пользоваться гвоздями. У Пекки давно уже были припасены корни для витья веревок. В Кеми он зашел к Суркову, хозяину лесозавода, и тот заказал ему десяток лодок. В пасхальные дни Сурков являлся за лодками в Луусалму, откуда начинался сплав. По окончании сплава он продавал лодки в Кеми».

Пекка был незаурядным сказочником. А Симана, его брат, знал руны. Ортьё вспоминал, как дедушка в морозные дни поднимал детишек на печь и расска­зывал им сказки. Ортьё полагает, что хайкольские му­жики пополняли свои запасы сказок в артелях, когда надолго уходили ловить треску в море или строить су­да, а ходили они до самой Норвегии.

Оленей в Хайколе не держали, но уже за Регозером лопари держали их тысячами. Дедушка Пекка рассказывал, что однажды лопари возвращались с Шунгской ярмарки, куда они ездили заниматься из­возом (основным грузом обычно была мука), и одна их группа больше месяца пасла своих оленей в окрест­ностях Хайколы — здесь были хорошие ягельники; дру­гая группа ушла к Шомбозеру и там пустила оленей на выпас. Один молодой лопарь даже увез оттуда де­вушку себе в жены.

Хорошим сказочником был и Мийхкали, отец Ортьё Степанова, 1896 года рождения. Он умел исполнять также и руны, которые слышал от дяди Симаны. Сима­на смолоду много поработал на лесозаготовках и, по мнению Ортьё, именно там, в артелях лесорубов, на­учился рассказывать сказки.

Сказочники в артелях лесорубов пользовались боль­шим почетом. Это проявлялось даже в обычае предо­ставлять сказочнику самое лучшее, теплое место на стане или в бараке — поближе к очагу или к железной печурке. Такое отношение, конечно, вдохновляло рас­сказчиков.

Мийхкали рассказывал в основном сказки про Тухкимус и про битвы с бесом; сказок про животных у не­го было мало, вспоминал Ортьё. Элина Тимонен запи­сывала от Мийхкали сказки, записала она и несколько рун, в частности руну о том, как Вяйнямёйнен и Еукахайнен состязались в пении. Побывал Мийхкали и ко­робейником в Финляндии. В «смутное время», зимой 1921/22 года, Мийхкали вместе с несколькими хайкольскими парнями оказался в Финляндии, в Тампере. Там нашли земляка, Куйсму Кусмина, который уже давно обосновался в Тампере и даже завел собственное де­ло — мастерскую по шитью головных уборов. Кусмин помог парням устроиться на работу — перебирать про­мокший хлопок на хлопчатобумажной фабрике. Когда эта работа кончилась, земляк сказал им: «Теперь я от­веду вас к одному ухтинскому лавочнику и поручусь, что вы, парни, ничего не украдете». Так с осени 1922 года до лета 1923 Мийхкали и его товарищи за­нимались разносной торговлей.

После возвращения из Финляндии Мийхкали с семьей несколько лет пожил у родителей, а к 1929 го­ду построил рядом с отцовским свой дом. Мийхкали ходил на заработки — весной работал сплавщиком на реках Кепа и Кемь, в остальное время — то лес рубил, то плотничал, то строил тракторные сани — это когда начали механизировать вывозку леса.

Для Ортьё Степанова его отец, Мийхкали, был на­илучшим информатором. Кстати, Николай Яккола то­же расспрашивал Мийхкали в 1957 году и получил от него немало ценных сведений для своего романа о Пирттиярви.

Мийхкали Степанов был человеком твердой воли и приверженцем старых традиций. Ортьё привел такой пример: «Отец сильно рассердился, когда запретили хо­ронить умерших на старом островном кладбище, а ве­лели хоронить у Сювясалми — Глубокого пролива. Отец ворчал: «Умрешь, так не позволят похоронить рядом с отцом, туда надо будет везти, на сювясалминское поле!»».

Ортьё пообещал отцу, что, когда тот умрет, его обя­зательно похоронят рядом с дедушкой Пеккой. И когда в апреле 1961 года Мийхкали Степанов скончался в Петрозаводске, сын отвез его тело в Хайколу, и там на островном кладбище оно было погребено рядом с могилой Пекки. «На похоронах причитывали две жен­щины, — рассказывал Ортьё, — мамина сестра Маню (Маню Охво Карпова, 1898 года рождения) и моя дво­юродная сестра Татьяна Богданова». Тетка Ортьё Сте­панова, Маню, вышедшая замуж в деревню Шомбозеро, действительно славилась своим умением причитывать. Еще в последние годы жизни Маню ходила на хайкольское кладбище оплакивать умерших, но умела она при­читывать и на свадьбах, что, впрочем, уже редко при­ходилось делать. Искусству причитальщицы Маню нау­чилась от покойной матери. Умерла Маню, дочь Охво, в 1978 году в Вокнаволоке.

В Хайколе имелось свое кладбище, но не было ча­совни. Священник приходил изредка из Панозера.

Мать Ортьё Степанова, Анни, родилась в 1896 году тут же в Хайколе. Односельчане называли се Карпан Охвон Анни, то есть Анни, дочь Охво, сына Карпова. Когда она вышла замуж за Мийхкали, сына Пекки, ее стали называть Пекан Анни (Пеккина Анни), так как она стала невесткой Пекки. Ортьё считает, что от мате­ри он получил меньше знаний, чем от отца, хотя песен­ные и сказочные традиции жили и в ее роду. В 1872 го­ду, когда Борениус побывал в Хайколе, он встречался с Моарией, дочерью Карпа, матерью Анниного отца, то есть бабушкой Анни, и записал от нее в числе прочего хорошие свадебные песни (опубликованы в «SKVR»). Моарие пришла в Хайколу из ухтинской Хиршшолы, из рода Хиршшо. Сам Хиршшо известен как прекрасный рунопевец, песенное наследие которого записывали от его внука Архиппы Хилиппяйне в 1872 году А. Бернер и А. А. Борениус. Пеккина Анни, мать писателя, умерла 30 апреля 1983 года. Ортьё позаботился о том, чтобы она тоже была похоронена на старом хайкольском кладбище.

Долгий путь прошел Ортьё Степанов, прежде чем стал писателем, и много разных поворотов было на этом пути. С восьми лет он начал ходить в школу, маленькое строение которой стояло около Веяря (Излучины). Первую зиму учителем был Пекка Паасио. По словам Ортьё, это был очень умный человек, совсем как настоя­щий ученый. Следующей зимой в Хайкольской школе учительствовал Нуути Юнтунен, уроженец суомуссалминской деревни Юнтусранта. Через год Юнтунен пере­шел в Ухтинскую среднюю школу. В 1937 году первым из учителей Ухтинской школы он был арестован и рас­стрелян. Ортьё учился у Юкки (Ивана Александрови­ча) Петрова, уроженца деревни Контокки; в послевоен­ные годы Юкка стал известен как журналист и пере­водчик.

В Хайкольской школе было всего три класса, поэ­тому дальнейшую учебу надо было продолжать в Ухте. Там Ортьё учился с четвертого по седьмой класс. Лите­ратуре и письму его учил знаменитый Матти Пирхонен. Потом Ортьё поступил в Петрозаводское педучилище. Окончив его в 1938 году, восемнадцатилетний юноша поехал в Святозеро на свое первое и последнее место школьного учителя.

В 1939 году после праздников Октябрьской револю­ции Ортьё Степанов был призван в армию. Когда нача­лась «зимняя война» и было объявлено о возникнове­нии «териёкского правительства», в Ленинград собрали военнослужащих карельской и финской национальнос­тей, надели на них мундиры польской армии, затем за­ставили промаршировать до Териёки, и там все это во­инство было объявлено «Финской народной армией». Солдаты дали присягу верности правительству Кууси­нена. Затем начали формировать подразделения.

Ортьё Степанова и других отправили на обучение в Медвежьегорск, затем на автомашинах повезли на Поросозеро и далее на Суоярви. Здесь Ортьё и находился до самого конца войны, так и не приняв никакого учас­тия в боевых действиях. Дивизией, в которой он служил, командовал полковник Томмола, а комиссаром был тверской карел полковник Александр Николаевич Дильденкин, который хорошо говорил по-фински. Кстати, позднее Дильденкин работал министром просвещения Карелии.

После «зимней войны» Ортьё Степанов служил в сформированной из карел и финнов 71-й дивизии. Первое время дивизией командовал полковник Аксели Анттила. В состав дивизии входили три пехотных полка и один артиллерийский. Ортьё был назначен помощни­ком политрука во взвод пешей разведки 52-го стрелко­вого полка. Боевое крещение Ортьё Степанов получил в 1941 году, когда ходил в разведку в район Корписельки. Во время второй вылазки произошла жаркая схват­ка на болотном острове вблизи деревни Руховаара. В перестрелке погибли два разведчика, друзья детства Ортьё. Один — Федор Кузьмин, или Ильян Ортьён Хуотари, из Хайколы, второй — Яков Кузьмин, или Тимон Юакко, из Шомбозера. Лишь несколько лет назад, пос­ле долгих поисков, были найдены их останки и захоро­нены в Кирккониеми, что в волости Тохмаярви: Ортьё ездил туда, почтил память своих товарищей.

В Корписельке летом 1941 года стоял лишь один ба­тальон советских войск. Командовал батальоном ингерманландец капитан Пааво Катая. Батальон сражался доблестно против целой финской дивизии и немецкого полка, так что, вспоминая о тех событиях, Ортьё резон­но отметил: «Бои показали, что финны как солдаты ху­же наших, а немцы — еще хуже!» Только получив при­каз отойти, батальон Катая отступил к Толвоярви, где опять были сильные бои, и далее на Суоярви. Этот на­чальный этап войны на участке своего батальона Ортьё Степанов описал в романе «Горячее лето».

В районе Суоярви, вблизи старой границы, Ортьё был ранен в ногу. Его отправили в Петрозаводск, отту­да через Ленинград в свердловский госпиталь. Из Свер­дловска он вернулся в декабре 1941 года, но уже на Калининский участок фронта, где был назначен коман­диром разведроты. На Великолукском направлении в апреле 1942 года их разведгруппу окружили в одной деревушке близ города Белово, но под прикрытием тем­ноты разведчикам удалось вырваться и вынести с собой тяжелораненого командира. В госпитале города Иваново Ортьё Степанов вскоре оправился настолько, что смог некоторое время поработать инструктором в лет­ных частях, размещенных в Иванове. Там он познако­мился с Зоей Мухиной, которая еще перед войной при­ехала из родного Курска в Иваново, чтобы учиться в текстильном институте. Осенью 1942 года они пожени­лись. Затем Ортьё Степанов получил направление на должность инструктора по военной подготовке в одно из автопредприятий Омска. Но душа тосковала по Каре­лии.

Однако, прежде чем вернуться в родные края, Ортьё попутешествовал по стране в поисках своих родственни­ков. Побывал и в Алма-Ате, и на Урале, где нашелся наконец брат отца, дядя Охто. Оказалось, что отец вою­ет на Масельгском направлении, а мать, которую Ортьё искал по дальним краям, вернулась уже в свою дерев­ню, где сын никак не додумался бы ее искать, так как считал, что в Хайколе никто не живет. Но уже в 1942 году, когда линия фронта стабилизировалась, в Хайко­ле была образована рыболовецкая бригада, и мать, превосходно знавшая рыбные водоемы всей округи, ра­ботала в этой бригаде.

Ортьё написал из Омска в Беломорск, в штаб Ка­рельского фронта, и попросился в Карелию. В феврале 1943 года пришел вызов, подписанный секретарем ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР Юрием Андроповым. Ортьё приехал в Беломорск и получил назначение на дол­жность секретаря Ухтинского райкома комсомола. Рай­ком, как и другие районные организации, в то время находился в Шомбе. Потом Степанова командировали в Идель замполитом ремесленного училища, оттуда пере­вели в Ругозеро заведовать отделом социального обес­печения в райисполкоме, чем он и занимался до апреля 1944 года.

Затем Ортьё с женой переехали на ее родину — в го­род Курск. Там он проработал пару лет заместителем заведующего отделом социального обеспечения Курской области. Из Курска его отправили учиться в Ленинград­скую высшую торговую школу. Через два с половиной года учебы Ортьё приехал в Петрозаводск. С осени 1948 года он работал заместителем заведующего Пет­розаводским горторгом, а в апреле 1949 года его пере­водят на должность главного инспектора в Министер­ство народного контроля. В 1953 году ЦК Компартии Карело-Финской ССР принял решение послать комму­нистов поднимать сельское хозяйство. Ортьё был на­правлен в Ухту руководить отделом снабжения. Осенью 1954 года он стал корреспондентом газеты «Тотуус» по Кемскому и Калевальскому районам. В 1955 году Ортьё стал заведовать отделом торговли в Калевальском рай­исполкоме, но спустя год эта должность была упраздне­на. Для Ортьё Степанова наступили трудные времена. Основным источником средств существования семьи была зарплата Зои, которая работала плановиком Ух­тинского леспромхоза.

В 1965 году Ортьё Степанов стал сотрудником ре­дакции «Пуналиппу» и с тех пор живет в Петрозавод­ске. Правда, в городе он скучает по сельской жизни и частенько возвращается к ней. И у него есть два места, куда он может «сбежать». Первое — на берегу малень­кого Ангозера, примерно в сорока километрах от Пет­розаводска, где в начале 1970-х годов был образован дачный кооператив творческих работников. Ортьё вмес­те с тогдашним редактором «Пуналиппу» Калле Ранта были в числе первых дачников этого кооператива. Од­нако по мере того, как росло число членов кооператива и увеличивалась плотность его застройки, Ортьё уже не находил на берегу Ангозера былого покоя. Поэтому в последние годы дачей пользуются в основном потомки Ортьё и Зои.

Второе место — родная Хайкола, жители которой во время второй мировой войны хватили немало горя и бед. Всего Хайкола потеряла на войне 15 молодых своих жителей. В числе погибших оказалась и радистка Ульяна Кузьмина, чью трагическую судьбу Ортьё опи­сал в романе «Вдовы». Много старых и малых умерли в эвакуации, так что за годы войны население Хайколы сократилось наполовину. Уцелевшие во время войны, но обезлюдевшие дома быстро разрушались. Отчий дом Ортьё Степанова опустел в середине 1960-х годов. Теперь он принялся приводить дом в порядок.

В Хайколе Ортьё чувствует себя совершенно по-до­машнему, здесь, в родной стихии, ему уютно, — к такому выводу пришли мы с Хельми, когда в августе 1987 года почти неделю гостили у него. Деревня живет только от весны до поздней осени, до нереста ряпушки. На зиму люди уезжают в ближний поселок Кепу. Но и в теплое время года над деревней поднимаются дымы только из четырех труб. Летними жителями бывают обычно Хямехен Хейкки Богданов с женой Татьяной и дочерью Охво, еще Ийвана, сын Петри Кузьмина, Анни, дочь Кирилы Пёлюнена, со своими детьми и, наконец, Ортьё Степанов.

Дневная хайкольская программа у Ортьё включает следующие основные пункты: утром — похожание (подъ­ем) сетей, вечером — приготовление бани и установка сетей. В промежутки между этими делами — мелкие ре­монтные работы по дому и, главным образом, литера­турный труд за письменным столом. Вечерком часто на­ведывался сосед Хямехен Хейкки. Хейкки был родом из пистозерской деревни Хяме, с чем связано и уточняю­щее дополнение к его имени: Хямехен Хейкки — то есть Хейкки из Хяме. Обладавший хорошей памятью, Хейк­ки был для Ортьё ценным собеседником, от него Ортьё узнал много карельских выражений и вообще полезных сведений. Хозяйство у Ортьё вела его двоюродная сест­ра Лукки, или, по-русски, Лукерия Павлова, 1923 года рождения, очень разговорчивая женщина, которую ни­чуть не волновало, слушает ли ее рассказы братан Ортьё или не слушает.

В те незабываемые дни, что мы провели у Ортьё, и Хямехен Хейкки, и Лукки были бодры духом и, как нам казалось, телом. Хейкки, хотя и был инвалидом войны, все дни занимался разными делами: рыбачил, ездил за смольем на другой берег озера, варил смолу. Лукки хлопотала по дому. Мы и не предполагали, что уже тогда у них обоих совсем тонкой стала нить жизни. От Ортьё мы получили подряд две печальные вести: Хяме­хен Хейкки умер 4 марта 1989 года, и в том же марте скончалась Лукерия Павлова.

В писательство Ортьё Степанов, по его шутливому выражению, «ударился», послушавшись совета друга и школьного товарища Яакко Ругоева. Как-то вечером он сидел у Яакко в Петрозаводске и рассказывал хозяину истории из жизни родной деревни. В частности, о том, как его прадед Олексей получил однажды весной пись­мо от своего сына Теро, который был на японской вой­не. Письмо было написано по-русски. В Хайколе никто не мог прочитать его, как, впрочем, и в соседних дерев­нях. Ухтинский поп, конечно, сумел бы прочесть, но он уехал к своим родственникам куда-то далеко в Россию, да там и остался. Письмо оставалось непрочитанным, пока Олексей по зимнему первопутку не поехал в бело­морскую Кемь — а туда пути полтораста верст. Там ему и прочитали письмо. Эта история произошла на самом деле, и она очень позабавила Яакко Ругоева. Он посо­ветовал Ортьё записать ее на бумаге. Ортьё исполнил наказ друга, хотя писать на финском языке оказалось вначале очень трудно. Вскоре в газете «Тотуус» был объявлен литературный конкурс, и Яакко Ругоев выс­тавил рассказ Ортьё Степанова. Рассказ отметили пре­мией. Признание вдохновило Ортьё и, кроме рассказов, он попытался писать и более крупную прозу.

Приехав в 1954 году в Ухту, Ортьё уже всерьез за­нялся литературной работой. «Там, в Ухте, есть какая-то особая бактерия, которая заставляет писать», — гово­рил он. В 1958 году в «Пуналиппу» опубликовали по­весть «Вспугнутый журавль», через пару лет — большую повесть (по определению Ортьё) «Широкие просторы», которая вышла отдельной книгой в 1960 году. К ухтин­скому периоду относится также киносценарий «Лебедь» (1963), сборник очерков и рассказов «Борозда за бо­роздой» (1964) и документальная повесть «Поединок в таежной деревне» (1967), в которой Ортьё рассказывает о трагической гибели своей ухтинской одноклассницы Татьяны Богдановой в Аконлахти военного времени.

В конце 1960 года Ортьё Степанов приступил к осу­ществлению грандиозного замысла написать серию ро­манов о судьбах замляков, начиная с того времени, ко­торое помнит сам и даже немного поглубже: ведь в 1924 году, от которого начинают разворачиваться собы­тия повествования, Ортьё было всего четыре года, так что он вынужден был собирать недостающие сведения путем опросов; пришлось также изучать архивы.

В 1969 году вышла первая часть серии — роман «Родичи», первый вариант которого напечатан за год до этого в «Пуналиппу». В романе показан начальный этап становления и укрепления советской власти в Хайколе, которая в книге названа Хаапалахтой. Продолжением «Родичей» явился изданный отдельной книгой в 1973 году роман «Яакко Саку — человек из народа». Здесь действие происходит уже в 1930-е годы: выясняется от­ношение крестьян к только что образованному колхозу, тем временем в деревне идет обычная жизнь со всеми ее хлопотами и делами. Третья часть серии — «Жаркое лето» (1979) — показывает лето 1941 года, во многом на основе собственного боевого опыта автора. Для этой книги Степанову тоже пришлось собирать допол­нительный фактический материал как расспросами, так и личной рекогносцировкой на местности. Например, в Корписельке в 1941 году Ортьё устроил наблюдатель­ный пункт на колокольне православной церкви. Но он вынужден был почти сразу убраться оттуда, так как финны начали сильно обстреливать колокольню. Эту колокольню Ортьё специально ходил смотреть, когда работал над романом. Как позднее выяснилось, среди тех артиллеристов, что стреляли из пушки по колоколь­не, был композитор Тойво Кярки, с которым спустя мно­го лет Ортьё Степанов крепко подружился.

Четвертая часть серии — роман «Вдовы» — вышла в свет в 1983 году. Действие романа охватывает конец войны и первые послевоенные годы. В нем панорамно изображается, как возвращаются люди в родные места — кто с фронта, кто из эвакуации, а кто из лагерей. Возвращаются в свои сожженные, заросшие травой и кустарником деревни. Сначала живут в землянках, по­гребах, наскоро сколоченных лачугах, терпят нужду, голод, холод и все равно не теряют надежды, что жизнь на старых пепелищах возродится.

Продолжением «Вдов» явился роман «Прокон Мак­сима» (1987), заканчивающийся 1953 годом, годом смерти Сталина. Центральный герой романа — Прокон Максима (Максима, сын Прокко) руководит маленьким колхозом с мудростью бывалого человека, следуя тра­дициям своего народа.

Было совершенно очевидно, что роман «Прокон Максима» остался как бы незавершенным. И читателям не пришлось долго ждать: уже в том же 1987 году жур­нал «Пуналиппу» начал публиковать шестую часть се­рии — роман «Куковала кукушка на лед». В нем пока­зана жизнь Ухтинского края в 1956-1957 годах, но есть и отступления в прошлое. Есть в нем и собственные счета к культу Сталина, и острая, смелая критика.

Кто-то сказал, что «Родичи» представляют собой как бы продолжение трилогии Николая Яккола «Водораз­дел». Ортьё рассказывал, что Яккола настоятельно ре­комендовал ему писать о более позднем периоде, исхо­дя из реальной жизни своей Хайколы, и он так и по­ступил. Все персонажи «Родичей» твердо стоят на поч­ве реальной действительности, однако в судьбу каждо­го из них автор смог вплести судьбы нескольких прото­типов, жителей не только Хайколы, но и окрестных се­лений.

Из беседы с Ортьё мне запомнились его слова: чем больше свободы предоставляет писатель своему вообра­жению, тем фальшивее получается его произведение. Своему другу Пекке Мутанену он сказал: «Каждый че­ловек может служить прототипом героя художествен­ного произведения. Надо только суметь использовать его сущность. Чем больше находишься среди людей, тем легче идет писательский труд. Знание жизни — вот одно из важнейших условий творческого успеха». И при­бавил: «Всякий раз, когда у меня возникают творческие трудности, мне хочется быстрей выбраться в верховья реки Кеми — туда, где живут люди моего племени». Ли­тературное мастерство Ортьё Степанова лучше всего видно там, где он описывает духовный мир простых лю­дей, их думы и чаяния. Описания природы у него оста­ются на заднем плане. Тем не менее он, как и Пекка Пертту, тоже является другом и защитником при­роды.

Ортьё Степанова вряд ли можно назвать писателем-юмористом. Но в его произведениях проблескивает там и сям своеобразный, облегчающий душу юмор, для пол­ного понимания которого нередко требуется довольно глубокое знакомство с жизнью карельской деревни.

Романы Ортьё Степанова издавались также на рус­ском языке. Русские читатели хорошо приняли их. Пер­вые две части «Родичей» перевели Тертту Викстрем и Владимир Машин, перевод третьей части выполнен Га­линой Прониной.

Своими любимыми писателями Ортьё называл из русских Толстого и Шолохова, из финских — Киви, Ахо, Хаанпяя и Линна. Творчество А. Киви оказало сильное влияние на манеру письма Степанова — он даже не за­мечал этого сам. Например, тот факт, что начало рома­на «Родичи» очень напоминает начало «Семерых бра­тьев», он признал только долгое время спустя.

В беседе со мной Ортьё Степанов счел нужным подчеркнуть, что писатель должен все же оставаться самобытным: подражание другим не дает ничего ново­го; к тому же каждый писатель должен иметь свою собственную философию.

Старался Ортьё читать и современную финскую ли­тературу, но она не нравится ему. «До чего же все-таки ослабла финская литература. Дарования есть, но, двига­ясь по линиям моды, далеко отошли они от народа».

У каждого писателя свой режим работы. Режшм Ортьё Степанова необычен: он ложится спать, по обычаю карельских крестьян, довольно рано — не позднее девя­ти часов, чтобы в четыре-пять часов утра встать и при­няться за работу.

Как все писатели Карелии, Ортьё Степанов исколе­сил республику вдоль и поперек (а в последнее время еще и Финляндию) с «литературными вечерами», на которых рассказывал о своих произведениях. Подобные «вечера» устраиваются в сельских домах культуры (там, где они имеются) или в библиотеках, школах и т. д. И народ на эти встречи ходит, например, в Ухте собирались сотни люден.

ПОЭТ ТАЙСТО СУММАНЕН

Стихи Тайсто Сумманена были мне известны с дав­них пор, но с самим поэтом я встретился впервые в 1979 году. Мы тогда долго беседовали у него дома, на проспекте Ленина, неподалеку от берега Онежского озера. Сумманен уже много лет был очень болен и мог передвигаться только в кресле-коляске.

Тайсто Сумманен никогда не был ни ярым активи­стом, ни любителем выступать. Он считал, что его отец, Калле Сумманен, поораторствовал и за себя, и за своего сына, пока занимался общественной деятельностью.

Калле (Карл) Сумманен родился в 1887 году в го­роде Юва, где и сейчас, вероятно, можно найти его родственников. Семья Сумманенов жила бедно. «Моему отцу, — рассказывал Тайсто, — было всего два года, ког­да умер его отец. Этого моего дедушку тоже звали Кал­ле. Говорили, что он был самым высоким мужчиной во всей волости — рост у него был выше двух метров. А жена у деда была очень маленького роста. Даже поп удивился, что Сумманен не сумел подыскать себе более подходящую невесту. Но дед ответил, что маленькую мышку воз сена не раздавит».

После смерти отца прошло несколько лет, и Кал­ле, совсем еще ребенок, был отдан на содержание в чу­жую семью, потому что матери не прокормить было двух сыновей. По тогдашнему обычаю, мальчик Калле был «продан» с аукциона и попал в пастухи к одному из своих зажиточных родственников. В 13 лет Калле был послан на лесозаготовки, а в 15 лет он уже устроил забастовку. Дело в том, что хозяин заплатил за работу меньше положенного, и юноша взбунтовался.

Калле ушел от хозяина и стал лесорубом. Но он не перенял образ жизни обычного лесоруба и сплавщика, так называемого «яткя». Он совершенно не принимал спиртного, и когда однажды разгулявшиеся «ятки» ста­ли угощать Калле вином, он наотрез отказался. Тогда один рьяный «яткя» пригрозил: «Если не выпьешь, тресну вот этой бутылкой по башке!» И треснул! Позд­нее Калле Сумманен иногда позволял себе выпить ста­канчик пива, например, когда к нему заходил в гости поэт Сантери Мякеля.

В 1906 году Калле Сумманен вступил в рабочую партию. В 1917 году на профсоюзных собраниях он тре­бовал дать оружие рабочим. Об этом этапе жизни отца Тайсто рассказывал так: «Когда Красная гвардия была разоружена и Рабочий дом окружили белые, мой отец попытался убежать на лыжах к красным. По пути он заглянул к одному торппарю, который приходился ему родственником, и тут же был выдан. Белые схватили его и вынесли смертный приговор. Но в ту ночь, ког­да приговор должны были привести в исполнение, при­шло помилование. Смертный приговор заменили пожиз­ненным заключением, а после амнистии отец вышел из тюрьмы».

Сразу по выходе на свободу Калле Сумманен вклю­чился в деятельность Коммунистической партии Фин­ляндии. Сначала он работал секретарем райкома в По­ри. В 1921 году Калле организовал митинг протеста в связи с происходившими в Карелии событиями, и за это его арестовали. Он получил шесть лет заключения, ко­торые провел в тюрьме Таммисаари. В 1926 году Калле Сумманен, благодаря состоявшемуся обмену заключен­ными между СССР и Финляндией, приехал в Ленин­град. Здесь он был принят в трехгодичную высшую школу для национальных меньшинств. Во время учебы он женился на ингерманландке Катри Ихалайнен. В Ленинграде родились дочь Элма (в 1929 году) и сын Тайсто — 19 июня 1931 года.

Мать Тайсто, Катри (Екатерина Ивановна), была родом из деревни Муйккала Дудергофского прихода. Собственно, корни Ихалайненов были не в Муйккале, а в родовой вотчине, которая так и называлась «Ихалайсиен кюля», то есть деревня Ихалайненов. Именно оттуда взяла в приемные сыновья Аату Ихалайнена, будущего дедушку Екатерины Ивановны, одна пожи­лая супружеская пара, поскольку у них могла, того и гляди, «шляпа на пеньке остаться», то есть, попросту говоря, они могли остаться без наследника. Тайсто рас­сказывал мне, что несколько лет назад он получил письмо из Эстонии от какой-то родственницы, Ирмы Ихалайнен, которая работает там учительницей. Эта Ирма изучила свою генеалогию и установила, что она, Тайсто Сумманен и некая Аале Тюнни приходятся чет­вероюродными родственниками.

В 1933 году Калле Сумманена направили на работу в Карелию, и семья приехала следом за ним. Он стал преподавать историю в Петрозаводском кооперативном техникуме. Затем Карл Сумманен какое-то время ру­ководил финским театральным училищем, после чего работал преподавателем и парторгом педагогического училища. В 1937 году преподавание финского языка было прекращено. Карл Сумманен остался без работы. «Должности я лишился, но профессия-то осталась!» — так подумал находчивый Калле, взял пилу-лучковку и объявил семье: «Теперь пойду играть на скрипке!» — и пошел в лесорубы. Два года Карл Сумманен валил лес, работал раскряжевщиком и сучкорубом и даже, кажет­ся, на лесопилке.

В конце 1939 года финский язык опять получил офи­циальное признание, заменив карельский письменный язык. Карл Карлович Сумманен поступил корреспон­дентом в редакцию газеты «Тотуус». Война застала Калле в Реболах, вдали от семьи. Встреча с семьей сос­тоялась только в 1943 году в Подужемье Кемского рай­она, куда его, вынужденного по состоянию здоровья ос­тавить корреспондентскую работу, направили учителем истории в финноязычную неполную среднюю школу и куда приехала к нему из эвакуации Катри с детьми. В 1944 году Карл Сумманен умер. Его организм, выдер­жавший в Финляндии голодный лагерь 1918 года и 13­дневную голодовку в тюрьме Таммисаари, уже не смог выдержать длительного полуголодного существования.

В 1941 году, когда фронт стал приближаться к Пет­розаводску, Катри Сумманен вместе с 12-летней Элмой и 10-летним Тайсто отправилась в эвакуацию. Сначала на барже добрались по Онежскому озеру до Вытегры, затем по Мариинской системе поплыли на соляной бар­же. Дорога врезалась в память Тайсго навсегда: трехъ­ярусные нары в барже были забиты людьми; одни уми­рали, рождались новые. Последний отрезок пути прео­долели за три дня на пароходе, после чего эвакуирован­ных повезли на поезде — насколько рельсов хватило, а дальше на лошадях — покуда дорога не кончилась. Это и был конечный пункт путешествия — Солицкий лесо­пункт, в самой глубинке Архангельской области.

В эвакуации Сумманены прожили два года. Тайсто впервые увидел русскую деревню, до этого он знал толь­ко городскую жизнь. Правда, еще в раннем детстве он побывал на родине матери, в Муйккале, но там, под Ленинградом, даже деревня была другая — культурная, с электричеством и радио. А здесь, в архангельской глуши, все оказалось иначе — русские избы с огромны­ми печами, люди в лаптях. Впрочем, свои впечатления от архангельской деревни Тайсто позднее выразил в сти­хах («Пуналиппу», 1979, № 5). Жизнь на чужбине бы­ла тягостной, эвакуированные тосковали по Карелии. И сразу, как только стало известно, что Калле Сумма­нен работает в Подужемье, Катри с детьми приехала к нему.

«К тому, что я вообще стал финноязычным писате­лем, в какой-то мере причастно Подужемье. Дело в том, что в начальной школе я учился на русском языке, так как в Петрозаводске перед войной не было финской школы, естественно, не было такой школы и в Архан­гельской области. И за те два года, что мы жили в эва­куации, я основательно успел отвыкнуть от финского языка, несмотря на то что до войны у нас дома всегда разговаривали по-фински, тем более что отец почти не умел говорить по-русски. А мне и в школе и, конечно, с ребятами в деревне приходилось разговаривать по-русски. Мама целыми днями работала и, когда вечером приходила домой, мы обычно обменивались всего лишь несколькими финскими словами. И я, возможно, вскоре забыл бы родной язык, если бы в августе 1943 года мы не приехали к отцу в Подужемье. И поскольку отец по-русски не говорил, мне поневоле пришлось разговари­вать с ним по-фински. Словарный запас у меня был очень небольшой, однако я вынужден был пойти в фин­скую школу, потому что русской школы в Подужемье не было, да еще сразу в пятый класс. Так что я начал учить финский язык буквально с азов.

В Подужемье преподавателем финского языка была ингерманландка Катри Матикайнен. В библиотеке было что почитать из финской литературы: сочинения Юхани Ахо и Минны Кант, «Калевала», «Семеро братьев» Алексиса Киви. Я прочитал, в частности, «Железную дорогу» Ахо, «За спичками» Лассила, «Песнь об алом цветке» Линнанкоски — словом, лучшие произведения писателей Финляндии».

В августе 1946 года Екатерина Ивановна Сумманен вместе с детьми вернулась в Петрозаводск. Тайсто меч­тал стать физиком и попытался поступить в Московский политехникум, но туда принимали только жителей Мос­квы, так как у техникума не было якобы общежития для приезжих. Получив такой ответ, Тайсто Сумманен пошел учиться в Петрозаводский кооперативный техни­кум, в котором когда-то преподавал его отец, да и мать работала в этом же техникуме уборщицей.

Закончив трехгодичный курс техникума, Сумманен в том же 1949 году стал студентом финно-угорского от­деления Петрозаводского университета. На первом кур­се вначале числилось 12 студентов, а к завершению пя­того года учебы осталось всего шесть.

Вскоре после окончания университета Тайсто Сум­манен поступил в аспирантуру и стал изучать проле­тарскую литературу Финляндии — творчество группы «Кийла» («Клин»), Эльви Синерво, Арво Туртиайнена. Исследовательский труд не мешал ему продолжать за­нятия собственным поэтическим творчеством. Кстати, об уровне профессионализма, достигнутого им к середине 1950 годов, свидетельствует тот факт, что Сумманен до поступления в аспирантуру заведовал отделом поэзии в редакции журнала «Пуналиппу». Тяга к поэтическому творчеству оказалась настолько сильной, что спустя два года он оставил аспирантуру и стал вольным поэтом-профессионалом. Произошло это в 1956 году после вы­хода его первого поэтического сборника «Всходы».

Вот что рассказывал мне Тайсто Сумманен о том, как начинался его путь в поэзию:

«Первые стихи я сочинял по-русски. Но в декабре 1943 года к нам в Подужемье приехала сотрудница га­зеты «Тотуус» Тююнэ Кемппи, уроженка Финляндии, которая была известна и как переводчица. Она имела редакционное задание написать о нашей школе. У меня в то время не было еще никакого представления о тех­нике стихосложения, и Кемппи просветила меня насчет хореев, ямбов, дактилей и прочего. Именно тогда я и написал первое стихотворение на финском языке. Кемп­пи увезла его с собой, и в феврале следующего года оно было напечатано в «Тотуусе». А было мне тогда всего двенадцать лет. Три первые строфы стихотворения ос­тались в том виде, как я их сочинил, но четвертую стро­фу я не узнал — настолько ее обработали. Стихотворе­ние называлось «На лыжах», и содержание его было простое: когда я прихожу из школы, беру лыжи, иду кататься, потом поднимаюсь на горку и вихрем скатыва­юсь на берег реки.

Вскоре я послал в газету «Тотуус» еще пару сти­хов. Одно стихотворение начиналось так: «По карель­ским лесам партизаны идут, по лесам и болотам проле­гает их путь». И я получил ответ от Вейкко Эрвасти, который советовал писать только о том, что мне хорошо известно, то есть о школьной жизни и тому подобном. Однако в школьной жизни ничего поэтического не было и, хотя я попытался, у меня ничего не получилось. В 1946 году, когда мы вернулись в Петрозаводск, я од­нажды пошел к Эрвасти, чтобы показать ему мои новые стихи. Но как раз в этот день его увезли в больницу, откуда он уже не вернулся.

Спустя какое-то время я снова понес свою продук­цию в «Тотуус». Первым меня принял Яакко Ругоев. Просмотрев стихи, он пришел в восторг. Тут подошел Тобиас Гуттари (Леа Хело) и с удивлением стал раз­глядывать меня, явно не веря, что вот этот парнишка сам сочинил эти стихи. Мне тогда было уже 15 лет, но я был мал ростом, худой, в лохмотьях — типичный мальчишка военного времени. Несколько стихотворений опубликовали в «Тотуусе», а в «Пуналиппу» в 1947 году вышла даже целая подборка.

В следующем году в «Пуналиппу» было напечатано стихотворение «Горный ручей». На этом моя поэтичес­кая жизнь выдохлась. В этом, разумеется, я и сам был повинен, но главной причиной оказалась все же общая атмосфера. В те годы у нас царила мода на патриоти­ческие высокопарные стихи, которые должны были воз­величивать и провозглашать. А у меня такие стихи не рождались. Я по природе своей лирик. Конечно, идей­ная поэзия тоже имеет право на существование, но она не должна представлять собой голые лозунги; даже ес­ли она лозунговая, за ней должна быть своя судьба. Например, одно дело, когда поэт, прошедший войны, участвовавший в революции, пользуется языком лозун­гов, и совсем иначе это будет выглядеть, если, допустим, я стану пользоваться лозунгами. Я не изучал этот во­прос, но именно идейную поэзию можно было бы про­анализировать с психологической точки зрения, когда она превращается в «газетную поэзию» или, иначе го­воря, когда появляется разрыв между личностью поэта и его стихом. Возьмем хотя бы финскую пролетарскую поэзию: в ней идейность представляет собой подлинную поэзию, это отнюдь не словесное пустозвонство, в ней есть чувство, в ней есть жизнь.

Мое возвращение к стихотворству началось только в 1953 году. Отношение к лирике снова изменилось».

Первый сборник Тайсто Сумманена «Всходы» ока­зался сплошной лирикой. И принят он был двояко: од­ни хвалили его, другие — раскритиковали в пух и прах.

Второй сборник, вышедший в 1958 году, назван просто: «Стихи». Сам автор хотел дать название «Мыс­ли гребца», но какой-то издательский чиновник, гово­рят, начал придираться: ведь гребцу мыслить незачем, гребец должен грести! Тайсто Сумманен в то время на­ходился в Ташкенте и лично вмешаться в это дело не мог, так что название сборника изменили.

В 1961 году появился сборник «Рождение дня». О нем Сумманен сказал: «Здесь больше красок, чем во «Всходах», в котором, зато, больше чувства. Это большей частью пейзажная лирика, но в ней я стремлюсь к максимальной образности».

В сборнике 1963 года «Знаменосец» есть одноимен­ное стихотворение. В нем поэт выразил свое намерение стать продолжателем в Советской Карелии того идей­ного наследия, которое осталось от пролетарской лири­ки Финляндии. Были, правда, и другие продолжатели до него: например, Сантери Мякеля, автор ставшего знаменитым стихотворения «Немым массам», Ялмари Виртанен (известен в Финляндии под именем Юхо Йоутсен) и другие.

В сборнике «Иду» (1965) преобладают стихи-раз­мышления, часть которых написана свободным разме­ром. В то время поэту было всего 34 года, однако он уже охотно оглядывается назад, вспоминает события прошлого, например в стихотворении «История старой баржи», или друзей — писателей Николая Яккола («Предание о таежной тропе») и Пекку Пертту («Салменкорва»). Тайсто Сумманен в этой книжке, как, впро­чем, и вообще в жизни, не выступает в качестве утопис­та-реформатора, стремящегося исправить мир, но все же выражает свое отношение к каким-то отрицатель­ным, на его взгляд, отклонениям в развитии общества. Так, в уста Петри («Думы старика Петри») он вклады­вает свое огорчение по поводу того, что прежние назва­ния мест забываются и заменяются примитивными «со­временными» названиями.

Сборник «На лыжне» вышел в 1971 году. Как раз в то время состояние здоровья Тайсто Сумманена резко ухудшилось. «Кое-кто уже считал, что моя лыжня на этом кончилась, что я должен уступить лыжню другим. А я решил самим названием книги сказать, что я про­должаю идти по лыжне».

В этом сборнике опубликовано, в частности, стихо­творение, написанное в 1968 году — сразу после того, как умерла мать поэта Екатерина Ивановна Сумманен. Позднее финский композитор Тони Эдельманн сочинил музыку на текст этого очень популярного в Карелии среди финнов — как, впрочем, и в Финляндии, по моим наблюдениям, тоже — стихотворения. Во время нашей встречи в 1987 году Тайсто сказал мне, что для него это стихотворение дороже всех других. «Моя мама была настоящая ингерманландка. Она сохранила в себе все лучшие черты ингерманландских финнов: упорство, жизнерадостность, светлое миропонимание, непритяза­тельность, доброжелательность, бойкий нрав, образный, сочный язык. Лишь единственная черта у мамы отсут­ствовала: она не верила в Бога. Правда, в молодости она была верующей, но выйдя замуж за финского по­литэмигранта — «пуникки», отошла от религии».

В поэтическом сборнике «Красный мост» (1975) есть стихотворение «Вечер на Рижском взморье». В нем говорится о закате солнца, когда солнечная дорожка красным мостом ложится на воду. Этот образ подразу­мевает связь времен, соединение будущего с прошлым. Поэт недоволен оформлением обложки книги: худож­ник, по его мнению, никогда не видел, как солнечный мост перекидывается через море и исчезает. Кстати, стихи были написаны во время лечения в Юрмале.

Многие стихи сборника «Лукоморье» (1978) роди­лись летом 1975 года в доме отдыха «Таруниеми» около Сортавалы. Для больного поэта этот «Сказочный полу­остров» (так переводится название полуострова и рас­положенного на нем дома отдыха) был очень подходя­щим местом. В 1979 году он снова провел в Таруниеми полтора месяца, занимая маленький летний домик на берегу Ладоги. Он целыми днями старался находиться на свежем воздухе. Его компаньонами обычно были медсестра Сюльви Бергстрем либо знакомые петроза­водчане — финны и карелы.

В конце 1970-х годов Сумманен составил сборник своей избранной поэзии, отобрав стихи из всех девяти ранее вышедших книг (он лишь немного подправил тексты) и добавив к ним также несколько новых сти­хов. Сборник под названием «Человеческое сердце» появился в 1980 году — накануне пятидесятилетия поэта.

Следующую книгу «Зарницы» Тайсто выпустил в 1982 году. Само название сборника указывает на время рождения стихов, то есть на конец лета и начало осени. В этих стихах он размышляет о жизни, о назначении че­ловека, о судьбе.

Это были годы, когда из-за катаракты Тайсто почти совершенно ослеп. Однако поэт не перестал быть поэ­том, и стихи, оказывается, можно сочинять, ничего не видя, они даже лучше получаются, чем у зрячего, если их без конца шлифовать в уме. «Сочинение стихов ста­ло для меня сопротивлением болезни», — пояснил Тайс­то Сумманен. Правда, затруднилась переводческая ра­бота, которой он тоже любил заниматься: теперь надо было сначала выучить наизусть русское стихотворение, а потом уж, когда в уме оно примет соответствующую форму на финском языке, продиктовать кому-нибудь, кто запишет.

Приближение слепоты подгоняло поэта, заставляло торопиться. Уже много лет Сумманен вынашивал в го­лове четыре поэмы. Теперь он спешил перенести их на бумагу, пока свет совсем не померк в его глазах. «Я за­писал тексты, — рассказывал Тайсто, — но на протяже­нии нескольких лет сам не могу прочитать их, чтобы доработать». Поэмы появились в свет в 1985 году в сборнике «Кантеле декабря». Это и крупные философс­кие поэмы «Кирпичник и властелин» и «Скала двух ле­бедей». Это и многоцветная поэма «Койки» о Ленин­градской блокаде, и посвященный светлой памяти ма­тери поэта, Катри Ихалайнен, сказ о судьбе ингерман­ландской деревни Муйккала. С историей Ингерманлан­дии связана и «Баллада о Хилиппя Пелгуе и его сыне».

Хотя Тайсто Сумманен и родился в Ленинграде» своей родиной он считал все-таки деревню Муйккалу. «Для человека родина — это отнюдь не то место рожде­ния, которое записывается в паспорт и в разные доку­менты; это место, с которым связаны его самые ранние воспоминания, А мои ранние воспоминания связаны с Муйккалой. Я помню запах сырой муйккальской земли колосящуюся рожь, дожди, помню бабушкину корову, неугомонную собаку Попи, петухов и кур, расхаживав­ших по двору. Помню яблони, что росли перед домом».

Впервые в Муйккалу Тайсто привезли из Ленингра­да, когда ему было всего два года, и с тех пор до самой войны он каждое лето проводил в деревне. О Муйккале думал Тайсто и во время последней нашей встречи 20 августа 1987 года. Вообще его мысли крепко занимала Ингерманландия и особенно та активная культурная жизнь, что кипела в ингерманландских деревнях вплоть до репрессий 1930-х годов.

«В первые годы Советской власти, когда еще соблю­дались провозглашенные Лениным принципы, ингерманландцы имели возможность развивать свою культуру. Но уже в 1930-х годах, когда сталинизм завладел всей властью, все это умерло», — вспоминал Тайсто. Не­смотря на то, что сам Тайсто не был верующим, он с уважением относился к религии, поскольку она объеди­няла ингерманландцев. «Когда народ живет в окруже­нии других народов, говорящих на своих языках, ему нужен какой-нибудь стержень, чтобы было за что дер­жаться. В годы испытаний религия помогла ингерманландцам сохраниться как народу». Тайсто был рад, когда узнал, что в Царском Селе (Пушкине) — совсем рядом с Муйккалой — начала действовать финская кир­ка (церковь). «Вот открыть бы еще в Ингерманландии школы на финском языке, чтобы как можно больше ин­германландцев вернулось к своим корням».

Деревни Муйккалы, которую Тайсто считал своей родиной, давно уже нет: во время войны она оказалась на линии фронта и сгорела дотла. На ее месте построе­на новая деревня. На указателе, прибитом к столбу у моста, можно прочитать название «Муйккала», но в но­вой деревне нет финнов-ингерманландцев. Прежних жи­телей Муйккалы разбросало по белому свету. По све­дениям Тайсто Сумманена, многие из них живут в Ле­нинграде, Петрозаводске, Олонце и Эстонии. Где-то там, около Вильянди, нашлись даже родственники Тайсто. Поэт переписывался со многими выходцами из Муйккалы (ездить к ним он не мог из-за болезни) и расспрашивал их о прошлом, собирая материал для стихов о родном крае и, прежде всего, для «Сказа о Муйккале». Особенно ценными назвал Тайсто сведения, которые сообщила ему из Олонца Катри Колкконен.

Я полюбопытствовал, почему у сборника такое наз­вание — «Кантеле декабря». Тайсто объяснил: «Нес­колько лет назад по телевизору показывали выступле­ние финской музыкальной группы, и один из музыкан­тов играл на ёухикко. Это довольно простой инстру­мент, разновидность кантеле, на нем всего 3-4 струны. Мои стихи, как мне кажется, тоже довольно просты, и я дал книге такое название, чтобы подчеркнуть народные истоки моего творчества. А почему ёухикко декабрь­ский? Стихи этой книги родились в довольно мрачное время, можно сказать — в трагическую пору моей жиз­ни, в ее декабре».

Тогда, в августе 1987 года, когда состоялась наша последняя встреча, у Тайсто Сумманена уже был сдан в издательство его новый сборник с символическим на­званием «Птица Солнца». По словам поэта, в старину у финнов, карел и северных великорусов существовал обычай подвешивать под потолком выструганную из дерева белую птицу. «Она была символом света, симво­лом будущей весны. Вера в свет — это одна из тем сборника. Она возникла в ту темную для меня пору, когда я был совсем слепым. К тому же это было время, когда наша страна и наше общество как раз вступили в перестройку и появилась вера, что будет свет. Прав­да, эти стихи были написаны немного раньше, чем была провозглашена перестройка, но в них выражено ее предчувствие, ее ожидание и надежда».

«Птица Солнца» вышла в свет в дни кончины поэта. Тайсто Карлович Сумманен умер 9 февраля 1988 года. Один из его друзей, Юха Вирккунен, привез мне только что изданную книжку со следующей надписью: «Раня­щий душу привет от усыпанного снегом венков холма на могиле поэта в Сулажгоре».

ХИППИ-ГРИШАН МИКУ

Николай Лайне (Гиппиев) родился в Реболах 14 мая 1920 года. Семья Гиппиевых жила в то время на полу­острове Савиниеми, напротив Погоста, где отец как-то купил старую ригу и приспособил ее под жилье. Но че­рез несколько лет (еще до того, как Мику начал ходить в школу) отец все же построил новый дом в Погосте. Летом 1941 года, в самом начале войны, дом сгорел.

Официально отца звали Григорием Антоновичем Гиппиевым, однако во всей округе он был известен под именем Хиппи-Гриша или даже Хиппи-Гришка. Поэто­му его сына Николая называли соответственно Хиппи-Гришан Мику.

Григорий Гиппиев, 1896 года рождения, происходил из старого ребольского рода. Его отца звали Онтто.

Мать Григория, Палага Павловна, очень любила детей. Николай с удовольствием вспоминал, как она рассказывала детям сказки, пела песни — особенно, ког­да плыли на лодке. И еще запомнилось внуку, что ба­бушка была очень толстая: «Бабушка Палага ходила с нами по ягоды и грибы. Но сама она, из-за своей туч­ности, не могла собирать и только показывала нам клю­кой, где больше ягод и грибов. А когда ребятишки ку­пались, бабушка всегда была с ними — присматривала, чтобы никто не утонул. Благодаря своей полноте она плавала на воде как пробка, и мы забирались к ней на спину и прыгали с нее в воду. Если мы куда-нибудь плыли на лодке, бабушка сидела на корме и правила. Мне и моему брату Ийвану Сохвонену, как самым рос­лым, приходилось браться за весла. А грести было тру­дно, потому что весла едва касались воды: бабушка бы­ла такая толстая и тяжелая, что лодка высоко задира­ла нос».

Мать Николая, Мария Ивановна Денисова (по-ка­рельски Дуанисен Ийванан Муарие), 1898 года рожде­ния, тоже была родом из Ребол. Историю о том, как ро­дители вступили в брак, Николай рассказал мне так: «Мамина семья была довольно зажиточная. А отец был гол как сокол. И ему пришлось чуть не силком умык­нуть свою невесту, так как родители категорически за­претили ей выходить за него замуж. Они пригрозили: если пойдешь за оборванца, то домой больше не при­ходи. Но этот гнев быстро прошел. И я с малых лет помню, как по праздникам мы ходили к ним в гости, они к нам, а в горячую страдную пору помогали друг Другу».

В детские годы Мику говорил на своем ребольском говоре, заметно отличающемся от говоров, на которых говорят в северно-карельских беломорских деревнях и которые вообще ближе к финскому языку. Но в школе, куда он пошел с семи лет, преподавание велось на фин­ском языке. И надо сказать, что Николай Лайне пре­красно владел не только родным ребольским говором, но и финским языком.

Первым его учителем был финский политэмигрант из бывших красногвардейцев Антти Пало. В Ребольской школе Николай закончил четыре класса. Затем отца перевели работать в Ругозеро. Там Николай учил­ся в 5 — 8 классах, причем последний год он прожил в Ругозере один, так как семья вернулась обратно в Реболы.

Уже в школьные годы Николай Лайне начал сочи­нять стихи. Некоторые из них были напечатаны в жур­нале «Кипиня». А однажды десятилетнего Колю Гиппиева даже пригласили в Ленинград на слет корреспон­дентов журнала. Путешествие запомнилось на всю жизнь. Сначала в сопровождении пожилого односельча­нина он прошел пешком 270 километров до станции Кочкома, там сел в поезд и приехал в Ленинград. На вокзале этого огромного города мальчик из карельской глухомани, не умевший говорить по-русски, растерялся и уже готов был расплакаться, но тут к нему подошел какой-то человек и спросил по-карельски: «Это ты маль­чик из Карелии?» Так Хиппи-Гришан Мику оказался на слете корреспондентов журнала «Кипиня».

Николай Лайне о своих ранних стихах сказал, что они представляют собой всего лишь школярское рифмо­плетство и подражание.

После того как Мику закончил восьмой класс в Ру­гозере, отец посоветовал ему пойти учиться в Ленин­градское финансовое училище. И Николая вместе с его двоюродным братом зачислили в училище. Но когда юноши приехали в Ленинград, то испугались людской сутолоки и вернулись назад. Правда, в Реболы они то­же не осмелились явиться, чтобы не получить голово­мойки, и Николай Гиппиев присоединился к группе юно­шей, которые направлялись из Ругозера в Ухту для про­должения учебы. Учителю Ухтинской школы Матти Пирхонену Николай прямо заявил, что у него ничего нет, даже документов, ио он просит все-таки принять его в школу. Пирхонен понял, в чем дело, и принял Ни­колая Гиппиева в девятый класс, а документы пришли из Ленинграда позднее.

В Ухте Николай проучился всего один год. Закон­чив девятый класс, он решил, что хочешь не хочешь, а русский язык в этой великой державе тоже придется выучить, и отправился в Петрозаводск поступать на «рабфак». После «рабфака» он пошел в педагогический институт, ио уже со второго курса ему пришлось отпра­виться воевать. В армии Николай Гиппиев прослужил 11 лет, свои, как он выразился, лучшие годы.

Еще во время учебы в пединституте Николай с боль­шим увлечением читал стихи и сам занимался поэтичес­ким творчеством. Он нашел мудрого наставника — То­биаса Гуттари (Леа Хело). В 1938 году вместо финско­го в республике был введен карельский язык. Появи­лись газеты, учебники и другая литература на карельс­ком языке. Начал издаваться на карельском языке журнал «Карелия», предшественник «Пуналиппу», и мо­лодой Гиппиев был избран в состав редколлегии журна­ла. В «Карелии» увидела свет поэма «Враги», написан­ная 18-летним Гиппиевым на карельском языке. В 1939 году вышел совместный сборник стихов Николая Лайне и Федора Исакова на карельском языке под названием «Утро». Федор Исаков родился в 1918 году в деревне Койкары, с 1937 года работал ответственным секрета­рем редакции «Карелии», погиб в 1941 году под Таллин­ном.

Стихи Лайне прошли через руки Леа Хело. «Хело внимательно читал мои стихи, возвращал их мне, зас­тавляя снова и снова переделывать, — вспоминал Нико­лай. — Словом, он показывал мне, что писательский труд — это не шутка, стихи надо шлифовать».

Хотя во время службы в армии Лайне очень мало писал, в «Пуналиппу» и в «Тотуус» был опубликован цикл его фронтовых стихов «Боевое крещение». Тем не менее, как признавал сам Лайне, военные годы не про­шли впустую для его литературной деятельности. «Шко­ла, которую мы прошли во время войны, всегда так или иначе сказывается, о чем бы мы ни писали. Об этом говорят многие писатели».

В 1950 году, уволенный наконец из армии, Николай Гиппиев начал работать в редакции «Тотуус», через четыре года перешел в «Пуналиппу», где заведовал от­делом поэзии, был заместителем редактора, а с 1971 по 1982 год работал редактором.

Поэтическое наследие Николая Лайне достаточно велико. Первая послевоенная книга «Весть весны» выш­ла в 1953 году. За ней последовал целый ряд других сборников, так что в 1979 году семнадцатая его книга стихов находилась в издательстве, а восемнадцатая бы­ла уже подготовлена.

Весьма внушителен также объем выполненных Ни­колаем Лайне переводов на финский язык. Переводчес­кую деятельность он считал столь же важной, как со­чинение собственных стихов, ибо видел в ней прекрас­ную школу поэзии. О разносторонности его интересов можно судить хотя бы по далеко не полному перечисле­нию поэтов, произведения которых он переводил: Ни­колай Некрасов («Кому на Руси жить хорошо»), Алек­сандр Грибоедов («Горе от ума»), Александр Твардов­ский («Василий Теркин» и «За далью даль»), Эдуард Багрицкий, Сергей Есенин, Михаил Светлов, Владимир Луговской, Борис Ручьев, Владимир Маяковский, Тарас Шевченко и многие другие.

Основным источником своего вдохновения Николай Гиппиев называл родной ребольский край с его вели­ким озером Лиексаярви (Лексозеро), «самым поэтич­ным озером в мире». Он восхищался художественным чутьем людей, которые, обживая эти берега, умели строить свои дома и дворы так, что они органично впи­сывались в окружающий пейзаж. В отпуск Гиппиев уезжал в Реболы, там он рыбачил, собирал ягоды, хо­дил по грибы и занимался литературным трудом.

Главными своими учителями Николай Лайне считал простых тружеников, особенно некоторых земляков. «Все, что я пишу, должно иметь в реальной жизни свое основание и свою исходную точку. Такой урок пре­подал мне мой земляк Федор Поттоев, один из лучших вальщиков леса в Ругозерском леспромхозе, уроженец деревни Хауккасаари. Дело было так. Однажды группа карельских писателей приехала в Тикшу на встречу с лесозаготовителями. Там на торжественном вечере мы отбарабанили свои стихи и рассказы — у кого что было. И я тоже, войдя в раж, выдал несколько стихотворений. После того как вечер кончился, Федор Поттоев пригла­сил меня к себе домой попить чаю. По пути я взял, да и спросил у него: «Скажи-ка, Федор, как ты относишься к моим стихам?» — «Ну-у, — задумался он, а затем сам спросил: — Ты бывал, Николай, когда-нибудь в Амери­ке?» Я ответил: «Конечно, нет. Я и не думал никогда о такой поездке!» — «Так какого же черта ты берешься тогда писать стихи об Америке?» Так Поттоев открыл мне глаза на то, что писатель имеет право писать толь­ко о том, что ему знакомо и достоверно известно. В мо­их книжках «Утро» и «Весть весны» немало такого, что надергано с потолка, надуманного, нафантазированно­го, но после этого разговора моя рука больше не писала ничего, что было мне незнакомо. То был урок! Поэт Леа Хело был моим учителем поэтического мастерства. Мат­ти Пирхонен в Ухте сумел увлечь меня поэзией и нау­чил понимать важность поэтического труда. А этот про­стой лесоруб (я, впрочем, написал стихотворение о нем, которое так и назвал — «Простой лесоруб») высказал самую главную премудрость».

Пока я слушал рассказ Николая Лайне, Федор Поттоев стал казаться мне близко знакомым. И действи­тельно, осенью 1972 года мы — Хельми и я — познако­мились в Тикше с Федором Поттоевым и всей его семь­ей. Вечером 7 сентября, после успешного трудового дня, председатель Тикшинского поселкового Совета Ва­лентина Федоровна Юпилайнен позвала нашего сопро­вождающего Юхо Миеттинена вместе с нами к себе до­мой. Там оказалась в сборе вся семья: ее отец Федор Прокопович Поттоев, 1907 года рождения, мать Дарья Михайловна (девичья фамилия Трифанова, родилась в 1913 году в Ребольской деревне Сааренпяя — Конец Остров), дочь Валя и ее дети, за которыми присма­тривала «баби» (бабушка), вторая дочь Нина и сын Александр, приехавший в отпуск с воинской службы. Пока собирали на стол, мы успели кое-что записать от Федора и Дарьи Поттоевых. На следующее утро я сно­ва заглянул в их дом, чтобы уточнить особенности ребольского говора.

Такое личное, хотя и кратковременное знакомство с Поттоевыми, а через них и с ребольскими культурны­ми традициями, делает стихотворение Николая Лайне «Простой лесоруб» особенно близким для нас. Образ «простого лесоруба» реалистичен и в то же время поэ­тичен, он вполне соответствует нашим собственным на­блюдениям: Федор Поттоев очень доброжелательный, молчаливый и задумчивый человек, как информатор он точен и надежен.

Как-то у нас с Николаем Лайне зашел разговор о стихотворных размерах. И Лайне подчеркнул, что «тра­диционная форма требует большего труда, чем вольный стих, причем действительно тяжелого труда, но зато легче доходит до сердца читателя». Традиционный раз­мер характерен для большей части поэзии Николая Лайне, но есть у него немало и таких произведений, ко­торые написаны вольным стихом. Он сам, по его сло­вам, однажды на писательской дискуссии заявил, слег­ка утрируя, что «порой бывает так, что мне не хочется дорабатывать стихотворение по-настоящему до конца, и тогда я довольствуюсь вольным стихом».

Николай Лайне высоко ценил Калевальский размер и решительно возражал тем писателям, кто утверждал, что эта форма устарела: «На Калевальском размере можно слагать стихи на любую современную тему. А если писать стихи с трагическим содержанием, то луч­шей формы, чем калевальская руна, не найти. У нас когда-то высказывалась мысль, что Калевальским сти­хом можно писать только легкий текст, например, юмор. Я лично убежден, что Калевальский стих и се­годня предоставляет огромные возможности. Это стих высокой поэзии, подлинно народного искусства. Нет ни­какой необходимости рабски копировать его, надо лишь творчески использовать его в своей работе». Так и поступал Николай Лайне в своем поэтическом твор­честве.

Были у нас с Лайне и более общие разговоры о ли­тературе Карелии, о ее писателях. Лайне особенно вы­соко ценил роман Николая Якколы о Пирттиярви «Водораздел». «Это гранитная глыба в литературе Ка­релии. Яккола сумел выбрать верное направление сре­ди жизненных бурь и не плыл по волнам, куда ветер гонит».

Николай Лайне успел повстречаться и с Сантери Мякеля, родившимся в Финляндии (Вимпели) и став­шим известным поэтом Советской Карелии (умер в 1938 году). Николай был еще мальчиком, когда Мя­келя выступал в Реболах во время какого-то праздни­ка, и на всю жизнь запомнил, как поэт, готовясь к вы­ступлению, репетировал перед зеркалом. Позднее Ни­колай Лайне много раз слышал, как читались суровые стихи Сантери Мякеля. «Не бывало в Карелии, Ленин­градской области и в Мурманске такого торжества, ве­чера или собрания, на котором собиралась бы знавшая финский язык публика и которое не начиналось бы декламацией стихотворения Сантери Мякеля «Немые массы»».

Прекрасные, добрые слова признания высказал Ни­колай Лайне о Тайсто Сумманене: «Тайсто Сумманен совершил такой же трудовой подвиг, как и Николай Островский. Он годами ведет безнадежную борьбу с тяжелым недугом и все-таки находит в себе силы, стойкость и мужество для замечательного литератур­ного труда. Это непрерывный героический подвиг! Он прикован к креслу-коляске, он сидит месяцами в своей квартире, изолированный от внешнего мира. Но он на­шел такие корни, которые помогают ему не только держаться за жизнь, но еще и творить Поэзию!»

Деятельный, постоянно занятый самыми разнооб­разными делами и вечно спешивший Николай Лайне скончался в 1982 году.

ПИСАТЕЛЬ ПЕККА МУТАНЕН

Пекка Мутанен родился 6 июня 1935 года в деревне Суури Киккери, что неподалеку от Губаницы. Деревня была немалая — домов с полсотни. В километре от нее находилась деревня Пиени Киккери (Малое Киккери), которая была значительно меньше, почему так и назы­валась.

Отец Пекки, Абрахам, или Уаппо, Мутанен, родил­ся в 1898 году. Мать Амалия (девичья фамилия Сутелайнен) была родом из деревни Луумитса, что по дру­гую сторону от станции Кикерино.

Мать трудилась в колхозе, отец работал на фаян­совом заводе возле станции Кикерино. Когда кончи­лась «зимняя война», Абрахама Мутанена назначили лесником на Карельский перешеек. Весной 1941 года он вернулся домой, но однажды утром его взяли из хлебной очереди и увезли. И больше о его судьбе ниче­го не известно.

Немцы вступили в Суури Киккери 16 августа 1941 года, очистили деревню от съестного, так что при­ближавшаяся зима, а затем и весна оказались очень голодными. Но после того, как за лето вырастили и уб­рали урожай, следующая зима прошла уже легче.

Осенью 1943 года жители деревни влились в поток увозимых в Финляндию людей. С собой разрешалось взять только один пуд груза на человека. Пекка с бра­том, который был на пять лет старше его, тащили одежду и продукты, мать несла на спине швейную ма­шину. С ними не было одного из детей, девятилетнего Юнни, который ушел в соседнюю деревню выменять у солдат на ягоды какие-нибудь продукты. Амалия пла­кала, умоляла офицера, руководившего эвакуацией, по­дождать, пока вернется ребенок. Ио офицер был не­умолим — он втолкнул плачущую мать в телячий ва­гон и подал машинисту сигнал отправляться.

Дальнейшая судьба Юнни сложилась удивительно.

В деревне в составе немецкого гарнизона оказалась группа испанских добровольцев. Они подобрали сиро­ту, увезли в Испанию, где Юнни получил имя Хосе Антонио Лайсаари (по фамилии известного финского шахматиста). И только в 1958 году через финляндский журнал «Апу» Юнни «нашелся» — к невыразимой ра­дости матери и братьев.

Поезд с эвакуированными выгрузили в Клоге, на берегу Финского залива, дальнейший путь в Финлян­дию продолжался на пароходе. После карантина Ама­лия с детьми были поселены в доме Манне Лейнонена в деревне Мухниеми прихода Анъяла. Пекка стал учиться в народной школе. Учился он хорошо, а на праздновании Рождества в декабре 1944 года ему да­же поручили вести программу вечера. А в январе уже предстояло возвращение в Советский Союз. Правда, привезли их не на родину, а в русскую деревню Хворостово Псковской области, откуда до Псковского озера было семь километров. Пекка пошел в русскую школу и довольно быстро выучился говорить по-русски. Но жить было очень трудно, и зиму кое-как пережили толь­ко благодаря тому, что меняли на хлеб одежду.

Через полтора года Амалия с детьми и еще шесть ингерманландских семей решили самовольно бежать от нужды в Эстонию. Тайком перешли они по льду через Псковское озеро и осели в окрестностях Иыхви. На эс­тонской стороне Мутаненым жилось сносно, правда, жить пришлось в бане, и когда баню топили, надо бы­ло выходить из нее. Там Пекка стал учиться в ближай­шей русской школе.

В начале зимы 1947 года семья Амалии Мутанен вместе с другими финскими семьями была вынуждена уехать из Эстонии в Западную Сибирь. Сначала жили около Омска, оттуда вскоре переехали в Казахстан. Пекка продолжал ходить в школу. Что особенно за­помнилось ему там, так это сильные перепады погоды: летом — жара, зимой — суровые морозы и метели. До­мик учителя, например, однажды занесло снегом до са­мой крыши, и школьники лопатами выкопали своего учителя на белый свет.

В 1949 году Мутанены переселились в Карелию. Амалия пошла работать на Сулажгорский кирпичный завод, а Пекка стал учиться в поселковой школе, тоже русской.

Закончив учебу в школе, Пекка Мутанен поступил в автодорожный техникум и в 1955 году получил дип­лом автомеханика. Поработав по направлению на Масельгском участке строящейся автодороги Мурманск — Ленинград, он затем два года служил в армии, после чего до 1963 года трудился механиком в одном из пет­розаводских автохозяйств. Потом Пекка поступил учиться на отделение финского языка и литературы, ко­торое только что вновь открылось в Петрозаводском университете. В 1968 году он окончил университет, но уже во время учебы на двух последних курсах Пекка сотрудничал с издательством «Карелия». В 1971-1979 годах он работал в журнале «Пуналиппу» — пер­вое время литсотрудником, затем заведующим отдела критики. С 1979 года Пекка Мутанен стал заместите­лем председателя Союза писателей Карелии, а в 1987 году был избран председателем.

Очерки и рассказы Пекки Мутанена публиковались в разных изданиях, больше всего в «Пуналиппу», а также во многих сборниках. Первой его самостоятель­ной книгой был сборник рассказов «Бронзовая звезда» (1978). В 1983 году вышла в свет документальная по­весть Мутанена о его земляке Герое Советского Сою­за Пиетари Тикиляйнене «Парень из деревни Марко­во». Повесть издана также в переводе на русский язык.

СТИХИ И ПРОЗА НА «ЯЗЫКЕ ЛИВВИКОВ»

Однажды я спросил у Григория Макарова, есть ли в Карелии хоть один писатель, который сочинял бы на «языке ливвиков». Макаров ответил: «Один имеется, причем мой односельчанин, уроженец Самбатуксы, правда, не из той же части, откуда я родом, а из Ран­ды». Речь шла о Владимире Брендоеве, родившемся 6 сентября 1931 года.

Из всех Брендоевых, кого помнят в Самбатуксе, са­мым старым был Мийтрий. Еще помнят, что каждый из трех его сыновей тянул жребий, какой дом ему до­станется. Ийвана получил отчий дом, который в дерев­не называли «Варвойн тало», то есть «дом Варвои», вероятно по имени прежней владелицы Варвары. Ря­дом с ним стоял «Ристин тало», хозяином которого стал Фетька, то есть Федор. В сторонке, на краю поля, был построен «Пеллон тало», то есть «дом на поле», кото­рый достался Сене (Семену), деду будущего поэта Владимира Брендоева. В 1907 году в Юрьев день у Се­ни родился сын Егор, которого односельчане называли Брендойн Ешкой, Варвойн Ешкой и даже Пеллон Ешкой. Он был женат на Марии Комиссаровой, дочери Анойн Ийваны, которая родилась 11 ноября 1909 года в деревне Сюрье, что в двух километрах от Мегреги.

Егор Семенович, как и его братья, занимался зем­леделием. В 1931 году, когда в Самбатуксе началась принудительная коллективизация, Егор Брендоев уехал в Ленинград, куда через два года перебралась и Мария вместе с сыном Владимиром. Семья поселилась в Но­вом Петергофе. Отец столярничал, затем поехал в Эс­тонию на военное строительство. Мать работала поч­тальоном. Началась война, и отец вскоре попал в плен, оказался в Финляндии, а осенью 1944 года был возвра­щен в Советский Союз.

Мария с двумя детьми — Владимиром и Галиной, родившейся в 1937 году, — ушла от немцев в свою род­ную Сюрью. Две недели они жили там спокойно, потом пришли финны. Во время оккупации Владимир ходил в финскую школу с осени 1941 до лета 1944 года. Он быстро овладел финским языком, но и родную речь не забыл. В Петергофе Владимир разговаривал с матерью в основном на родном языке, да и лето обычно прово­дил на родине матери, в Сюрье. При финнах в Мегреге жило много пришлого люда, разговаривавшего с ме­стными жителями на их ливвиковских говорах, так что Владимир начал даже забывать понемногу русскую речь.

Отец вернулся домой в последний день 1946 года, пройдя многочисленные допросы, связанные с пребы­ванием в плену. А так как дом матери в Сюрье сгорел еще на последнем году войны, семья вскоре по возвра­щении отца переехала в Куйтежи, где требовались ра­бочие руки. В Куйтежах была даже своя лесопилка, изготавливались здесь и сани, мебель, бочки. В Куйте­жах Брендоевы купили себе маленький домик. Отец занимался столярным делом, работал на лесозаготов­ках. Но здоровье его было подорвано, и 13 сентября 1964 года Егор Брендоев скончался.

В 1949 году Владимир поехал поступать в Бело­морское мореходное училище, поскольку учащиеся на­ходились там на полном государственном обеспечении. Ученье длилось три года, затем лет двадцать Брендо­ев ходил на судах Беломорской рыболовной базы по Белому, Баренцеву и Балтийскому морям и даже в Ат­лантику. Сначала он работал матросом, затем боцма­ном, штурманом. Потом Владимир начал проситься на Онежское озеро, и в 1972 году стал капитаном судна Карельского рыбнадзора. Однако в 1983 году, по пред­писаниям врачей, ему пришлось уйти на берег. Прора­ботав около года лаборантом в секторе языкознания Института ЯЛИ, он стал казначеем Союза писателей Карелии, а в 1986 году вышел на пенсию. Тогда же Владимир Брендоев уехал из Петрозаводска в Олонец, к своим землякам и соплеменникам. Там он продол­жал активно трудиться, стараясь возродить в своем народе чувство национального самосознания, уважение к родному языку и самобытной культуре.

Уже в школьные годы одним из любимых занятий Владимира Брендоева было сочинение стихов, этот ин­терес сохранился у него и тогда, когда он стал моря­ком. Сначала он писал стихи на русском, но потом по­нял, что они лучше получаются, если слагать их на род­ном «ливвиковском языке». Хороший толчок для его занятий поэзией дал, по словам Брендоева, концерт воз­главляемого Иваном Левкиным Петровского народного хора. Владимир даже пробовал подбирать ливвиковские слова к некоторым песням хора.

Прекрасно владея ливвиковской речью, Брендоев натолкнулся тем не менее на большие трудности с ее написанием. Прежде всего возникла проблема: каким алфавитом — кириллицей или латиницей записывать стихи? Он выбрал латиницу. Но с ее применением ока­залось немало трудностей, в преодолении которых Брендоеву помог его односельчанин Григорий Макаров.

Первые два стихотворения, написанные на «ливви­ковском языке», были опубликованы в «Неувосто-Карьяла» в 1972 году. Их литерация была выполнена по советам Г. Н. Макарова. После смерти Макарова кон­сультантом Брендоева стал знаток «ливвиковского языка» Владимир Рягоев. Кроме того, практическую и моральную поддержку Владимиру Брендоеву постоян­но оказывал Яакко Ругоев.

В 1980 году вышел в свет первый сборник стихов В. Брендоева «Край мой олонецкий». В него вошли более тридцати собственных стихотворений автора, три обработки народных песен и двенадцать переводов (в частности, «Колыбельная» М. Ю. Лермонтова). Правда, стихи, для пущей верности, были опубликова­ны на латинице и на кириллице, но в дальнейшем сво­ем творчестве Брендоев пользовался только латинским шрифтом. Эта книжка вызвала интерес не только в Со­ветской Карелии, но и у нас, в Суоми. Финский поэт Аку-Киммо был настолько восхищен стихами, что при­нялся переводить их на финский язык, что оказалось довольно трудным делом. Наконец перевод был выпол­нен, и издательство «Похъейнен» в Оулу, проявляю­щее особый интерес к соплеменным народам, издало его в 1983 году. Затем Владимир Брендоев выпустил еще три поэтические книжки на родном языке: «Горя­чая забота» (1983), «Можжевельник» (1986) и «Ты мне мила» (1989). Из стихов, вошедших в эти сборни­ки, многие уже были знакомы читателям по публика­циям в «Пуналиппу».

Стихи Брендоева прочно держатся корнями за оло­нецкую почву, причем не только языковыми нитями, но и своим содержанием. Вне всякого сомнения, эта при­вязанность, или, другими словами, ностальгическая тя­га к родной земле, развилась у поэта в те годы, когда он ходил по морям, вдали от плодородных полей Оло­нецкой равнины. В стихах звучит любовно-восхищенное отношение поэта к своему ливвиковскому роду-племе­ни, оно проявляется, например, даже в названии книж­ки «Можжевельник», которое, на мой взгляд, указыва­ет на такие черты характера у изображаемых им лю­дей, как упорство, несгибаемость, выносливость.

В 1988 году появился небольшой сборник рассказов «На постое». В него вошли мягкие, изображенные с добродушным юмором картины народной жизни, ко­торую автор хорошо знает. Приходится, однако, сожа­леть, что прозаическое творчество Владимира Брендо­ева не получило дальнейшего развития. Дело в том, что прозаический рассказ позволял ему гораздо полнее ис­пользовать народную речь, чем стихи, связанные опре­деленным размером и ритмом.

Владимир Брендоев приезжал в Финляндию в сен­тябре 1988 года и читал свои стихи на многих встречах в разных уголках страны. Встречи проходили с боль­шим успехом.

У себя в олонецком крае Владимир Брендоев часто выступал на литературных вечерах, и когда он читал собственные стихи и переводы, многие из сидевших в зале со слезами на глазах слушали поэзию на род­ном языке. Они привыкли к тому, что их говоры ис­пользуются только для забавных побасенок, шутливых сценок, а тут с удивлением видели, что на их языке можно, оказывается, создавать и серьезные произведе­ния.

Владимир Брендоев скончался 24 октября 1990 года.

На «ливвиковском языке» писал также Пааво Лу­кин. Ои родился в 1922 году в маленькой деревеньке Калаякой (в 1905 году в ней было всего семь домов) Ведлозерской волости. В 1941 году он стал учителем и с тех пор работал в школах Карелии. Лукин писал и на финском, и на ливвиковском диалекте карельского языка рассказы и даже стихи, большей частью юмори­стические, рассчитанные на юных читателей. На фин­ском языке он написал повесть «АПР», в которой рас­сказывается о трех школьниках и их помощниках. По­весть была опубликована сначала в «Пуналиппу» (1972), затем отдельной книгой (1975).

Стихи и рассказы Пааво Лукина, написанные на Ведлозерском говоре лнввиковского диалекта, появи­лись в 1981 году отдельным сборником под названием «Золушка». Лукин работал также над составлением детской хрестоматии на ливвиковских говорах, но за­кончить ее не успел.

Пааво Лукин умер 25 апреля 1988 года.

ПРОСВЕТИТЕЛИ НАРОДА

В моих разговорах с некоторыми писателями не­однократно с благодарностью и уважением упомина­лось имя ухтинского учителя Матти Пирхонена. Его роль в культурной жизни северной Карелии была на­столько выдающейся, что о нем следует рассказать особо.

Отец Матти Пирхонена, Ийкка, был уроженцем Суомуссалми. А дед Лаури родился в Терваниеми, на за­падном берегу большого озера Киантаярви. Лаури был хорошим печником. В 1880 году он и его жена умерли молодыми одновременно от какой-то эпидемии; их по­хоронили в одной могиле. Остались две девочки, Кри­стина и Ида, и сын Ийкка. Всех троих отдали на вос­питание к чужим людям. Впрочем, шестилетнего, не по годам смышленого Ийкку такая судьба не удовлет­воряла, и он с попутчиками ушел искать лучшую до­лю в России. Граница тогда была открыта, и он вско­ре оказался в деревне Кивиярви. Здесь Ийкку Пирхойена приютил Ийвана Ярвеляйнен, пахкомиенваарский пастух, охотник и колдун, у которого была избушка на берегу Ильвесъярви. Так Ийкка Пирхонен стал под­паском у Ийваны. Когда Ийкка подрос, он начал ра­ботать в лесу и на сплаве. Со временем Ийкка овладел еще ремеслом жестянщика и научился направлять ко­сы. Потом он нанялся в батраки к зажиточному кресть­янину Олексею Ивановичу Лесонену, или, как его обычно называли, Олексею Иоакконену. Олексей дли­тельное время исполнял должность деревенского ста­росты. Он был довольно образованным человеком, но это не мешало ему вместе с женой Степанией строго соблюдать обычаи и традиции своего народа. Вскоре Ийкка женился на хозяйской дочери Иро. Молодые пе­ребрались жить в маленькую избушку в деревне Ватсунваара. Здесь у них родились первые дети: в 1901 году — Митрей и в 1904 году — Юрки (Юрьё).

Как раз в те времена среди жителей глухих кивиярвских деревень пошли разговоры о том, насколько необходима грамота, и даже поговаривали о школах. Тогда Ийкка Пирхонен решил стать учителем. И он сумел добиться своего: энергии у него хватало, и голо­ва была светлая. Он поступил в учительскую семина­рию Кюмеля в Сортавале и в 1907 году успешно за­кончил ее. Его направили работать учителем в дерев­ню Мантсинсаари, неподалеку от Салми. Семья по-прежнему оставалась в Ватсунвааре, и там 1 марта 1908 года родился третий сын, Матти. В 1909 году отец забрал семью к себе, когда из Мантсинсаари его пере­вели в маленькую деревеньку Уому Импилахтинского прихода. Там в 1910 году родился Николай, в 1912 — Сантту и в 1914 — Юсси.

Под влиянием Февральской революции 1917 года начало подниматься национальное самосознание ка­рельского народа. Возможно, этим объясняется весточ­ка, которую Ийкка Пирхонен получил из Кивиярви. В сущности, это было требование, чтобы учитель Пир­хонен вернулся в родные места. И в августе 1917 года Ийкка приехал с семьей в Кивиярви. Однако учитель­ствовать ему пришлось сначала не у себя дома, а в ух­тинских деревнях Рюхья и Ламминпохья и даже в да­лекой Хяме. Лишь после этого Ийкка Пирхонен полу­чил возможность работать в своей деревне. Но в пер­вые послереволюционные годы мирную жизнь края то и дело нарушали смуты и беспорядки, продолжавшие­ся вплоть до начала 1922 года, когда обстановка нако­нец нормализовалась. Ийкка Пирхонен работал в Кивиярви учителем до 1934 года. Он умер в 1938 году. Его жена Про, которая из-за неправильного лечения потеряла рассудок, умерла в эвакуации в Архангель­ской области в 1942 году.

Матти успел проучиться два года в Уома, затем продолжал учебу в Кивиярви. В марте 1922 года он вступил в комсомол, и в августе того же года комсо­мольская организация направила его в Ухту учиться в школе рабоче-крестьянской молодежи. Там Матти за один год овладел двухгодичной программой. К тому же он принимал самое деятельное участие в работе только что возникшего в Ухте литературного кружка. В этом кружке занимался также его двоюродный брат и од­носельчанин Николай Яккола, будущий автор романа-эпопеи «Пирттиярви», вошедшего в классику карель­ской литературы. В кружок входили и такие, ставшие вскоре известными, люди, как журналист и писатель Ийво Никутьев из Аконлахти, фольклорист Ристо Бог­данов из Войницы. Первым руководителем кружка был писатель Арви Пакаринен (псевдоним — Нумми, умер в 1925 году).

Осенью 1923 года Матти Пирхонена послали в Пет­розаводск в педагогическое училище. На экзаменах он показал такие глубокие знания, что сто сразу зачис­лили на второй курс. Для Матти это оказалось прият­ным сюрпризом, поскольку сам он очень опасался, что его вообще не примут в училище: ведь туда принимали с 16 лет, а ему было лишь 15. И вот 10 июня 1926 года, успешно сдав все экзамены, он закончил училище. Все­го выпускников в том году было 17 человек. Из них на 17 августа 1987 года, в день, когда Пирхонен расска­зывал мне об этом у себя дома, в живых оставались всего лишь двое: Урхо Руханен да сам Матти.

Первый год после училища Пирхонен проработал в Войнице, затем пять лет учительствовал в деревне Понкалахти. Деревня была красивая. В каждой семье было по 8-14 детей. Заведовать школой, находившей­ся в крайне бедственном положении (поначалу не бы­ло даже учебников), оказалось трудно, но интересно. Там же, в Понкалахти, Матти встретил и спутницу жизни — семнадцатилетнюю Моарию, дочь Юкки Лех­тинена. Как признался Матти, «все хозяйство семьи лежало на Моарии, а я больше занимался идеологией».

В 1932 году в Ухте открылась семилетняя школа крестьянской молодежи. А так как квалифицированных учителей в Ухтинском районе не хватало, несколько учителей начальной школы были отправлены на подго­товительные курсы в Петрозаводск. Среди них был и Матти Пирхонен. Он хотел стать преподавателем ма­тематики. Но по этой специальности, как и по истории, вакансий уже не было. Так он стал учителем финского языка. Для молодого учителя оказалось много рабо­ты — 32 урока в неделю вместо 18 по норме. Кроме того, ему поручили вести драмкружок, когда узнали, что в Понкалахти Матти Пирхонен ставил спектакли. Драмкружок должен был готовить программы и к суб­ботним вечерам. К счастью, у Матти были способные помощники: Николай Гиппиев, Пекка Пертту, Настя Потапова, Яакко Ругоев и Ортьё Степанов.

В 1934 году Ухтинская школа стала десятилеткой. В декабре 1935 года ее директором был назначен учи­тель математики Конста Ханнолайнен, завучем — Мат­ти Пирхонен. Сначала все шло хорошо, но потом нача­лись трудности. В 1937 году обучение на финском язы­ке было прекращено, а вместо него стали вводить ка­рельский язык. Летом того же года целую группу учи­телей отправили в Петрозаводск, чтобы, как вспоминал Матти, «выучить язык, которого не существовало». «Целое лето нас мучили, только дело от этого не стало светлее. Да и само обучение было примитивным. Заня­тия с нами вел один учитель начальных классов из Олонецкого района. Так что в 1938 году даже в Ухтин­ской средней школе преподавание было переведено на русский язык, хотя карельский еще оставался одним из учебных предметов».

После того как в 1940 году после «зимней войны» образовалась Карело-Финская республика, от экспери­ментов с карельским языком отказались и вернулись к финскому. Потом, в 1958 году, обучение финскому языку опять было прервано на несколько лет. В на­стоящее время преподавание в школах ведется на рус­ском языке, а финский остается учебным предметом. Например, когда в 1987 году я посетил среднюю школу в Калевале, финский язык там изучали во 2-10-х классах примерно 300 учеников.

Во время войны Матти Пирхонен партизанил в Ка­релии, а после заключения перемирия с Финляндией во­евал в действующей армии. В Восточной Пруссии, уже перед самым концом войны, его ранило в руку. Сани­тарный поезд прибыл в Москву 9 мая 1945 года, и там начальник поезда объявил всем радостную весть — вой­на закончилась. Свою раненую руку Матти Пирхонен долечивал в Омском госпитале, но душа его рвалась домой, в Карелию. В июле 1945 года Матти Пирхонен приехал в Петрозаводск, и министр просвещения Иван Степанович Беляев направил его учителем финского языка в Ухтинскую среднюю школу. Однако Ухтинский райком партии назначил Пирхонена сначала инспекто­ром, а через два года заведующим районным отделом народного образования. Так продолжалось вплоть до 1956 года, когда Пирхонена наконец отпустили с этой работы и он смог вернуться в Ухтинскую среднюю шко­лу, где первое время был завучем, а затем еще пару лет проработал директором. В 1968 году Матти Пирхонену исполнилось шестьдесят лет и он вышел на пен­сию.

О своей работе в школе Пирхонен вспоминал с большим удовольствием. Особенно увлеченно рассказы­вал он о делах литературного кружка, в котором мно­гие ученики познали радость первых творческих успе­хов. Вообще, преподаванию литературы Матти Пирхо­нен, как уверял меня его бывший ученик Пекка Перт­ту, отдавался всей душой. «Вся мировая литература лежала на его плечах, и он старался вложить в нас все, что можно было прочитать на финском языке. Я, например, написал на выпускном экзамене трактат о Гете — и рука не дрогнула! Да, этот человек привил нам, своим ученикам, настоящую тягу и любовь к ли­тературе». В школьной библиотеке много было книг на финском языке — переводы классиков мировой литера­туры, лучшие произведения писателей Финляндии. Правда, потом, когда наступили трудные времена, все эти книги, говорят, были сожжены...

Литературное увлечение у Матти Пирхонена отнюдь не угасло и после того, как он вышел на пенсию, на­против — теперь у него стало больше времени для соб­ственного творчества. Его рассказы, написанные на ос­нове воспоминаний, опубликованы в журнале «Пуна­липпу» и в газете «Неувосто-Карьяла». Лучшие из них вошли в сборник, изданный в 1980 году под названием «Трохкима». Для членов литературного объединения Калевалы Матти Пирхонен был мудрым наставником. В последнее время председателем объединения являет­ся уроженец деревни Аконлахти Виктор Мелентьев, который уже много лет работает редактором выходяще­го на финском языке приложения к районной газете.

В августе 1987 года мы с женой и Ортьё Степано­вым навестили Матти Пирхонена, и я примерно в тече­ние часа записывал на магнитофон его воспоминания. Мы и не подозревали тогда, что жизнь Матти Пирхо­нена висит на волоске. Уже в день своего рождения он не вставал с постели, а вскоре я получил известие, что 5 марта 1988 года Матти Пирхонен скончался. Так не осталось в живых никого из сыновей Ийкки Пирхо­нена и его жены Про Лесонен. Старший сын, Митрей, ушел строить Мурманскую железную дорогу и там умер в 1918 году. Юрьё закончил ту же семинарию Кюмеля, что и отец; по последним сведениям, он заведо­вал народной школой в Пори, умер в 1968 году. Нико­лай работал в районной газете, умер в 1971 го­ду. Сантту и Юсси были учителями, оба погибли на войне.

Однажды два брата, Матти и Юрьё Пирхонены, встретились. Это было уже в 1963 году в Финляндии. «Было чему удивляться», — рассказывал потом Матти. Оказывается, во время войны они оба ходили по одним лесам, только Матти был в партизанском отряде, а Юрьё со своей группой преследовал их. «Что бы мы стали делать, если бы вдруг встретились лицом к ли­цу?» — размышлял брат Юрьё.

А теперь я хочу представить читателям сверстника Пирхонена и тоже учителя-ветерана Урхо Руханена. Его долгая жизнь неразрывно связана со многими эта­пами истории Советской Карелии. Немного выпадало ему безветренных дней, чаще дул пронизывающий ве­тер, который в сталинские времена превратился в та­кой ураган, что Руханен еле-еле вырвался из него живым.

Урхо Руханен родился 30 июня 1907 года в Финлян­дии, в поселке Лемпосаари, ныне относящемся к горо­ду Лаппеенранта. Еще в 1913 году семья Руханенов переехала в Дубровку, что недалеко от Петербурга. Отец, Нестор Руханен, нашел работу на лесопильном заводе, принадлежавшем финско-норвежской компании. Туда же пришел работать сын Урхо, когда ему испол­нилось 14 лет. Но в 1922 году юноша уехал в Петроза­водск и поступил учиться в финноязычное педагоги­ческое училище. Здесь в то время работало много хо­роших преподавателей, училась молодежь из самых разных уголков Карелии и Ингерманландии — среди них был и Матти Пирхонен. В 1926 году Руханен про­должил свою учебу в Ленинградском педагогическом институте имени Герцена на отделении финского языка историко-филологического факультета. Во время учебы он с увлечением ходил в Финский Дом, который нахо­дился в Шереметьевском дворце и который активно посещали питерские финны и финны-ингерманландцы. Литературные дарования Урхо Руханена вскоре были замечены, и в 1931 году его избрали главным редакто­ром журнала «Ринтама». Кроме того, он еще готовил учебники финского языка и книги для чтения.

В конце 1933 года У. Руханен был направлен в Пет­розаводский педагогический институт, где читал курсы по литературе Финляндии и по западно-европейской ли­тературе. Преподавательскую работу Руханен совме­щал с подготовкой хрестоматий по литературе и пере­водом на финский язык столь нужного для многих пи­сателей Карелии «Учебника литературы» Виноградова. Писал он также рецензии и вступительные статьи к не­которым финноязычным изданиям.

Деятельность Урхо Руханена на благо карельской культуры внезапно прервалась: в 1937 году он был от­странен от работы в институте. Ему заявили, что его «нельзя использовать», так как своими учебниками он способствовал развитию буржуазно-националистической литературы и тем препятствовал созданию советской литературы в Карелии. Руханена исключили также из Союза писателей Карелии. И он почувствовал, что зем­ля начала гореть у него под ногами. Руханен поехал в Гатчинское педучилище, где еще продолжало рабо­тать отделение финского языка. Весной 1938 года он перевез в Гатчину и семью. Однако смена местожитель­ства не помогла Руханену. Когда 26 июня 1938 года, в день выборов в Верховный Совет СССР, он пришел на избирательный участок, чтобы проголосовать, его арестовали. Полтора года Руханена держали в разных тюрьмах Ленинграда, устраивая время от времени до­просы. «Я никак не мог понять, в чем же меня все-таки обвиняют. Они говорили: рассказывай о своей контр­революционной деятельности. И обвиняли меня в том, что я составлял учебники на финском языке. Я отвечал, что все учебники были утверждены органами народно­го образования. Следователи настаивали: ты не об этом говори, а называй своих эмиссаров. Я отвечал, что не было никаких эмиссаров. Они сказали: вы, конечно, намерены расширить свою Суоми до самого Урала! Услышав эти слова, я невольно усмехнулся. И вот тут я получил пинка в первый раз: «Не смейся!»».

Руханена содержали то в Крестах, то в тюрьме на улице Войнова (Шпалерной). Наконец 5 декабря 1939 года он услышал свой приговор: 5 лет заключения за участие в деятельности антисоветской националисти­ческой организации. Отец Урхо Руханена и его жена Лилья (ее отца арестовали раньше) пытались добиться свидания с ним, но в тюремном окошечке им солгали, будто Руханен Урхо Нестерович сослан на 10 лет в да­лекий лагерь без права на переписку, хотя в то время он еще находился в Ленинграде.

После объявления приговора Руханена отправили в Тавду Свердловской области, а оттуда далее на лесо­разработки. Прежде ему не приходилось работать на валке леса, но, по словам Урхо, «к этому тоже можно привыкнуть».

После ареста Урхо Лилья Руханен была направлена учительствовать в Шугозеро за Тихвин, затем еще дальше — в Сибирь.

26 июня 1943 года срок заключения кончился, но начальник лагеря заявил, что ему придется остаться в лагере «до особого распоряжения». Свобода пришла лишь через 3 года. Урхо рассказывал об этом так:

«В августе 1946 года я работал на лесоповале. Сва­лив дерево, я обрубал сучья и раскряжевывал его, когда пришел охранник и сказал, что у него есть для меня хорошие новости, но я должен выполнить свою дневную норму до конца. Вечером мне сказали, что те­перь я могу быть свободным. Такое же сообщение по­лучил еще один заключенный, венгр. Нас привезли в центр одного из лагпунктов, откуда было еще 40 ки­лометров до Тавды, где находилось управление этого большого лагеря. Документы получали там. А как нам попасть в Тавду? В 12 километрах была пристань на реке Тавде, оттуда изредка ходят буксиры. На рассвете мы пошли к реке лесом и заросшими высокой травой покосами. Никаких пароходов мы так и не увидели, но вечером пришел грузовик, он и доставил нас в Тавду. Чтобы получить документы, нам пришлось задержать­ся еще на несколько дней; ночью мы спали на сене в конюшне».

Из Тавды Урхо Руханен направился в Красноярск, оттуда на попутках в деревню Дзержинское к своей семье. Раньше деревня называлась Рождественская, а переименована была в честь того, что здесь когда-то жил в ссылке революционер Ф. Э. Дзержинский.

Урхо Руханен продолжает рассказ: «Уже стемнело, когда я добрался до деревни. Куда идти? Мне было из­вестно только, что моя семья живет на улице Горько­го. Вот иду я, иду, слышу, играет гармонь. Две девуш­ки попадаются мне навстречу, спрашиваю: «Вы не ска­жете, где улица Горького?» — «Какой номер? Кого вы ищете?» Я назвал. «О, да это наша учительница!»

Жена знала, что я должен приехать, так как я отпра­вил ей телеграмму: «Расчет получил». Лилья встрети­ла меня в сенях. Сыновья Рейма и Раймо бросились мне на шею. Восьмилетний Орво тоже подошел, но, ко­нечно, не узнал — ведь мы никогда не видели друг дру­га. Он всю ночь просидел у меня на коленях».

Из газеты «Тотуус», которую Урхо Руханен выписал туда, в сибирскую деревню, ему стало известно, что ми­нистром просвещения Карело-Финской ССР работает его старый коллега, тверской карел И. С. Беляев. Лилья написала министру, что ее муж хотел бы вер­нуться в Карелию. Беляев ответил (Урхо хранит это письмо), что учителя нужны и многие уже вернулись. В феврале 1947 года Урхо Руханен вместе с тринадца­тилетним сыном Реймой поехал в Петрозаводск, про­чие члены семьи остались еще в деревне до лета, чтобы Лилья смогла довести учебный год до конца.

В Петрозаводске Руханен, надев подаренные Тобиа­сом Гуттари американские брюки и шинель, отправился на прием к министру Беляеву — за назначением на ра­боту. Ему предложили на выбор 10 школ. Самая близ­кая находилась в Соломенном, но о ней нечего было даже думать: с его документами не положено было жить так близко от города. Он выбрал село Ведлозеро. И многие годы Урхо Руханен заведовал Ведлозерской школой.

Но тень бывшего политзаключенного еще долго омрачала жизнь Руханена. Лишь в 1956 году, когда Верховный суд КФССР полностью реабилитировал его, эта тень начала рассеиваться.

В 1961 году Руханен переехал из Ведлозера в Пет­розаводск, здесь он стал работать переводчиком в фин­ской редакции издательства «Прогресс». В 1980-х годах Урхо Руханен начал писать мемуары. Они были изда­ны в 1987 году на финском языке под названием «В ногу с веком», правда не полностью. В то время, когда принималось решение об этом издании, еще не­возможно было честно рассказать о жизни заключен­ных. Только в 1988 году эта часть воспоминаний Урхо Руханена была опубликована в журнале «Пуналиппу» с соответствующим заглавием — «Выпавшая глава»[12].

МАСТЕР ПЕРЕВОДА ВЛАДИМИР БОГАЧЕВ

В описании культурной жизни Карелии мне хочется уделить свое место и Владимиру Богачеву. Именно здесь, в Карелии, он, русский человек, в совершенстве выучил финский язык со всеми его нюансами. Овладе­вать языком ему помогли артисты Финского театра — его товарищи по работе в 1943-1945 и 1950-1955 го­дах.

В 1950-1955 годах Богачев работал помощником режиссера в Финском театре. Уже тогда он занимался всякой, как он сам выразился, литературной писани­ной, главным образом — переводами. В эти годы он перевел с финского на русский язык, например, пьесы «Сапожники из Нумми» А. Киви и «Женщины Нискавуори» Хеллы Вуолиёки, новеллы П. Хаанпяя и стихи Я. Ругоева. Переехав в 1955 году в Москву, он продол­жил переводческую деятельность и, кроме того, стал преподавать в литературном институте теорию художе­ственного перевода маленьким группам студентов-пере­водчиков.

Всего Богачев перевел около двадцати произведе­ний финской художественной литературы. Самым круп­ным и самым трудным оказался перевод двух первых частей трилогии Вяйне Линна «Здесь, под Северной звездой». На нее ушло целых 6 лет упорного труда.

Владимир Богачев родился 22 июля 1921 года в семье генерала в маленьком городке Новоград-Волынский на Украине. Семья так часто переезжала с ме­ста на место, что ему пришлось учиться в десяти раз­ных школах. Уже в детстве он усвоил 5 языков: дома в основном говорили по-русски, но мама и бабушка ча­сто разговаривали с ним по-немецки и по-французски, другая бабушка научила его польскому языку, а когда семья жила на Украине, он ходил в украинскую школу. В дополнение к этим языкам Богачев изучал идиш, персидский, который освоил, по его словам, ради изящ­ной персидской поэзии, да еще японский осилил на Сахалине, пока находился там в 1946-1949 годах с разъездным театром под управлением Н. В. Демидо­ва. Английский язык тоже входил в его языковой арсе­нал.

В Финляндии Богачев побывал несколько раз, обыч­но вместе со своей женой Эстер. Его у нас любили и ценили. В 1980 году Богачев получил в Финляндии го­сударственную премию по переводам. Через несколько дней после этого торжества я поехал с ним на машине в Тампере. По пути мы завернули в Нурмиярви, по­смотрели избушку Алексиса Киви, окруженную сугро­бами снега. В Тампере побывали в гостях у Кертту и Вяйнё Линна. У них собрались и другие представители городского литературного мира: писатели Кирси Куннас и Яакко Сюрья, профессор Юрье Варпио, препо­дающий литературу в университете Тампере, журналист и писатель Арто Сеппяля, ведущий отдел культуры в местной газете «Аамулехти». Тогда я записал на плен­ку беседу, которую вели между собой писатель Вяйнё Линна и его переводчик Владимир Богачев.

Владимир Богачев, скромный, деликатный, умный человек, умер 17 июня 1984 года.

РУССКАЯ ПРОЗА

Писателей, пишущих на русском языке, в Карелии довольно много. Личных знакомств с ними у меня, в сущности, не завелось, да и творчество их мне знако­мо лишь в той мере, в какой их произведения перево­дились на финский язык. Как-то раз я спросил у Ортьё Степанова, какие из этих произведений он рекомендует мне почитать. Ортьё назвал несколько фамилий, и так, по его рекомендации, я ознакомился с некоторыми из них.

Чрезвычайно увлекательным оказалось чтение науч­ного в своей основе романа Александра Линевского «Листы каменной книги»; исходя из наскальных рисун­ков, созданных людьми каменного века, исследователь-художник воспроизводит картину их повседневной жиз­ни такой, какой он ее видит.

Линевский жил в Карелии с 1929 года, и с тех пор до самого конца жизни занимался изучением наскаль­ных рисунков, археологии, этнографии, истории и фольклора Карелии. Но он написал также целый ряд художественных произведений, из которых нельзя не назвать, по крайней мере, роман «Беломорье».

После тяжелой продолжительной болезни Алек­сандр Михайлович Линевский умер 20 февраля 1985 года.

О Дмитрии Гусарове Ортьё рассказывал, не скры­вая своего восхищения. Дмитрий Яковлевич Гусаров, уроженец села Тулубьево Псковской области, приехал в Петрозаводск после окончания Ленинградского уни­верситета в 1951 году. Но с Карелией он познакомился уже в годы войны, когда, еще не достигнув своего 18-летия, вступил в один из партизанских отрядов.

В 1980 году в книжных магазинах Финляндии по­явился, в финском переводе Улла-Лийса Хейно, роман «За чертой милосердия», который на русском языке впервые был издан в 1977 году. Автор много лет кро­потливо собирал материал о действиях партизанской бригады в тылу финской армии летом 1942 года и на его основе написал документальный роман, в котором сдержанно, не поддаваясь эмоциям, повествует о всех перипетиях почти двухмесячного похода. Из 600 пар­тизан бригады (среди них были и женщины) только 120 человек вернулись назад, остальные погибли в боях либо умерли от голода.

Не так давно роман получил существенное дополне­ние, освещающее судьбу входившего в состав бригады отряда «Мстители», в котором насчитывалось около 70 партизан и который исчез в окрестностях Суккозера. Пользуясь различными дополнительными источниками, в том числе финляндскими, Гусаров воспроизвел досто­верную картину трагедии, происшедшей полвека назад в глухих лесах Сегозерья. На финском языке дополне­ние к роману опубликовано в журнале «Пуналиппу» в 1988 году.

Дмитрий Яковлевич Гусаров — один из ведущих пи­сателей Карелии, более двадцати лет работал главным редактором журнала «Север» (до 1964 года — «На ру­беже»).