"Фантастика 2026-89". Компиляция. Книги 1-25

Глава 1

Москва, 2076 год.

— Это билет в один конец. Шансов выжить практически нет. Вы это вообще понимаете? — спросил меня молодой кадровик.

— Понимаю, — спокойно кивнул ему я.

Люблю я запах бюрократии по утрам. Он всегда отдаёт тихим, вежливым равнодушием, которое прямо говорит: «Вы для нас — строчка в базе данных. Не более того».

Вербовочный центр корпорации «РосКосмоНедра» располагался в здании бывшего НИИ — между Капотней и промзоной, в том сером поясе Москвы, куда приличные люди не заезжают без крайней нужды.

Вокруг меня были серые стены с потёками от протечек. Линолеум здесь когда-то был зелёным, а теперь стал неопределённо-болотного цвета. Гул кондиционера слышался под потолком, который не столько охлаждал воздух, сколько создавал иллюзию деятельности.

А на стене висел плакат.

На котором был изображён улыбающийся мужик в футуристическом скафандре. Белые зубы, уверенный взгляд, за спиной — силуэты гигантских деревьев и что-то похожее на динозавра, но нарисованное так, чтобы не пугать.

«ТЕРРА-ПРАЙМ ЖДЁТ ГЕРОЕВ!» — гласила надпись.

Судя по качеству печати и выцветшим краям, ждала она их ещё до Великого Кризиса.

Я сидел на металлическом стуле, который скрипел при каждом движении. Напротив расположились стол, монитор, клавиатура с затёртыми клавишами. И этот кадровик.

Парню было лет двадцать пять, может, чуть больше. Костюм явно с чужого плеча, поскольку рукава коротковаты, да плечи топорщатся. Галстук завязан кое-как, узел съехал влево. А взгляд гласил о том, что этот человек сидит здесь давно и уже перестал видеть в посетителях людей.

Он смотрел в монитор так, будто там показывали что-то интереснее моего личного дела.

Хотя, если честно, там наверняка и показывали. Может, курс акций «РосКосмоНедра». С их капитализацией можно было вербовочный пункт в более приличном здании организовать.

Хотя так оно, скорее всего, и было. Когда набирали основные составы, небось принимали в зеркальных небоскребах. А здесь же… Здесь набирают смертников.

— Корсак Роман Андреевич, — констатировал кадровик. Строчка в его базе данных наконец ожила в кресле напротив. — Пятьдесят пять лет. Бывший военный. Инженерно-сапёрная специальность.

— Действующий, — поправил я.

Он оторвался от монитора. Впервые за три минуты.

— Что?

— Не бывший. Я в запасе. Есть разница.

Он посмотрел на меня. Так быстро, как кассирша в «Пятерочке», оценивая можно ли водку продавать. Скользнул взглядом по седине. А её у меня хватало, ещё с Сирии. По шрамам на руках, которые я уже не прятал, какой смысл. По тому, как я сидел: спина прямая, руки на коленях, ноги чуть расставлены для устойчивости.

Он ничего не понял. Да и не пытался понять.

— Угу, — сказал он и снова уткнулся в монитор. — Вы понимаете, — кадровик заговорил снова, читая с экрана, — что вероятность летального исхода крайне высока?

— Понимаю.

— Вероятность успешного возврата сознания в исходное тело при экстренном разрыве канала — менее пяти процентов.

Это значило, что если мой Аватар падет смертью храбрых, у меня есть лишь пять процентов, на успешное возвращение в собственное тело. По факту — умираешь в Аватаре, умираешь и здесь.

— Понимаю, — кивнул я.

— При штатном отключении шанс вернуться — около восьмидесяти пяти. Остальные пятнадцать — риск когнитивных нарушений различной степени тяжести.

Тут все было проще. Штатное отключение — это когда тебя возвращают из Аватара в наш мир обратно. И тут тоже есть риски.

— Вплоть до полной утраты высших психических функций, — закончил он.

— Я стану овощем, — перевёл я на человеческий.

— Да, овощем, — моргнул он. — Вы точно понимаете, что подписываете?

Я прекрасно понимал.

А еще знал, что он озвучивает статистику для регулярных боевых подразделений. Нагло врет мне прямо в глаза.

Там, куда попаду я, восемнадцать процентов умирает на первой высадке. Это значит, что каждый пятый не доживает до заката первого дня.

Весёлые цифры. Хотя бывало, что видел и хуже.

— Где подписывать? — уверенно спросил я.

Кадровик некоторое время помолчал. Видимо, я сбил его со скрипта. У него там наверняка была целая ветка диалога: «если клиент нервничает», «если клиент задаёт вопросы», «если клиент плачет». А вот ветки «если клиенту похер» — не было.

— Вам не положен стандартный период ожидания, — сказал он, листая что-то на экране. Пальцы двигались машинально, он явно делал это тысячу раз. — Очередь на инженерные позиции в обустроенных секторах от шести месяцев. Охрана периметра, техническое обслуживание, операторы тяжёлой техники — всё занято.

Он посмотрел на меня поверх монитора и добавил:

— Или зарезервировано.

Зарезервировано. Хм, хорошее слово. Бюрократический эвфемизм для «куплено».

Чей-то племянник, сынок или любовница забирают тёплые места на обустроенных базах с горячим душем, трёхразовым питанием и забором между тобой и зубастыми тварями. На полгода вперёд. На год. Навсегда.

Остальным — добро пожаловать в мясорубку.

Богатеи летали туда как на курорт, чтобы посмотреть на экзотическую фауну. Корпорации на всем стремятся заработать денег. И если туда можно продать тур, то почему нет? Весело же! Щекочет промежность…

— Доступные позиции, — продолжил кадровик. — Штурмовой корпус «Авангард». Передовое освоение неосвоенных территорий. Зона ответственности — установление контроля, расчистка плацдармов, первичная разведка, — он сделал паузу и уточнил. — Неофициальное название — «Расходник».

— Я в курсе.

— Тогда вы понимаете, куда идёте.

Понимал. «Расходник» — это те, кого бросают первыми. Прощупать, куда можно ступить. Выяснить, что тебя сожрёт, если ступишь не туда. Желательно ценой собственной жизни, чтобы следующие знали. Шучу, конечно. Народ там на вес золота и его постоянно не хватает.

— Китайцы опять демпингуют, — вдруг сказал кадровик.

Я не сразу понял, что он обращается ко мне. Он смотрел в сторону и говорил будто сам с собой.

— Гонят дешёвые био-оболочки, сбивают цены на рынке. Их Аватары — дерьмо, разваливаются через полгода, но им плевать. У них людей, как грязи. Закинул сотню, потерял пятьдесят, остальные окупились. Конвейер.

Он вздохнул и продолжил:

— А американцы заняли весь сектор у реки. Весь сраный сектор. Там одних железистых цератопсов на миллиарды. Эксклюзивный контракт с ООН. А мы вот… рассылаем пенсионеров на убой, — закончил он с усталостью в голосе.

— Я не пенсионер, — сказал я.

— Это вы так думаете.

Он пододвинул ко мне планшет.

— Подписывайте. Здесь, здесь и здесь. Отпечаток — вот тут. Потом идите в зал ожидания. Вас вызовут.

Я взял стилус. Поколебался секунду — не от сомнений, от привычки. Всегда читай то, что подписываешь.

Но тут читать было особо нечего. Крупным шрифтом: «Настоящим подтверждаю, что ознакомлен с рисками и принимаю их добровольно». Мелким было расписано шесть страниц юридической тарабарщины, которая сводилась к одному: «Если ты сдохнешь, мы не виноваты».

Я расписался. Размашисто, как привык — словно ставил подпись под приказом о подрыве моста.

Кадровик забрал планшет. Посмотрел на экран, нахмурился. Его пальцы зависли над клавиатурой.

— Возраст… — пробормотал он. — По регламенту — «ограниченно годен».

Он посмотрел на меня. Снова эта быстрая оценка.

— А, какая разница? — невесело усмехнулся я.

Штамп ударил по экрану.

«ГОДЕН / ОГРАНИЧЕННО».

Он посмотрел на результат. Что-то прикинул в уме. Хмыкнул.

И перечеркнул:

«ГОДЕН / АВАНГАРД».

Мясо есть мясо. Какая разница, сколько ему лет?

Зал ожидания напоминал автовокзал в провинциальном городке. Только без расписания рейсов и с худшим контингентом.

Те же металлические кресла, приваренные к полу, чтобы не украли. Тот же линолеум — здесь он был коричневым, но таким же убитым. Тот же запах… ну, не самый приятный. Запах страха исходил от людей, которые приняли решение и теперь не уверены, что оно было правильным.

Я прошёл через зал, лавируя между сумками и вытянутыми ногами. Нашёл место у стены и присел спиной к бетону, лицом к пространству. Привычка. Тридцать лет в армии оставляют такие привычки. Потом ещё тридцать уйдёт, чтобы от них избавиться.

Бросил баул под ноги и сел.

Увидел три выхода.

Главный — это двустворчатая дверь, через которую я вошёл.

Пожарный — справа, но табличка над ним погашена, и при ближайшем рассмотрении видно, что он заварен. Экономия на безопасности.

Технический находился слева, с электронным замком, рядом скучает охранник в форме «РосКосмоНедра». Молодой, скучающий, пистолет на поясе — штатный «Удав», судя по кобуре. Вряд ли знает, с какой стороны у него дуло.

Потом я осмотрел зал, не поворачивая головы. Изучал местный контингент. Периферийное зрение — ещё одна привычка.

Слева от меня находилась группа молодых ребят. Лет по двадцать, может, чуть старше. Пятеро. Одеты пёстро: кто в спортивных костюмах, кто в джинсах и футболках с принтами. Один — тощий, с модной стрижкой «полубокс» и серьгой в ухе — что-то увлечённо рассказывал остальным, размахивая руками:

— … я тебе говорю, мой кореш там три месяца отработал — и всё! На квартиру хватило! В Москве, не в Сызрани какой-нибудь!

— Да ладно, — скептически протянул второй, крепыш в толстовке. — Три месяца? Чё он там делал, золото жрал?

— Места знать надо, — тощий многозначительно постучал пальцем по виску и обвёл взглядом приятелей. — Вы, главное, около меня держитесь. Я вам покажу чё и как.

Друзья смотрели на него с тем голодным восторгом, с каким смотрят на человека, у которого есть ответы. Придвигались ближе, ловили каждое слово, кивали в нужных местах. Для них он уже был проводником, авторитетом и билетом в красивую жизнь.

А я смотрел на остальной зал и видел совсем другую картину. Некоторые переглянулись между собой и синхронно покачали головами, как люди, которые слышали эту песню сотню раз и знают, чем она заканчивается.

Дурак ты, парень. Громко кричишь о вещах, о которых умные люди молчат даже шёпотом.

На Терра-Прайм действительно можно заработать, и заработать хорошо, это не сказки. Но на квартиру в Москве за три месяца? Официальные ставки Корпорации я знал ещё до того, как переступил порог этого здания. Хватит на приличную машину, если выживешь и отработаешь контракт до конца. На первый взнос по ипотеке, если крупно повезёт и получишь бонус за особо опасный сектор. Но никак не на квартиру целиком, да ещё и в столице.

Значит, кореш твой, дорогой ты мой сказочник, работал не только на Корпорацию. Или не совсем на неё.

Интересно было бы узнать, сколько человек из его команды вернулось домой на своих ногах. И чем они там занимались в свободное от официальных обязанностей время, что так быстро разбогатели. Вопросы, на которые я не хотел знать ответы, но догадки имелись, и все они попахивали чёрным рынком и статьями уголовного кодекса.

Впрочем, чужие проблемы меня не касались. Своих хватало с избытком.

Справа на контрасте сидели мужики постарше. Лет тридцать-сорок. У этих были одинаковые потухшие глаза. Одинаковые дешёвые куртки — те, что продают на рынках по три тысячи за штуку, «как брендовые, только в десять раз дешевле». Одинаковая сутулость людей, которых жизнь согнула и забыла разогнуть обратно.

Должники. Это видно сразу. По тому, как они сидят — каждый отдельно, хотя кресла рядом. По тому, как не смотрят друг на друга. По тому, как вздрагивают, когда открывается дверь.

Каждый из них сейчас находится в своём персональном аду.

Я знал таких. В России кредитная система работает очень творчески. Взял ипотеку — потерял работу — не смог платить — банк продал долг коллекторам — коллекторы начали «работать». Звонки в три часа ночи. Визиты к родственникам. Письма с угрозами. Иногда — кое-что похуже.

Для многих Терра-Прайм — не шанс разбогатеть. Это шанс исчезнуть. Улететь туда, куда коллекторы не доберутся. А если повезёт — вернуться с деньгами и закрыть долги.

Если повезёт.

А в дальнем углу зала просматривалась совсем другая история.

Пятеро. Держатся обособленно ближе к центру, чтобы видеть все выходы. Сидят расслабленно, но я видел, как они сканируют пространство — так же, как я. Профессиональный взгляд.

Снаряга не казённая — своя, подогнанная. Разгрузки были пошитые на заказ. Ножи в правильных местах — на бедре, на груди, у одного ещё и в ботинке, это я заметил торчащую рукоятку. Рюкзаки — тоже были тактические.

Один из мужчин — здоровый, бритоголовый, с шеей толще моей головы — заметил, что я смотрю.

И наши взгляды встретились.

Он чуть прищурился. Оценил меня. Я видел, как работает его мозг, и что он видит: шрамы, седина, посадка, взгляд.

Значит, я свой.

Он едва заметно кивнул.

Я кивнул в ответ.

Профи. Эти едут не жить, а фармить. Зайти, вырезать, забрать, выйти. Железы апексов, шкуры редких видов, минералы, которых нет на Земле. Всё, что можно продать. Всё, что можно обменять на цифру на счёте.

Для них Терра-Прайм — это рейд. Как рабочая командировка. Зашёл, отработал, вышел, получил зарплату.

Оценив обстановку один из них — тот, что со шрамом на щеке — вытащил карту из кармана и они все нависли над ней для инструктажа.

К нам вышел один из медиков в белом халате. Молодой и холеный.

— Раздеваемся до белья! — бойко сказал он. — Личные вещи складываем в контейнеры с номерами! Номер запоминаем, записываем, татуируем на лбу — мне плевать как! Потеряли номер — потеряли вещи! Иначе мы их с вами не отправим! Вопросы⁈

В медблоке пахло хлоркой и антисептиком. А на лицах большинства присутствующих читался неподдельный страх.

Очередь из полуголых людей тянулась вдоль стены. Всем выдали одинаковые белые трусы и майки перед входом.

Кстати, кто-то даже пытался шутить.

— Слышь, а говорят, там динозавры не настоящие, — сказал тощий парень с серьгой, тот самый, который рассказывал про кореша. — Типа, роботы.

— Ага, — хмыкнул его приятель. — И жрут они тоже понарошку.

— Не, реально! Я в интернете читал…

— В интернете ещё пишут, что Земля плоская.

— А я читал, что оттуда можно не вернуться, — подал голос кто-то из должников. Тихо, почти шёпотом. — Совсем.

Тишина…

— В смысле — «совсем»? — спросил тощий.

— В прямом. Тело здесь, в капсуле. А ты там. Навсегда.

— Это если канал оборвётся, — сказал я.

Все посмотрели на меня. Я не собирался привлекать внимание, но слово — не воробей.

— Квантовая связь, — продолжил я, раз уж начал. — Если разрыв штатный, то тебя выбрасывает обратно в тело. Если нештатный, например, твоего Аватара сожрали — сигнал обрывается резко. Мозг не успевает «вернуться». Остаёшься там. Ну или нигде.

— И часто так бывает? — спросил тощий. Голос у него уже не был таким уверенным.

— Пятнадцать процентов, — сказал я. — Примерно.

Тишина стала ещё гуще.

— Хватит трындеть! — рявкнула медсестра в дальнем конце коридора. — Вперёд, по одному! Не задерживаемся!

Очередь двинулась.

Я стоял, сложив руки на груди. Здесь было прохладно. Пятьдесят пять лет — и уже каждый шрам ноет.

Осколочное в левом плече — Судан, сорок второй. Тянет к непогоде. Три шрама на рёбрах — Сирия, пятьдесят первый, растяжка, которую я обезвредил не совсем вовремя. Компрессионный перелом поясницы — Израиль, пятьдесят третий, когда здание сложилось, а я был внутри. Срослось криво, теперь по утрам разгибаюсь минут пять.

Коллекция и карта жизни на теле в одном флаконе.

Молодой медик с планшетом двигался вдоль строя. Быстрый осмотр, сканирование портативным прибором, пометка в базе. Конвейер. Двадцать секунд на человека. Мясо есть мясо.

Он дошёл до меня.

Посмотрел.

Посмотрел ещё раз.

Провёл по мне сканером медленнее, чем по остальным.

— Так… — он уставился в планшет. — Возраст — пятьдесят пять. Рост — сто семьдесят восемь. Вес — восемьдесят два. Множественные осколочные ранения — левое плечо, грудная клетка, правое бедро…

Он листал данные в планшете дальше.

— Компрессионный перелом, сросшийся с деформацией. Перелом ключицы — сросшийся. Перелом трёх рёбер — сросшийся. Перелом лучевой кости тоже сросшийся.

Он поднял взгляд на меня:

— Да у вас тут целая коллекция, отец.

Отец… Мило.

— Пишите молча, сынок, — сказал я. — Не задерживайте очередь.

Он усмехнулся. Той усмешкой, которая бывает у молодых, когда им кажется, что они всё поняли про жизнь. Когда весь мир — пока ещё шутка, а смерть — что-то абстрактное, что случается с другими.

— Батя, ты разделом не ошибся? Дом престарелых — через дорогу. Там и кашку дают, и телевизор есть, — усмехнулся парень.

Кто-то в очереди нервно хихикнул.

— Куда тебе в Аватар? — не унимался медик. — У тебя мотор встанет при синхронизации. Там нагрузка на сердце, как марафон бежать. А тебе, судя по истории, и до туалета добежать уже подвиг.

Я посмотрел на него. Спокойно. Без выражения.

— Мой мотор надёжнее твоего будет, — отрезал я.

— Ага, — он не унимался. — Старый конь борозды не… — но не успел договорить.

— Заткнись, лейтенант, — голос за спинами был негромким, но очередь замерла.

В дверях стоял полковник.

Невысокий — метр семьдесят, не больше. Китель сидит как влитой, ни морщинки, пуговицы блестят. На погонах красовались три большие звезды. На груди же висели планки наград.

Валера Зорин.

Когда-то мы с ним служили вместе. Он был капитаном, а я — старшим лейтенантом. Он вытаскивал меня из-под завала, а я прикрывал его отход в Зеленой Зоне.

Это было давно. Теперь он — полковник и штабная крыса. А я — пенсионер, который записался в «Расходник».

— Этот «конь», — Зорин смотрел на медика, и тот бледнел, — тебе борозду не испортит. Он в ней тебя закопает, если надо будет. И ещё взвод таких же щенков.

Медик открыл рот. Закрыл. Попытался вытянуться по стойке смирно, но в халате это выглядело жалко.

— Виноват, товарищ полковник!

Зорин даже не посмотрел на него. Он смотрел на меня:

— Кучер, — это слово прозвучало как пароль. — Пойдем-ка ко мне.

Я вышел из строя.

За спиной зависла тишина. Та особенная тишина, когда люди не просто молчат, а слушают. Я чувствовал восхищенные взгляды — затылком, спиной, всей кожей.

И слышал их шёпот:

— Охренеть! Это тот самый?..

— Кучер… С Сирии…

— Который плотину разминировал?..

— Не плотину. Там какой-то мост был…

— Рофланский мост. Я читал. Он один…

Я не оглядывался.

Зорин уже шёл по коридору, и я двинулся за ним.

Его кабинет был тесный, прокуренный и до боли знакомый.

Не этот конкретно, но в похожих мне бывать доводилось. Маленькие комнаты с большими картами. Столы, заваленные бумагами. Пепельницы, полные окурков. Запах дешёвого табака и крепкого кофе.

На стене висела карта секторов Терра-Прайм.

Я подошёл ближе, пока Зорин закрывал дверь.

Карта была большая, подробная. Центр — зелёный, освоенные территории. Военные базы «Восток-1», «Восток-2», «Восток-3»… маленькие значки баз, линии дорог, периметры. Дальше — жёлтое, зоны добычи. Ещё дальше — красное. Много красного. Очень много…

«Восток-5» был почти на краю карты. Маленький значок, обведённый чёрным маркером. Рядом — пометка от руки: «СВЯЗИ НЕТ 14+ Д».

— Насмотрелся? — Зорин сел за стол. Закурил, не спрашивая. Я бы удивился, если бы спросил.

— Нормальная карта, — сказал я.

— Нормальный ад, — поправил он. — Садись.

Я сел.

Он молчал, затягиваясь. Смотрел на меня сквозь дым.

— Ты совсем поехал, Рома? — рыкнул он.

«Рома». Не «Кучер», не «товарищ майор запаса». Значит, проняло его всерьез.

— И тебе здравствуй, Валера.

— В «Расходник»? — он проигнорировал мою иронию, вставая из-за стола. Китель сидел на нем идеально, даже здесь, в гражданском офисе. — Серьёзно? Тебе пятьдесят пять. Тебя же сожрут на первой высадке. Даже пукнуть не успеешь.

— Твоё дело подписать допуск.

То, что Зорин сидел в этом кресле, меня не удивляло. «РосКосмоНедра» только на бумаге частная лавочка. На деле — государственная кормушка с торчащими из всех щелей погонами. А где погоны и риск — там всегда Валера.

— Моё дело не отправлять людей на убой, — он повысил голос. — Аватар — это лотерея, Рома. Ты думаешь, это просто пересадка в новое тело? Хрен там.

— Я справлюсь.

— Не зарекайся! — он хлопнул ладонью по столу. — Никто не знает, как старое сознание сцепится с новой биохимией. У одних едет крыша, они начинают жрать сырое мясо. Другие впадают в ступор и ловят пулю. Третьи…

Он подался вперед, глядя мне прямо в глаза, и понизил голос:

— Третьи просто забывают, кто они такие. Аватар перемалывает личность. Ты можешь проснуться там молодым, сильным и бессмертным, но уже не собой. А просто… функцией. Боевой единицей без тормозов.

Он затушил окурок, словно раздавил насекомое.

— Это непредсказуемая химия, Рома. Твой опыт может стать твоим же врагом. Ты привык доверять своим рефлексам, а там они могут сработать против тебя. Или не сработать вовсе.

Он замолчал. Отдышался. Достал следующую сигарету и вновь закурил с хмурым выражением лица.

— Жди осени, — сказал он тише. — Я тебя инструктором пропихну. В учебку, на «Восток-1». Тёплое место, нормальные условия. Будешь молодняк натаскивать. Это ты умеешь.

— Не могу ждать.

— Почему⁈

Я достал телефон. Разблокировал. Открыл файл. Положил на стол.

Зорин посмотрел на экран.

Запись была короткая. Три секунды. Треск, помехи, и сквозь них — голос. Молодой, напряжённый, едва различимый.

«…Восток-5… помощь…»

И тишина…

— Узнал? Три дня назад, — сказал я. — Три секунды эфира. Прорвалось через помехи.

Зорин молчал. Долго. Я видел, как ходят желваки на его скулах.

— Сашка, — сказал я.

— Да узнал я, — рыкнул Зорин.

— Тогда ты знаешь, почему я не могу ждать.

Зорин затушил сигарету. Медленно, тщательно он вдавил окурок в пепельницу и держал, пока не погасла последняя искра. Потом достал пачку и закурил новую.

— Там жопа, Рома, — сказал он тихо. — Полная.

— Рассказывай.

— «Восток-5» молчит две недели, — он кивнул на карту. — Официально он на карантине сейчас. Какая-то херня со спорами, грибковое заражение, протокол изоляции. Красивая сказка для прессы.

— А неофициально?

— Неофициально… — он затянулся. — Блокада. То ли американцы, то ли еврожуйцы. То ли и те, и другие. А может — что-то новое из фауны полезло. Апексы там другие. Крупнее, злее.

— Что значит — «блокада»?

— Значит, туда не пройти. Дроны не долетают. Поле сбивает, помехи. Посылали разведгруппу, но вернулись двое из восьми. Один вообще в овощном состоянии.

— А второй?

— Второй сказал, что там «что-то неправильное». И застрелился через два дня, — подумав, ответил полковник.

— Застрелился? — приподнял бровь я.

— Я тебе говорил, что тело действует на сознание непредсказуемо! — хмыкнул Зорин. — Иногда и такие финтеля случаются. Внезапно!

Я смотрел на карту. На маленький значок «Восток-5». На чёрную обводку.

— Многое случается, вот поэтому я и иду, — сказал я.

— Ты не дойдёшь.

— Посмотрим.

— Кучер… — Зорин подался вперёд. — Там даже профи не справляются. А ты — один, среди тварей, без поддержки…

— Мне не привыкать, — сжал зубы я. — Если он жив — я его вытащу.

— А если нет?

— Тогда заберу тело, — сжав кулак сказал я. — Он — мой сын, Валер.

Зорин смотрел на меня. Долго. Пристально. Так смотрят на человека, которого видят в последний раз.

Потом отвёл взгляд.

— Хрен с тобой.

Он развернулся к терминалу. Пальцы забегали по клавиатуре — быстро, зло, он буквально бил по клавишам.

— Снять тебя с рейса я не могу. Но могу подсунуть тебе правильную машину. Вся эта новая партия «Аватаров-Спринт» — сырое дерьмо. Легкие, быстрые, но дохнут от чиха. Корпорация бабки вложила, теперь гонит их в бой, чтобы статистику набрать. Я тебя переписал на старую инженерную модель — «Трактор». Их уже не выпускают, но они обкатанные и надежные. Броня толще, каркас крепче. Если тебя будут жрать, то хоть жевать будут дольше.

— Спасибо.

— Не благодари, — он снова затянулся. — Если сдохнешь — не хочу, чтобы это было на мне.

Я встал. Пошёл к двери.

— Рома, — он окликнул меня.

Я остановился и обернулся.

Зорин смотрел на меня. То ли с жалостью, то ли с уважением. Возможно, попрощаться хотел.

— Когда найдёшь Сашку… — он помолчал. — Передай, что я должен ему за Платформу-9. Он знает.

— Бывай, Валера, — кивнул я.

И вышел, не оглядываясь.

Коридор, ведущий к капсулам, был длинный, белый и стерильный. И по нему куратор вела всю группу. Молодая женщина — лет тридцать, тёмные волосы собраны в хвост. Голос усталый, почти механический.

Она повторяла этот текст каждый день. Может даже, несколько раз за день.

— Запоминайте, герои, повторять не буду, — она шла впереди, не оборачиваясь. — Вы летите не тушкой, а цифрой. Ваши тела остаются здесь, в стазисе. Ваше сознание оцифровывается, сжимается и транслируется по квантовому каналу на ту сторону.

Мы шли за ней — человек двадцать, в одинаковых казённых халатах, в одинаковых казённых тапочках. Стадо на убой.

— На Терра-Прайм всё крупнее, — продолжала куратор. — Гравитация там девяносто три процента земной. Кислорода двадцать восемь процентов — это больше, чем на Земле, аж на семь пунктов. Столько же, сколько было в меловой период. Это значит, что вы будете дышать легче, бегать быстрее, а огонь будет гореть ярче. И взрывы тоже будут мощнее.

Она говорила это так, будто читала прогноз погоды.

— Ваши Аватары — био-синтетические оболочки. Рост и габариты — человеческие, мы не делаем из вас великанов. Нет смысла, да и когда пробовали получилась конкретная ерунда. Зато внутри — полный тюнинг. Кости армированы титановым сплавом, мышечная ткань усилена волокнами на основе паучьего шёлка. Кровь модифицирована, втрое больше гемоглобина, как у шерпов, только лучше. Лёгкие переработаны под высокое содержание кислорода. Вы будете сильнее, быстрее и выносливее, чем когда-либо были в своём родном теле.

Кто-то присвистнул. Тот тощий парень с серьгой:

— Круто…

— Не очень, — куратор даже не обернулась. — Потому что там всё больше. Гравитация чуть ниже, кислорода — больше, и всё живое это использует. Деревья там, как небоскрёбы. Насекомые, ну примерно с кулак. А динозавры…

Она резко обернулась к парню:

— Динозавры там — это не музейные скелеты. Это живые машины для убийства, которые эволюционировали шестьдесят пять миллионов лет без перерыва! Вы для них всего лишь закуска. Так что если думаете, что ваш модифицированный бицепс поможет вам в драке с тварью размером с автобус, то подумайте ещё раз.

— А чем тогда воевать? — спросил кто-то из строя.

— Головой, — ответила куратор. — И калибром двенадцать-семь. Желательно — одновременно.

Мы вошли в зал, где располагались капсулы. Они стояли рядами — белые, гладкие, похожие на коконы. Или на гробы. На очень технологичные гробы с мигающими индикаторами и трубками, уходящими в пол.

Их было много. Возможно, целые тысячи.

— В черепушку вашего Аватара вшит нейрочип, — куратор остановилась в центре зала. — Чип обеспечивает интерфейс дополненной реальности и связь с военным ИИ-ассистентом.

Она повернулась к нам:

— Ассистента зовут Е. В. А. Она… — куратор усмехнулась, — … она поможет вам не сойти с ума от сенсорной перегрузки. Слушайте её. Она знает больше, чем вы. Она знает даже больше, чем я.

— А что она умеет? — спросил кто-то из строя.

— Всё. Подсветка целей, анализ угроз, навигация, медицинская диагностика, взлом техники. И помните, у неё специфический характер.

Она выдержала паузу, давая информации улечься. Или просто переводя дыхание перед следующим блоком:

— Теперь по логистике. Точка высадки для всех — база «Восток-4». Это наш основной плацдарм в секторе сейчас. Там периметр под охраной, есть казармы, медблок и оружейка. Почти цивилизация.

Кто-то нервно хохотнул.

— На месте получите полный инструктаж, — строже добавила куратор. — Распределение по подразделениям, выдача снаряжения, карты секторов, протоколы эвакуации. Всё там. Здесь я вам даю только общую картину, чтобы вы не обосрались в первые тридцать секунд.

Куратор обвела нас тяжёлым взглядом:

— Так, дальше личные вещи. Номера, которые вы запомнили или записали, это номера контейнеров. Они уйдут на «Восток-4» первым грузовым рейсом. Обычно это происходит в течение двух суток после вашей высадки. Если доживёте, всё получите.

Она сказала это буднично. Как «если будет хорошая погода».

— Вопросы есть?

Тишина. Вопросов было много, но никто не хотел выглядеть идиотом. А зря… В такой ситуации лишний раз лучше спросить.

— Отлично, — куратор развернулась и пошла дальше. — Тогда по капсулам. Живее, герои! Терра-Прайм ждёт!

Два дня — это много. Сын столько ждать не будет.

Впрочем, в моём бауле не было ничего незаменимого. Инструменты найду на месте. Или сделаю сам.

Техники начали разводить нас по капсулам. Один подошёл ко мне — пожилой, лет шестьдесят, с морщинистым лицом и спокойными глазами. Из тех, кто видел слишком много, чтобы удивляться.

— Номер тридцать семь, — сказал он. — Сюда.

Он подвёл меня к капсуле. Она была чуть больше остальных и старше. Обшивка не белая, а серая, с царапинами и потёртостями. Индикаторы другие, более простые. Модель предыдущего поколения.

— Что за рухлядь? — спросил я.

Техник усмехнулся.

— Резерв. Её списали два года назад, поскольку устарела. Но кто-то только что вернул в строй, — он посмотрел на меня с любопытством. — Давно я «Трактора» не запускал. Хорошая машина. Лучше чем спринты на голову. У вас есть друзья в высоких кабинетах?

— Один, — сказал я. — Друг.

— Ложитесь. Руки вдоль тела. Дышите ровно. Не сопротивляйтесь.

Я лёг.

Капсула была холодной. Внутри провода, датчики, мягкая обивка, которая тут же приняла форму моего тела. Пахло мятой и чем-то химическим, тем же, что в коридоре. Теперь я понял: это запах геля. Транспортной среды.

— Сейчас пойдёт заполнение, — сказал техник. — Гель проводящий, безвредный. Не задерживайте дыхание — он оксигенированный, можете дышать прямо через него. Это будет непривычно. Но безопасно.

— Делал раньше, — кивнул я.

— Тогда удачи.

Крышка начала закрываться.

Последнее, что я увидел — потолок зала и лицо техника. Он смотрел на меня без выражения. Видел тысячи таких. Увидит ещё тысячи.

Затем пришла темнота.

Холодная жидкость начала подниматься. Сначала покрыла ноги. Потом — живот. Грудь. Шею.

Она была густая и обволакивающая.

Когда она добралась до лица, я инстинктивно задержал дыхание. Потом заставил себя выдохнуть. Вдохнуть.

Получилось.

Странное очень ощущение — дышать жидкостью. Лёгкие наполняются, но нет чувства воздуха. Только прохлада и лёгкое покалывание.

Я лежал в полной темноте, в полной тишине, в коконе из проводящего геля.

И думал о Сашке.

Ему было тридцать два. Мой единственный сын.

Его мать умерла, когда ему было семь — рак желудка. Я растил его один. Между командировками и войнами.

Плохо растил. Знаю.

Когда ему было двадцать, он сказал: «Бать, я не хочу, как ты. Не хочу воевать». Я ответил: «Хорошо».

Когда ему было двадцать шесть, он сказал: «Бать, я нашёл работу. Нормальную. Там платят хорошо».

Я не спросил, какую. Не хотел знать. А теперь хочу…

Поэтому и иду на Терра-Прайм. Там мой сын тоже оператор Аватара на «Восток-5». И он просил моей помощи.

Держись, сын. Батя идёт!

Дальше меня ждал переход.

Для этого нет слов. Человеческий язык не приспособлен описывать то, чего не должно существовать.

Если вкратце — это херня полная. Будто тебя засунули в блендер, нажали «турбо», а потом попытались склеить обратно из того, что вылетело

Но пока собирали вы были везде и нигде одновременно.

Мгновение, которое длилось вечность. Вечность, которая уместилась в мгновение.

Первое, что вернулось — звук. Он отражался в темноте моего сознания.

Не гул приборов. Не голоса техников. Нет.

Рёв!

Низкий и утробный. Такой, от которого вибрирует воздух и кости. Он пробуждал что-то древнее, спрятанное глубоко в мозгу. Что-то, что помнит, каково это — быть добычей.

Миллионы лет эволюции кричали: БЕГИ!

Потом вернулся запах.

Он ударил, как кулак по носу. Прелая листва — густой, сладковатый запах разложения и жизни одновременно. Мускус — тяжёлый, звериный. И кровь. Много свежей крови.

Потом темнота рассеялась, и я увидел свет.

Наконец открыл глаза.

Красные строчки побежали по периферии зрения. Текст, символы, графики — всё одновременно, слишком быстро, чтобы понять.

[СИСТЕМА Е. В. А. ИНИЦИАЛИЗИРОВАНА]

[КВАНТОВАЯ СИНХРОНИЗАЦИЯ: 94,7 %]

[СТАТУС: СТАБИЛЬНЫЙ]

[ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ОПЕРАТОР КОРСАК Р. А.]

[ПОЗЫВНОЙ: КУЧЕР]

[ВРЕМЯ В ОБОЛОЧКЕ: 00:00:47]

Я попытался пошевелиться. Тело слушалось, но неправильно. Оно было слишком… другое.

Руки двигались с задержкой. Я хотел согнуть палец, и тот сгибался, но через полсекунды. Как будто сигнал шёл через плохое соединение.

Я лежал в чём-то металлическом, тесном и тёмном.

Капсула Аватара. Я узнал конструкцию — стандартный одноместный контейнер для нового тела. Видел такие по телеку.

Только этот был разбитый. Обшивка — смятая, с трещинами. Свет пробивался сквозь разломы.

И звуки раздавались откуда-то снаружи.

Рёв — тот же, что разбудил меня. Теперь он был ближе. Намного ближе.

Треск ломающихся веток. Тяжёлые шаги от которых дрожала капсула.

И дыхание. Громкое, влажное, с присвистом. Оно раздалось прямо за стенкой.

Так, стоп! Я же должен быть на базе «Восток-4». Откуда джунгли?

[ВНИМАНИЕ]

[ОБНАРУЖЕНО КРУПНОЕ БИОЛОГИЧЕСКОЕ ПРИСУТСТВИЕ В РАДИУСЕ 5 МЕТРОВ]

Я замер…

Тварь снаружи — чем бы она ни была — обнюхивала капсулу. Я слышал, как втягивается воздух. Как выходит обратно уже горячий, с запахом гнилого мяса.

Потом услышал скрежет когтей по металлу.

Капсула содрогнулась. Тварь не пыталась раздавить её весом, она искала щель, чтобы вскрыть жестянку и добраться до начинки. До меня.

[КЛАССИФИКАЦИЯ УГРОЗЫ: ХИЩНИК]

[ПОДВИД: ДАННЫЕ ОТСУТСТВУЮТ]

[МАССА: ~1200 КГ]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: СОХРАНЯТЬ НЕПОДВИЖНОСТЬ]

Спасибо, блин. Очень полезно! Я и так не шевелюсь!

Скрежет прекратился. На пару секунд наступила тишина.

Потом обшивка капсулы в районе разлома жалобно звякнула, и металл выгнулся наружу.

Дневной свет хлынул в образовавшуюся дыру, а следом в неё протиснулась узкая, вытянутая черная морда. Ноздри подрагивали, ловя мой запах. Зубы — тонкие, загнутые назад, как рыболовные крючки. Идеально, чтобы вцепиться и не отпускать.

На меня посмотрел огромный глаз. Жёлтый, как янтарь. С широким, идеально круглым зрачком, который фокусировался на моём лице.

Какого хера? Откуда эта тварь взялась на базе?

Она фыркнула. Интерфейс мигнул. Завис на секунду, пересчитывая шансы:

[ОЦЕНКА УГРОЗЫ: КРИТИЧЕСКАЯ]

[РЕКОМЕНДУЕМОЕ ДЕЙСТВИЕ:..]

Интерфейс немного подвис.

[РЕКОМЕНДУЕМОЕ ДЕЙСТВИЕ: МОЛИТЬСЯ]

Это что, юмор такой?

— ёп твою мать… — прошептал я, чувствуя, как внутри нового тела начинает гулко биться незнакомое, слишком мощное сердце.

Добро пожаловать на Терра-Прайм, Кучер!

Глава 2

— Добро пожаловать на Терра-Прайм, Кучер! — и снова эта фраза.

Ох, блин. Так это не мои мысли, а у меня в башке реально кто-то говорит.

Голос реально раздался прямо в голове. Чёткий, звонкий, с лёгкой хрипотцой и совершенно неуместной бодростью. Ещё и женский. С интонациями радиоведущей какого-нибудь утреннего шоу.

— Погода шепчет, вид шикарный! Правда, мы немножко в заднице. Но это детали, да? — продолжила она.

Раптор дёрнул головой. Щёлкнул зубами в воздухе, но это был лишь пробный укус, проверка расстояния.

Я почувствовал движение воздуха на лице. Тварь промахнулась.

— Ты кто? — мысленно спросил я. Говорить вслух не было сил. Да и не хотелось привлекать лишнее внимание.

— Е. В. А., — ответил голос. — Единый Виртуальный Ассистент. Твой персональный ангел-хранитель, навигатор и заноза в нейрочипе. Можешь звать меня Евой, если хочешь. Или «эй, ты». Или «чёртова железка». Мне не принципиально, я не обидчивая.

— Отлично. Замечательно. Ну просто чудесно!

— Чувствую сарказм в твоём голосе. Это хорошо. Значит, когнитивные функции в норме.

Раптор снова ткнулся мордой в щель. Металл заскрипел протяжно и жалобно. Обшивка прогнулась. Тварь учуяла, что добыча близко, и теперь пыталась расширить отверстие.

— Где база «Восток-4»? — спросил я, стараясь не смотреть на зубы в пятидесяти сантиметрах от своего носа. — Где персонал? Где, мать его, приёмная комиссия с хлебом-солью?

Пауза. Короткая, но я её уловил. В тишине, когда рядом с тобой возится голодный хищник, замечаешь каждый нюанс.

— Мы не на базе, Кучер.

— А где?

— На импровизированной свалке в джунглях. Километров десять от ближайшего намёка на цивилизацию. Ну, плюс-минус.

Я переварил информацию. И она меня совсем не радовала.

— Плюс-минус? — переспросил я.

— Плюс-минус, — подтвердила Ева. — Навигационные спутники в этом секторе работают через пень-колоду. Местное электромагнитное поле глушит сигналы. Я могу определить координаты с точностью до… ну, скажем, километра. Может, двух. Ты же не будешь придираться к мелочам?

Свалка в джунглях. Десять километров от цивилизации. Мда!

Спасибо, Валера. От души удружил! «Инженерная модель. Надёжная», говорил он. «Обкатанная». Если тебя будут жрать, то хоть жевать будут дольше.

Похоже, жевать начнут прямо сейчас.

Раптор протиснул голову глубже в щель. Я видел теперь не только морду, но и передние лапы, которые скребли по краям отверстия, пытаясь его расширить.

Когти. Чёрные, загнутые, сантиметров по пятнадцать каждый. Они оставляли на металле глубокие борозды. С такой же лёгкостью они вспорют мне живот.

[ВНИМАНИЕ]

[ЦЕЛОСТНОСТЬ ВНЕШНЕЙ ОБОЛОЧКИ КАПСУЛЫ: 31 %]

[ПРОГНОЗИРУЕМОЕ ВРЕМЯ ДО КРИТИЧЕСКОГО ПОВРЕЖДЕНИЯ: 2–3 МИНУТЫ]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЭКСТРЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ]

Красные строчки плыли перед глазами, накладываясь на морду раптора. Система услужливо подсвечивала угрозу, будто я мог её не заметить. Ещё бы, это же такая мелочь!

— Кучер, — голос Евы стал серьёзнее. Бодрость помощницы никуда не делась, но под ней проступило что-то похожее на тревогу. — Эта консервная банка не выдержит. У нас две минуты, может, три. Нужно что-то делать.

— Что именно?

— Не знаю! Ты оператор, ты принимаешь решения! Я могу дать информацию, проанализировать ситуацию, построить маршрут. Но драться с рапторами — это твоя работа!

— У нас нет оружия?

— У нас нет ничего. Ты голый, безоружный, в разбитой капсуле, посреди джунглей, и тебя сейчас сожрут. Это достаточно полная картина?

Раптор рыкнул так, что завибрировал воздух. Он терял терпение. Добыча была рядом, и он чуял её, но не мог достать. Это его очень злило.

Злой хищник — опасный хищник. Но и нетерпеливый. Он начнёт ошибаться.

— Какая в жопу картина, — пробормотал я вслух. Горло было сухое, голос хриплый. Первые слова в новом теле. — Не суетись.

— Не суетись⁈ — Ева почти взвизгнула. — У тебя раптор морду в капсулу засунул! Если ты сдохонешь, то и меня не станет. Так что прошу тебя, займись нашим вызволением отсюда.

— Вижу, что засунул. Мы уже познакомились. Милая тварь. Дай мне схему капсулы.

— Что?

— Схему. Чертёж. Устройство этой консервной банки. Можешь вывести⁈

Перед глазами развернулась полупрозрачная проекция, наложенная поверх реальности. Контуры капсулы, магистрали, узлы. Всё было подсвечено разными цветами: зелёный — рабочее, жёлтый — повреждённое, красный — неисправное.

Красного было довольно много.

Я не искал выход. Выход был очевиден — та же щель, через которую лезла тварь. Других вариантов не было: люк заклинило, аварийный сброс не работал.

Я искал оружие.

Взгляд скользил по схеме. Мозг работал на автомате, как всегда работал в критических ситуациях. Не паника и страх, а только анализ и расчёт. Иначе я бы ещё в армии давным-давно коньки отбросил.

Электропроводка. Хм, можно устроить короткое замыкание, но чем это поможет? Раптор не боится искр.

Аварийный маяк. Ну он тоже бесполезен в бою.

Система жизнеобеспечения. Кислородные баллоны? Пусты. Резервные батареи? Разряжены.

Так, дальше по схеме идёт система охлаждения.

Я задержал взгляд на толстой трубке, идущей вдоль потолка капсулы. Охлаждающий контур для стазис-системы находился прямо над моей головой.

— Ева. Что есть в системе охлаждения?

— Хладагент. Местный аналог жидкого азота. Температура… — пауза, видимо ей требовалось время для обработки информации, — минус сто восемьдесят семь по Цельсию. А что?

— Давление в системе какое?

— Двенадцать атмосфер. Кучер, к чему эти вопросы? У нас раптор в…

— Знаю, — перебил я. — Если я сорву эту трубку, что будет?

Ева помолчала. Давай-давай, щёлкай своими виртуальными шестерёнками в своих гребаных алгоритмах!

— Будет струя переохлаждённого газа под высоким давлением, — сказала она наконец. — Опасно для органики. Но Кучер, тебе нужно до неё дотянуться. А у тебя сейчас латентность сигнала…

— Знаю.

Я попытался поднять руку.

Это было похоже на попытку сдвинуть бетонную плиту. Мозг отдавал команду, но тело реагировало с чудовищной задержкой. Я чувствовал руку, но где-то далеко, будто на периферии сознания. Чувствовал каждый палец. Но между «хочу согнуть» и «согнул» проходила целая вечность.

Локоть дрогнул. Начал медленно подниматься, как во сне, когда пытаешься убежать и не можешь.

Раптор заметил движение. Дёрнул головой. Щёлкнул зубами — на этот раз ближе, я почувствовал, как воздух, вырвавшийся из пасти, свистнул у самого уха.

— Не торопи, — прошептал я. — Дай прицелиться…

— У нас нет времени на тантрические практики! — воскликнула Ева. — Твоя рука двигается как дохлая черепаха! Он тебя сожрёт раньше, чем ты дотянешься!

— Есть идеи?

— Одна. Тебе она не понравится.

— Валяй.

— Принудительная стимуляция нервных окончаний. Протокол «Дефибрилляция системы». Это больно.

— Насколько?

— Очень. Но это пробьёт латентность и синхронизирует нейронные связи. Временно. Минут на пять, может, десять.

Раптор рванул обшивку когтями. Металл завизжал. Щель стала шире. Ещё немного — и тварь пролезет целиком.

— Делай, — сказал я.

— Ты уверен? Я серьёзно, это очень…

— Делай!

Удар!

Если бы меня спросили, на что это похоже, я бы сказал: представьте, что вам засунули оголённый провод под напряжением прямо в позвоночник. А потом включили ток. Весь, какой есть.

Тело выгнуло дугой. Я не контролировал этого — оно само выгнулось, от копчика до затылка, каждый мускул сократился одновременно. Зубы клацнули так, что я едва не откусил себе язык. В глазах вспыхнуло белое, потом красное, потом чёрное.

Гребаная боль разилась по телу… Такая, что выжигает все мысли, оставляя только один вопль: ПРЕКРАТИТЬ.

А потом всё прошло.

Так же резко, как началось. Боль схлынула, оставив после себя странное ощущение… ясности в сознании.

— Твою мать! — выдохнул я. — Что за нахер⁈

— Я предупреждала, — голос Евы был абсолютно невозмутимым. — Больно, зато эффективно. Работает же?

Работало.

Я согнул руку и она согнулась. Сразу. Без задержки.

Сжал кулак. Пальцы сомкнулись с гидравлическим гулом, который я почувствовал всем телом.

Раптор среагировал на резкое движение. Отдёрнул голову, щёлкнул зубами в воздухе. Инстинкт работал так: когда добыча дёргается, нужно хватать.

Но я был уже не там.

Левая рука метнулась к внутренней обшивке капсулы. Пальцы «Трактора» — толстые, мощные — вцепились в край пористого материала и рванули. Кусок обшивки оторвался с хрустом.

Я швырнул его в морду раптору.

Поранить не поранит, но отвлечет. Тварь машинально щёлкнула пастью, схватив кусок на лету. Укусила. Поняла, что несъедобно. Начала мотать головой, пытаясь выплюнуть.

Секунда. Может, две. Больше мне не нужно.

Правая рука взметнулась вверх. Пальцы сомкнулись на холодной, покрытой изморозью трубке хладагента. Металл заскрипел под хваткой.

Раптор выплюнул обшивку. Повернул голову ко мне. Зрачки сузились в щёлки. Он понял, что добыча сопротивляется.

Рывок!

«Трактор» был тяжёлым, но сильным. Я почувствовал, как мышцы напряглись, а сервоприводы загудели от нагрузки. Трубка держалась на креплениях, но крепления были старые, ржавые.

Раз.

Металл застонал.

Два.

Крепление лопнуло. Трубка оторвалась, и из разрыва ударила белая, шипящая, окутанная паром, струя

Я направил её в морду раптору.

Тварь взвизгнула.

Это был высокий, пронзительный визг боли. Такой, от которого закладывает уши. Струя била точно в глаза и ноздри — самые уязвимые места на бронированной морде.

Чешуя покрылась инеем. Янтарные глаза побелели и замёрзли в долю секунды. Ноздри обледенели.

Раптор забился, пытаясь вырваться из щели. Но голова уже застряла — обшивка, которую он сам расширил, теперь держала его, как капкан.

Я не стал ждать.

Оторвал окончательно и перехватил обломок трубки обеими руками. Металл промёрз насквозь. Я чувствовал сквозь синтетическую кожу «Трактора», как холод обжигает ладони. Вот она — сенсорика аватаров.

Раптор бился в щели, ослеплённый, обезумевший от боли. Голова моталась из стороны в сторону. Шея напряглась, мышцы вздулись под чешуёй.

Любая конструкция имеет слабое место. У зданий это несущие узлы. У мостов — точки напряжения. У живых существ — сочленения. Там, где подвижность важнее прочности.

Я размахнулся концом трубки. Промёрзший металл, острый на изломе, весом в добрых три кило.

Первый удар пришёлся в замерзшее от хладагента место на шее. Туда, где череп переходит в позвоночник. Чешуя треснула. Тварь дёрнулась и взвизгнула.

Второй удар пришёлся в то же место, только глубже — я ощутил, как металл входит в плоть раптора, как что-то хрустит и поддаётся под остриём.

Третий удар стал последним.

Труба пробила чешую, мышцы, хрящи и вошла в позвоночный канал с коротким влажным хрустом. Раптор содрогнулся всем телом, конвульсивно щёлкнул зубами в воздухе и обмяк, будто из него разом выдернули все кости.

Перебитый спинной мозг — надёжнее любой пули.

В капсуле повисла тишина, нарушаемая только шипением утекающего хладагента, потрескиванием инея на морде твари и моим собственным дыханием.

Я лежал неподвижно, глядя на мёртвую тварь. Новое сердце колотилось как бешеное. Адреналин гудел в крови. Руки мелко подрагивали.

Жив. Я жив.

Хер вам, а не Кучер на завтрак.

[УГРОЗА НЕЙТРАЛИЗОВАНА]

[КЛАССИФИКАЦИЯ: ЮТАРАПТОР, ПОДВИД «НОЧНОЙ ОХОТНИК»]

[МАССА: 1200 КГ / ДЛИНА: 3.2 М]

[ДОСТИЖЕНИЕ РАЗБЛОКИРОВАНО: «ПЕРВАЯ КРОВЬ (АПЕКС)»]

[НАГРАДА: +50 К РЕПУТАЦИИ (СКРЫТО)]

[ПОЗДРАВЛЯЕМ, ОПЕРАТОР КОРСАК!]

Красные строчки плыли перед глазами, сменяясь зелёными, потом золотыми. Какие-то иконки, какие-то цифры. Праздничная мишура для убийства.

Я смахнул уведомления жестом и они послушно исчезли.

— Что за хрень? — спросил я вслух. — Игрушки для детей?

— Геймификация мотивирует, — Ева снова была бодрой. — Но тут дело не только в веселье.

— А в чём?

— В нейропластичности. Твой мозг сейчас в шоке, Кучер. Он пытается управлять чужим телом. Если я сейчас загружу в тебя полный пакет боевых программ — баллистику, токсикологию, расширенную моторику — у тебя просто предохранители выгорят. Инсульт, пена изо рта, конец игры.

— Обнадёжила.

— Система разблокирует слоты постепенно. Чем больше стресса ты переживаешь, тем быстрее адаптируется нейросеть. Убил Апекса — мозг получил встряску, каналы расширились. Теперь я могу подгрузить что-то полезное без риска превратить тебя в овощ.

— И что даёт эта репутация? — я кивнул на исчезнувшую надпись.

— Доступ, — коротко ответила Ева. — Корпорация не даёт новичкам доступ к закрытым частотам, картам ресурсов или армейским магазинам. Ты для них пока «ноль». Наберёшь рейтинг — сможешь запрашивать орбитальную разведку или торговать с официальными постами. Останешься на нуле — сдохнешь в канаве, и никто даже отчёт писать не станет.

— То есть, хочешь жить — убивай больше?

— Хочешь жить — докажи, что ты актив, а не пассив. Добро пожаловать в капитализм, Кучер.

Я повернул голову, разглядывая мёртвого раптора. Глаза твари смотрели в никуда. Пасть приоткрылась, обнажая ряды зубов. Язык вывалился набок.

Красивая смерть. И быстрая.

Но это был только первый динозавр. Не последний.

— Кучер, — голос Евы стал мягче. — Как ты?

Хороший вопрос.

Я попытался оценить своё состояние. Тело теперь слушалось, после этой чёртовой «дефибрилляции». Боли уже не было. Повреждений, кажется, тоже. Раптор не успел меня задеть.

— Нормально, — сказал я вслух. — Выбираемся.

Выбираться из капсулы пришлось через ту же щель, которую проделал раптор.

Мёртвая тварь застряла в проёме. Тысяча двести с лишним кило мяса, костей и чешуи, намертво заклинившие в рваном отверстии. Я упёрся ногами в пол капсулы, схватился за край обшивки и толкнул.

«Трактор» справился.

Туша сдвинулась сначала на сантиметр, потом на два. Что-то хрустнуло, что-то чавкнуло.

Я толкал снова и снова, пока раптор не вывалился наружу. Слышал, как туша шлёпнулась на землю. Повезло, что она рухнула не всей массой на крышку капсулы, а только головой.

Теперь щель была свободна.

Поэтому я протиснулся наружу и встал.

И в этот момент джунгли обрушились на меня. И это не метафора. Они именно обрушились. Всеми органами чувств сразу, как цунами или лавина. Или хрен её разбери кто.

Новое тело воспринимало мир иначе — ярче и громче. Будто кто-то выкрутил все настройки на максимум.

В нос ударили сотни запахов, переплетённые в единый сложный букет.

Потом звуки. Птичий гомон, но неправильный, слишком низкий, с клёкотом и щёлканьем. Треск веток раздавался где-то в чаще — что-то крупное двигалось, далеко, но недостаточно далеко. Жужжание насекомых. И под всем этим далёкий рёв. Утробный, первобытный. Что-то очень большое заявило о себе миру.

Увидел зеленоватый свет, рассеянный кронами деревьев, которые уходили вверх на немыслимую высоту. Я задрал голову и не увидел неба. Только листья, ветки, лианы. Слой за слоем.

Деревья были невероятно огромными. Это слово не передавало масштаб. Стволы — каждый толщиной с многоэтажный дом. Кора была грубая, бугристая, покрытая мхом и грибами. Корни были выступающие из земли, как спины каких-то погружённых в почву чудовищ.

И листья. Каждый размером с обеденный стол. Некоторые даже больше.

Всё здесь было масштабнее. Всё было больше, чем на моей родной Земле.

Я стоял посреди этого, голый, растерянный, с кулаками, испачканными кровью раптора. И чувствовал себя муравьём, который случайно заполз в собор.

— Красиво, правда? — сказала Ева.

Её голос вырвал меня из ступора.

— Охрененно, — согласился я.

И только тут посмотрел вниз.

Тело «Трактора» было впечатляющим. Это первое слово, которое пришло в голову. Второе — «человеческим».

Мускулы бугрились под кожей, но не как у культуристов напоказ, а функционально, как у рабочего животного. Грудь широкая, руки толстые, предплечья как окорока. Живот плоский, с рельефом, который я не видел в зеркале лет десять.

Кожа была странная. Слишком гладкая и ровная. И цвет — чуть сероватый, будто под ней была не кровь, а что-то другое.

Я поискал шрамы, к которым привык за тридцать лет. Осколочное в плече, следы от растяжки на рёбрах, старый порез на бедре.

Они были. Но совершенно другие. Бледные, едва заметные, будто зажили сто лет назад. Или были нарисованы тонкой кистью. Больше намёк на шрамы, не они сами.

И да. Остальное тоже было на месте. Пропорциональное.

Аватар — это не просто пустая оболочка. Корпорация десять лет убила, чтобы вывести идеальную формулу.

Пробовали киборгов — дохнут от помех. Пробовали трёхметровых гигантов — те жрут столько, что логистика не справляется.

В итоге остановились на обычном теле, но с нюансами. На Терра-Прайм плотная атмосфера, кислорода больше. Обычный человек там сгорит за неделю, потому что окисление тканей бешеное.

Поэтому и не удается лететь в собственном теле. Летит только сознание. Его оцифровывают и перебрасывают в Аватар. Но это био-синтетика! У неё свой метаболизм, свои гормоны, своя нейросеть. Это топка, в которую нужно постоянно кидать уголь. В общем, везде нюансы.

— Приятно познакомиться, — сказал я своему новому телу.

— Я тут решила поднять тебе боевой дух, — раздалось справа.

Я повернул голову.

И увидел, что рядом со мной стояла женщина.

Голограмма — я понял это сразу. Полупрозрачная, слегка мерцающая по краям, с лёгким голубоватым свечением, которое выдавало искусственную природу. Но детализация была безупречной. Каждая ресница, каждая прядь волос, каждая деталь анатомии.

Два метра роста. Минимум.

Пропорции принадлежали к категории «физически невозможных», из тех, что рисуют подростки на полях тетрадей — осиная талия, плавные бёдра и грудь, бросающая вызов гравитации и здравому смыслу одновременно.

Лицо красивое, с высокими скулами и полными губами. Глаза большие, волосы — чёрные, спускающиеся до поясницы.

И еще она была голая. Абсолютно. Я аж бровь от удивления приподнял. Что за шутки?

— Нравится? — Ева повернулась, демонстрируя себя со всех сторон. — Стандартная модель визуализации ИИ-ассистента. Психологические исследования показали, что мужчины-операторы лучше реагируют на визуальную стимуляцию. Повышается уровень дофамина, улучшается концентрация, снижается уровень стресса.

— Это что?

— Я же сказала. Стандартная модель. Разработана на основе опросов фокус-групп. Между прочим, получила высший балл по параметру «привлекательность». Ты же тоже голый. Не испытываешь зато стеснения.

— Это порно какое-то. Я и так ничего не стесняюсь.

— Это наука, — она улыбнулась. — Большая разница.

Я смотрел на неё. Она смотрела на меня. Голограмма голой девушки и голый мужик посреди джунглей на чужой планете в другом мире. Сюрреализм достиг каких-то новых высот.

— Оденься, — сказал я.

— Что?

— Оденься. Накинь что-нибудь. Это отвлекает.

— Отвлекает? — Ева подняла бровь. — Я думала, в этом и смысл.

— Оденься и масштаб уменьши. Ты как Годзилла.

На голографическом лице промелькнуло что-то странное… Неужели программа может обижаться?

— Я пыталась создать комфортную визуальную среду, — сказала она. — Помочь тебе адаптироваться к новым условиям.

— Ты создала порно с великаншей. Мне пятьдесят пять лет…

— Технически, твоему Аватару около трёх месяцев.

— Мне пятьдесят пять лет, — повторил я. — Я не подросток с бушующими гормонами. Мне не нужна голая баба в голове, чтобы сосредоточиться. Мне нужна информация, навигация и поддержка. Можешь это обеспечить?

— Могу.

— Тогда одевайся, уменьшайся, и давай работать.

Ева смотрела на меня несколько секунд. Потом пожала плечами. Жест получился удивительно человеческим. Умеют же делать.

— Как скажешь, босс.

Щелчок пальцами. И на ней появился чёрный, облегающий комбинезон военного кроя с множеством карманов, ремней и креплений. Практичный. Ну почти.

Декольте осталось. Глубокое, вызывающее. И рост уменьшился. Теперь она была примерно метр семьдесят, чуть ниже меня.

— Так лучше?

— Декольте.

— Что декольте? — не понимала она.

— Убери.

— Это уже придирки.

— Ева, — настоял я.

Она вздохнула. Ещё один щелчок и декольте затянулось, превратившись в глухой воротник.

— Скучный ты, Кучер, — сказала она. — Ладно, работаем. Что делаем дальше?

— Осматриваемся. Ищем снаряжение. Потом решаем, куда идти.

— Отличный план. Прямо образец стратегического мышления.

— Ты ещё и язвишь?

— Я многофункциональная.

Наверняка это начало долгой, утомительной, и, возможно, спасительной дружбы. Но сейчас она была мне именно что полезна.

Свалка раскрывалась передо мной по мере того, как я её обходил.

Поляна была небольшой метров пятьдесят в диаметре, отвоёванная у джунглей грубой силой. Кто-то расчистил это место: спилил деревья, выкорчевал пни, утрамбовал землю.

Давно причем. Лианы, побеги, мох — были на всём. Судя по тому, как лес наступал обратно прошло не меньше полугода.

Контейнеры стояли рядами. Стандартные транспортные, с полустёртой, едва читаемой маркировкой «РосКосмоНедра». Помятые, ржавые, некоторые со следами когтей или зубов. Местная фауна уже наведывалась.

Между контейнерами лежали обломки. Что-то похожее на погрузчик, только разобранный на части. Куски обшивки, наверное от шаттла, может, от чего-то другого. Трубы, провода, панели с мёртвыми экранами. Технологический мусор, свезённый сюда со всего сектора.

Моя капсула стояла в центре. Покорёженная, с лежащим рядом трупом раптора.

— Что это за место? — спросил я, обходя очередной контейнер. — Кто его организовал?

Ева шла рядом. Вернее, плыла, её ноги не касались земли. Голограмма не оставляла следов.

— Несанкционированная точка утилизации, — сказала она. — Судя по логистическим кодам на контейнерах, сюда свозили списанное оборудование с «Восток-4» и нескольких мобильных баз. Официально — для переработки.

— А неофициально?

— Неофициально — это чёрный рынок, Кучер. Запчасти от Аватаров стоят дорого. Особенно такие, как твой «Трактор» — старые модели, которых больше не выпускают. Кто-то в логистике решил срубить бабла.

— И моя капсула…

— Была частью партии. Списана как «неисправная, непригодная к эксплуатации». Но внутри лежал ты. Полагаю, тот, кто организовал вывоз, не знал о тебе. Или знал и ему было плевать.

— И почему аватара тогда не забрали и он провалялся тут? — спросил я.

— Откуда я знаю, Кучер! Я помощник, а не Пифия. И уж тем более на мне нет генеральских погон, чтобы отдавать такие приказы.

Так, я лежал в этой жестянке две недели, пока меня везли на свалку, как сломанный холодильник. А потом бросили здесь на радость местным хищникам.

— Как выжил Аватар?

— Я держала тебя в стазисе. Это моя основная директива — сохранение жизни оператора любой ценой. Капсула была повреждена при транспортировке, основные системы вышли из строя. Но аварийное питание работало. Едва-едва.

Она помолчала, потом добавила:

— Если честно, Кучер, это было на грани. Ещё пару дней и батареи капсулы сели бы. Ты бы не проснулся.

Я посмотрел на неё. Голограмма смотрела в сторону будто не хотела встречаться взглядом.

— Спасибо, — сказал я. — За то, что держала.

— Это работа.

— Всё равно.

Она кивнула. Быстро, почти незаметно.

— Мне было одиноко, — сказала она тихо. — Эти две недели я слышала только шумы джунглей и сигналы от твоего мозга. Я не знала, проснёшься ты или нет. Просто… ждала.

Программа. Набор алгоритмов в нейрочипе. Но голос звучал почти человеческим.

— Теперь не одна, — сказал я. — Пошли искать штаны.

Одежду я нашёл в третьем контейнере.

Первый был пустой. Только ржавчина, грязь и мёртвые насекомые. Здешние насекомые были своеобразны. Некоторые размером с ладонь, с жёсткими панцирями и слишком большим количеством ног. Даже дохлые они выглядели угрожающе.

Второй контейнер оказался забит трубами и фитингами. Инженерные запчасти, бесполезные без остального оборудования. Хотя, я отложил пару деталей в сторону. Позже разберусь, может, пригодятся.

В третьем нашлась списанная форма. Стопки одежды, сваленные кое-как.

Я выбирал тщательно.

Штаны камуфляж старого образца, армейский. Ткань плотная, с усилениями на коленях. Потёртые, но целые. Размер почти мой, чуть великоваты в талии, но ремень решит проблему.

Куртка тяжёлая, с подкладкой. Потертая, но карманы были целые, швы не разошлись. Сойдёт.

Ботинки чёрные берцы. Неубиваемые. Единственное, что выглядело весьма и весьма прилично на мне.

Разгрузка старая, потрёпанная, с пустыми подсумками. Но крепления рабочие. Можно навесить снаряжение.

Я оделся. Форма сидела странно, поскольку «Трактор» был шире в плечах и уже в талии, чем те, для кого её шили. Но пойди ещё посреди джунглей найди, что получше. Посмотрю я, как получится.

В кармане куртки нашёл записку. Мятый листок, исписанный корявым почерком: «Маше позвонить, день рождения 14-го».

Я смотрел на эти буквы несколько секунд.

Кто-то носил эту куртку. Кто-то, у кого была Маша. Кто-то, кто собирался позвонить на день рождения. Четырнадцатого.

А сегодня двадцать первое. Позвонил ли?

Я сложил записку и убрал обратно. Не моё дело. Но почему-то выбросить рука не поднялась.

Нож нашёлся в соседнем контейнере.

Не боевой. Скорее технический, для резки кабелей и прочей инженерной работы. Лезвие широкое, тяжёлое, сантиметров двадцать. Рукоять прорезиненная, с насечками для хвата. Ржавчина у основания, но заточка держалась.

Я взвесил его в руке. Баланс так себе, слишком тяжёлый к острию. Но в умелых руках и такой сойдёт.

— Кучер, — позвала Ева. — Посмотри сюда.

Она стояла у края поляны, указывая на что-то в траве. Я подошёл и увидел, что там валяется кусок зеркального пластика. Обломок от приборной панели, я узнал характерную текстуру. Поверхность грязная, в разводах, но достаточно чистая, чтобы отражать.

Поднял его и увидел… ого.

Лицо-то было моё. Те же черты: разрез глаз, линия челюсти, форма носа. Я узнавал себя, но одновременно и не узнавал.

Молодое лицо. Это первое, что бросилось в глаза. Лет двадцать пять, не больше. Гладкая кожа без морщин. Лоб без тех складок, которые появились после Судана. Уголки глаз без «гусиных лапок», которые я носил последние двадцать лет.

Тёмные густые волосы без единой седой пряди. Я провёл рукой: жёсткие, коротко стриженные. Не мои. Мои давно стали серебряными.

На меня смотрел я сам образца тридцатилетней давности. До всех войн.

Но кое-что было не так.

На виске, у самой линии волос, виднелся тонкий белёсый шрам. Старый, давно заживший. Я провёл по нему пальцем и ничего не почувствовал, никакой памяти, никакого отзвука.

Это не мой шрам. Я никогда не получал ранения в висок.

А на шее, чуть ниже уха, обнаружилась едва заметная татуировка. Выцветшая, почти стёршаяся, похожая на какой-то символ или букву. Я точно ничего там не набивал. Никогда.

Чужие отметины красовались на моём новом теле.

— Ева, — сказал я, не отрывая взгляда от отражения. — Этот аватар точно новый?

— «Трактор» инженерной серии, — она помедлила с ответом. — Данные о предыдущей эксплуатации отсутствуют в моей базе. Официально числится как «новый, не введённый в эксплуатацию».

— Официально.

— Официально, — повторила она, и в её голосе мне послышалось что-то похожее на неуверенность.

Я ещё раз посмотрел на шрам. На татуировку. На молодое лицо, которое было моим и одновременно чужим.

Аватары могли иметь несколько операторов, если еще функционировали — это нормальная история в эпоху капитализма. Никто не будет выбрасывать рабочую лошадку, если закончился контракт у прошлого хозяина.

Но списанный аватар на свалке посреди джунглей со следами, которых быть не должно — это странно

И интересно как вообще на меня это повлияет.

Но разбираться с этим буду потом. Сейчас есть дела поважнее.

— Психосоматическая адаптация, — сказала Ева, явно пытаясь сменить тему. — Это стандартный эффект. Био-оболочка подстраивается под ментальную матрицу оператора, но корректирует дефекты.

— Корректирует?

— Шрамы, возрастные изменения, хронические травмы. Всё, что мозг воспринимает как «неправильное» или «повреждённое». Аватар сглаживает эти искажения, приводя внешность к оптимальной версии.

— К тому, как я себя вижу?

— Молодым, здоровым, сильным. Без следов того, что тебя ломало. Поэтому лицо твоё, но моложе. Тело подстроилось под твой идеальный образ себя.

Я смотрел в отражение. Молодое лицо смотрело в ответ, и только чужой шрам на виске портил картину.

Значит, все, кто сюда попадает, выглядят как улучшенные версии себя. А это значит, что я смогу узнать Сашку. И всех старых знакомых тоже, а их тут хватало, многие отправлялись осваивать новые территории в последние годы.

— Ты сейчас лучшая версия себя, — сказала Ева. — Поздравляю.

Я бросил зеркало на землю. Пластик звякнул о камень, но не разбился.

— Хрен там, — сказал я. — Я — это я. А это, — я похлопал себя по груди, чувствуя под ладонью чужой шрам и чужую татуировку, — инструмент. Скафандр. Не путай.

— Философия? — Ева подняла бровь. — Сейчас?

— Важно помнить, кто ты. Иначе потеряешься.

Она внимательно посмотрела на меня. Будто пыталась что-то понять.

— Ладно, философ, — сказала она наконец. — Что делаем дальше?

— Пойдём мародёрить. Заберем отсюда максимум полезного, нам нужно собирать стартовый капитал.

— Думаю на этой свалке много полезного…

Договорить она не успела. Осеклась, обернулась и уставилась вдаль.

Тут и до моего слуха дошло — отдаленный рев мотора. Да у нас гости в человеческом обличии.

Это было прекрасно. Потому что пиликать до «Восток-4» на своих двоих мне совсем не улыбалось.

Нет, мне, конечно, хотелось получше познакомиться с местной флорой и фауной. Но все же можно это сделать не так резко, а постепенно.

— Кучер, тебе лучше спрятаться, — прервала размышления Ева.

— Чего? — у меня аж складка на лбу разгладилась. — Я еще никог…

— Прячься, командир, — шикнула Ева. — Это мародеры. Охотники на Аватаров!

Глава 3

Позицию я выбрал в корнях огромного пня, торчавшего на краю поляны. Когда-то здесь стояло дерево, одно из тех мастодонтов где-то в шестьдесят метров высотой, которыми был утыкан весь этот лес.

Кто-то или что-то его свалило, и от ствола остался только комель с растопыренными корнями. Между ними образовалась естественная ниша: тёмная, прикрытая сверху переплетением лиан и молодой порослью, с хорошим обзором поляны через просвет между двумя корневыми отростками.

Идеальная позиция.

Наверху, на любом другом дереве удобно было бы наблюдать, но неудобно отступать. Если тебя заметили на дереве, ты мишень, и белка в ловушке. А из-под корней можно уйти в подлесок за три секунды, раствориться в папоротниках и пропасть.

Я забрался в нишу, подтянул ноги и замер. Нож держал в правой руке. Дыхание ровное, глубокое. Сердце «Трактора» стучало медленно и мощно, как дизельный движок на холостых.

— Ева. Что у нас? Доложи обстановку.

— Звуковая аномалия, — официальным тоном сказала она. — Механический шум с северо-запада, примерно полтора километра. Двигатель внутреннего сгорания, судя по частоте. Приближается.

Последнее и так было понятно, можно было не уточнять. Больше интересовало сколько у меня времени.

— Скорость?

— Около двадцати километров в час. Для местного бездорожья это быстро. Кто бы они ни были, у них серьёзная машина.

— Серьезная машина это серьезно.

— Они едут прямо на нас. Точнее, на свалку. Думаю, они знают об этом месте.

Грязь на Терра-Прайм кстати тоже была особенной.

Не та серая безликая субстанция, которую можно найти на любой стройке в Подмосковье. Здешняя грязь жила своей жизнью.

Она воняла прелой листвой и ещё чем-то сладковатым, для чего у меня не было названия. Может, так пахнет мир, где органика разлагается и рождается заново быстрее, чем на Земле.

Я зачерпнул пригоршню и размазал по лицу.

Холодная. Зернистая. Мелкие песчинки скрипели на коже «Трактора», забивались в поры синтетической кожи, в микроскопические щели между пластинами мышечного каркаса. Не самое приятное ощущение, но привычное.

Маскировка грязью стара как сама война.

Человеческое тело воняет для хищника за километр, а Аватар, скорее всего, воняет ещё хуже: синтетика, металл, смазка. Грязь забивает всё.

— Кучер, что ты делаешь? — поинтересовалась Ева с интонацией человека, наблюдающего за душевнобольным.

— Маскируюсь.

— Обмазываясь грязью? Серьёзно? У тебя био-синтетическая оболочка и ты её…

— Именно.

Я нанёс второй слой на шею и плечи, потом прошёлся по рукам, стараясь покрыть каждый открытый участок кожи. Лицо, уши, затылок. Везде, где блестит, где отражает свет, где может привлечь взгляд.

Старая школа. Ещё в учебке нас учили: прежде чем прятаться, стань частью ландшафта. Не просто сядь в кусты, а стань кустом. Чтобы глаз скользил мимо, не цепляясь. Чтобы мозг наблюдателя говорил «куст» и шёл дальше.

Покончив с этим, я прижался спиной к корню и стал ждать. Бежать смысла не было, только суету наводить. А вот посмотреть кто в гости пожаловал — милое дело. К тому же машина — это колеса. Колеса — это «Восток-4» через полчаса, а не через три часа пешего марша с риском стать чьим-то ужином

Ждать я умел. Тридцать лет в армии учат многому, но главное — это терпение. Тупое, монотонное терпение, когда ты лежишь третий час подряд, потому что позицию менять нельзя, а мочевой пузырь не казённый. Когда у тебя затекли ноги, спину ломит, а нос забился сырой землёй и прелыми листьями, и ты думаешь только об одном: не шевелись.

Звук приближался.

Сначала далёкий гул, похожий на жужжание особо крупного насекомого. Потом низкое рычание мотора, хруст веток под колёсами, лязг чего-то металлического.

Это точно был тяжелый грузовик.

На поляну он выехал через просеку с южной стороны, ломая молодую поросль бампером.

Грузовой вездеход-пикап. Массивная рама, широкие колёса с грунтозацепами, приподнятая подвеска. Кузов открытый, с наваренными бортами из стальных листов.

Кустарная броня покрывала кабину: грубо нарезанные пластины, приваренные внахлёст, с просветами для обзора. На крыше кабины торчала «люстра» из четырёх мощных прожекторов, сейчас выключенных. А в кузове, на самодельном станке из сваренных труб, стоял крупнокалиберный пулемёт.

Я присмотрелся.

Хм, это «Корд».

Или его местная копия. Калибр двенадцать и семь. Машинка, которая прошивает лёгкую бронетехнику навылет, а человеку, даже в Аватаре, отрывает конечности с одного попадания.

Вездеход остановился у края поляны, метрах в тридцати от моего укрытия. Мотор работал на холостых, выплёвывая сизый дым из выхлопной трубы. Пахнуло соляркой и горелым маслом. Знакомый, почти родной запах.

Там находилось три человека.

Первым я оценил пулемётчика, потому что он представлял главную угрозу. Коренастый тип в потёртом тактическом жилете, руки на рукоятках пулемёта, ствол которого медленно ходит по сектору. Плавно, без рывков.

Он явно не новичок. И контролировал поляну с ленивой уверенностью хищника, который знает, что сильнее всех в округе.

Водитель вышел вторым. Невысокий жилистый мужик лет сорока, с обветренным лицом и короткой щетиной. Движения экономные, ни одного лишнего жеста. Он не оглядывался по сторонам, выискивая хищников, а просто стоял, втягивая воздух носом, как охотничья собака на стойке.

Правая рука расслабленно лежала на рукояти автомата, висевшего на одноточечном ремне поперёк груди. АК сотой серии, если я правильно рассмотрел. Потёртый, с обмотанной изолентой рукоятью и каким-то кустарным обвесом на цевье.

Третий пассажир, выскочил из кабины последним. Молодой парень, длинный, нескладный, с суетливыми движениями человека, которому не хватает опыта, чтобы маскировать нервозность.

Голова дёргалась, как у воробья, глаза перескакивали с предмета на предмет. Автомат такой же, сотая серия, но висит неудобно, болтается, бьёт по бедру при каждом шаге.

Три цели.

Мозг автоматически начал расставлять приоритеты. Первый номер: пулемётчик. Без него это грозное оружие превращается в бесполезную железяку.

Второй: водитель, он же лидер, он же главная угроза в ближнем бою.

Третий: молодой, и он наименее опасен, но непредсказуем, а непредсказуемость иногда хуже профессионализма.

— Три цели, — голос Евы прозвучал в голове, и я готов был поклясться, что она потирала руки, пока это говорила. — Уровень угрозы средний. Аватары класса «Сяо-Мяо», китайский ширпотреб, дешёвая серия. Реакция замедленная, мышечная масса ниже нормы. Кучер, мы можем их взять! Ты тяжёлый класс, порвём как грелки!

— Цыц.

— Что?

— Я к этому телу пять минут как привык, — я смотрел на пулемёт в кузове через просвет между корнями, прикидывая сектор обстрела. — А там «Корд» двенадцать на семь. Он меня пополам перепилит вместе с моей «тяжёлой» бронёй. На дистанции в тридцать метров эта штука прошьёт «Трактор» навылет, не заметив. Вместе с деревом за моей спиной.

— Но их аватары слабее!

— Аватары слабее. Пулемёт нет. Так что наблюдаем.

Ева замолчала. Обиженно или разумно, я не стал разбираться. Главное, что замолчала.

Водитель-лидер обошёл вездеход, остановился у капота и осмотрел поляну. Взгляд его задержался на моей разбитой капсуле, и он неспешно двинулся к ней.

Молодой засеменил следом, стараясь держаться за спиной лидера.

— Шеф, — молодой вытянул шею, заглядывая в капсулу из-за плеча, — шеф, она пустая! Ну я же говорил! Кто-то нас опередил!

Лидер не ответил. Он присел на корточки рядом с капсулой, провёл пальцем по краю рваного отверстия и внимательно осмотрел металл. Потом поднялся, отряхнул руки и посмотрел на молодого с выражением терпеливого презрения.

— Не истери, Мурзик. Посмотри на края.

— Ну, края. И чего?

— Вывернуты наружу. Не внутрь, наружу. Видишь? Это значит, что «консерву» вскрыли изнутри. Или она сама вскрылась. Никто нас не опередил.

— А… а куда делся аватар?

Лидер не ответил и на этот вопрос. Он уже заметил тушу раптора и подошёл к ней. Присел, осмотрел голову с размозжённым основанием черепа, потрогал труп, от которого здешние мухи-переростки поднялись жужжащим облаком.

Потом встал и повернулся к молодому с нехорошей ухмылкой:

— Опа. А вот и бонус.

— Чего?

— Ютараптор. Самка. И смотри-ка, убита чисто: трубой в шею, перебит позвоночник. Три удара, не больше. Ещё тёплая.

Лидер достал нож. Широкий, с зазубренным обухом. Присел на корточки у туши и одним привычным движением вскрыл брюхо от грудины до паха.

Внутренности вывалились на траву. Лидер запустил руку в разрез, пошарил, нащупал что-то и вытащил.

Тёмно-бордовый комок размером с кулак. Похожий на печень, но с характерным металлическим отблеском.

— Надпочечник, — сказал лидер, любуясь добычей. — Целый. Тысяч на пятьдесят потянет. Если найти правильного покупателя.

Мурзик смотрел на железу с тем выражением, с каким смотрят на чужие деньги.

— О-о! Халява! — протянул он.

Лидер вытер нож о шкуру раптора и поднялся.

— Ева, — прошипел я одними губами, так тихо, что сам едва слышал. — Какого хрена?

— Чего? — её голос в голове звучал невинно.

— Железа стоит пятьдесят тысяч. Почему не сказала?

— Потому что это нелегально, Кучер. Добыча органов хищников — статья. Пять лет минимум.

— Он на меня напал. Я его убил в самообороне. Имел полное право выпотрошить.

— Право убить — да. Выпотрошить тоже — да. А вот права продать внутренности у тебя не было. Закон разделяет эти вещи. Я не могу рекомендовать оператору противоправные действия.

— Деньги мне нужны, Ева. Позарез.

Это было так. В этом мире у меня ничего не было, а хорошая снаряга и патроны с неба не падают. Нет, ну иногда падают, конечно. Но с кредитами на кармане все же проще достать что-то уникальное.

Если есть возможность хорошо экипироваться, то не нужно ей пренебрегать. Нам еще с Сашкой выходить отсюда. Когда я его найду.

— Тогда в следующий раз сам догадайся. Я — военный ИИ, а не консультант по чёрному рынку, — процедила Ева.

Я стиснул зубы. Пятьдесят тысяч валялись буквально под ногами, а я прошёл мимо.

Ладно. Будет мне урок на будущее.

Молодой Мурзик тем временем побледнел, хотя на синтетической коже китайского аватара это выглядело скорее как лёгкое посерение.

— Это получается тот аватар сделал? Из капсулы? Голыми руками? — забормотал он.

— Не голыми. Трубой. Но да, руками, — лидер обвёл взглядом поляну, медленно, внимательно, как человек, привыкший замечать то, что другие пропускают. — Значит, он где-то рядом.

Его взгляд скользнул по моему укрытию. По корням, по просветам, по тёмной нише между ними.

Я не дышал.

Секунда. Две. Три…

Взгляд пошёл дальше. Грязь на лице и теле сделала своё дело: для его глаз я был просто ещё одной тенью в переплетении корней.

— Но он пеший и пустой, — лидер сплюнул на землю и потерял к теме интерес. — Сука, сбежал. С оператором внутри, это максимально проблемная зараза…. Хрен с ним. Может по дороге где найдем. Грузим тушу, на базе разделаем нормально. И мешки забери, Мурзик, они у кромки, где оставляли в прошлый раз.

— Какие мешки?

— Синие. Гермаки. Ты такие же в прошлый раз забирал, балда.

Молодой закивал с преувеличенным рвением и потрусил к краю поляны, где из-под разлапистого папоротника торчали углы ярко-синих мешков.

Лидер вернулся к вездеходу и махнул пулемётчику. Тот кивнул, не отрывая рук от рукояток, и лидер полез в кузов за лебёдкой.

Загрузка началась.

Лебёдка взвыла, натягивая трос, и туша раптора поползла по земле к вездеходу, оставляя за собой широкую борозду и шлейф из потревоженных насекомых. Тысяча двести с лишним килограммов мёртвого мяса, чешуи и костей. Стальной трос скрипел от натуги, лебёдочный мотор захлёбывался на высоких оборотах.

Пулемётчик отвлёкся. Не сильно, но его внимание раздвоилось между контролем периметра и процессом погрузки. Он придерживал трос одной рукой, следя, чтобы тот не перехлестнулся на барабане.

Я отметил это. Профессиональная деформация: любой момент, когда противник ослабляет бдительность, записывается в мозг как «окно возможности». Даже если пользоваться этим окном ты не собираешься.

Молодой Мурзик добрался до синих мешков и начал вытаскивать их из-под папоротника.

— Малой, шевели булками! — крикнул лидер из кузова, направляя тушу раптора по борту. — Мешки давай, быстро!

— Да иду я, иду! Тяжёлые они, блин…

Он выволок первый мешок на открытое пространство и пошел ко второму.

И тут Ева крикнула.

И её голос резанул по и так натянутым нервам, как сигнал боевой тревоги:

— Скачок движения! Сектор девять! Быстрая биосигнатура, масса свыше тонны, дистанция двадцать метров и сокращается!

Из джунглей вылетела тень.

Она двигалась так быстро, что глаз не успевал зацепиться. Тёмное размазанное пятно, рассекающее подлесок без единого звука. Ни хруста веток, ни шелеста листьев.

Молодой Мурзик стоял спиной к джунглям, обеими руками вцепившись в лямку синего мешка.

Он даже не успел обернуться.

Раптор обрушился на него сверху, сбив с ног одним ударом. Массивные задние лапы с серповидными когтями вонзились в спину, прижав к земле. Молодой успел только коротко выдохнуть, будто из него выбили воздух, и раптор сомкнул челюсти на его шее.

Хруст позвонков был отчётливо слышен даже с моей позиции.

Мурзик дёрнулся один раз и затих.

Всё заняло меньше двух секунд.

— Второй ютараптор. Самец, — объявила Ева.

Крупнее убитой мной самки, заметно крупнее. Тело длиннее, мускулатура массивнее, и вдоль всего черепа шёл яркий костяной гребень, переливающийся оранжевым и алым. Брачный гребень. Маркер самца в паре.

Парные охотники. Конечно. Ютарапторы охотятся парами. Я убил самку, и самец пришёл искать свою подругу.

И нашёл.

Раптор стоял над телом Мурзика, но не смотрел на него. Он смотрел на кузов вездехода, где лежала туша его самки, полузатянутая лебёдкой.

Тварь наклонила голову набок. Ноздри раздулись, втягивая воздух. Гребень на голове потемнел, налился багровым.

И раптор закричал. Так громко, что у меня аж заныли зубы.

— Ствол! — заорал лидер. — Клади его! Быстро!

Пулемётчик развернулся, схватился за рукоятки и нажал на гашетку.

Клик!

Клик-клик!

Тишина.

Лента перекосилась, где-то на стыке патронной коробки зажевало звено. Может, при погрузке сдвинулось. Может, раньше. Не важно. Пулемёт превратился в бесполезную декорацию.

— Суууука! — пулемётчик рванул крышку ствольной коробки, пытаясь добраться до перекошенной ленты.

Раптор увидел движение и бросился.

К тому, что лежало в кузове. К мёртвой самке. Он бил по земле когтистыми лапами, разгоняясь до немыслимой скорости, и каждый его шаг оставлял в грунте глубокие рваные борозды.

Лидер никогда не стал бы героем. Он прыгнул за руль и вдавил педаль газа.

Вездеход рванул с места, пробуксовывая в мягком грунте, выбрасывая из-под колёс фонтаны грязи. Пулемётчик в кузове чуть не вылетел за борт, вцепился в станок пулемёта обеими руками. Лебёдочный трос, натянутый до звона, крепко держал тушу самки, и та подпрыгивала на кочках, как чудовищная тряпичная кукла со свисшей головой.

Раптор несся следом, вытянув тело в горизонтальную стрелу, хвост прямой, как балансир, лапы мелькали так быстро, что сливались в размытое пятно. На такой скорости он догнал бы олимпийского гепарда и обогнал его на втором дыхании.

Вездеход уходил по просеке, раскачиваясь на ухабах. Мотор ревел на пределе. Раптор ревел следом, его багровый гребень пылал вдалеке, как сигнальная ракета.

Звуки удалялись. Надсадное рычание двигателя, визг зверя, хруст ломающихся веток. Всё дальше, дальше. Через минуту шум стал фоновым, через две слился с общим гулом джунглей.

Потом стих совсем.

Тишина.

Только насекомые жужжали как ни в чём не бывало. Где-то в кроне прокричала мезозойская птица. Мир проглотил людей и зверя, и ему было абсолютно плевать на всё, что только что здесь произошло.

Я выждал ещё немного.

Потом выбрался из укрытия.

— Ты знала, что их двое? — спросил у Евы.

Я стоял посреди поляны, глядя на тело молодого Мурзика. Точнее, на то, что от него осталось. Раптор не стал есть, только убил. Укус перебил шейные позвонки, задние когти вспороли спину от лопаток до поясницы. Быстрая смерть.

— Почему не предупредила? Я мог быть на месте этого пацана.

Ева все еще молчала. Когда она заговорила, в её голосе уже не было обычной бодрости.

— Думала, ты образованный. Ютарапторы парные охотники, это есть в базовом курсе ксенобиологии. Первая глава, второй параграф. Если ты убил самку, самец будет искать.

— Я не проходил базовый курс ксенобиологии, Ева. Меня запихнули в «Трактор» и выбросили на свалку.

— Тоже верно.

— Так ты знала?

Длинная пауза.

— Я подозревала. Но подтверждённых данных о присутствии второй особи у меня не было до момента атаки. Сенсоры «Трактора» не рассчитаны на быстрое сканирование. Это инженерная модель, Кучер. Она создавалась, чтобы мосты строить, а не хищников выслеживать.

— То есть ты не успела.

— Я не успела. И мне… — она запнулась, — мне жаль.

— Ладно. Проехали. Сколько у нас времени?

— Самец будет преследовать тех, кто увёз его самку. Если они его не пристрелят, он побежит за грузовиком, пока не выдохнется. Десять минут, может, пятнадцать. Потом он может вернуться по своему следу к первому трупу. К нам.

— Значит, десять минут туда, десять обратно, всего двадцать. Работаем.

Я подошёл к телу.

Мурзик, или как его там звали на самом деле, лежал лицом вниз в подлеске, и его разодранная спина уже привлекала мелких падальщиков. Какие-то жуки с переливчатыми панцирями деловито ползли по ранам.

Профессионализм в том, чтобы делать то, что нужно, не тратя время на то, что чувствуешь.

Сначала я забрал синие мешки. Два гермомешка, плотных, из какого-то местного аналога нейлона. Тяжёлые, килограммов по десять каждый, и внутри что-то глухо звякало при каждом движении.

Я не стал открывать их сейчас. Если за ними целенаправленно приехали с пулеметом, значит в них точно что-то ценное. Потом посмотрю. Когда будет время и безопасное место.

Потом обыскал тело.

Автомат Мурзика лежал в трёх метрах от трупа, в кустах, куда его отбросило при атаке. Раптор наступил на него задней лапой и согнул ствольную коробку в подкову. Бесполезен.

Зато в набедренной кобуре нашёлся пистолет. Небольшой, компактный, с коротким стволом и потёртой рукоятью. «Грач», если я не ошибался, или его местная копия. Калибр 9×19, тринадцать патронов в неполном магазине. Я проверил: затвор ходил плавно, патрон в патроннике.

Четыре запасных магазина в подсумке на поясе. Ещё семьдесят два патрона.

Для местной фауны это как горохом об стену. Разве что в глаз попасть или самому застрелиться. Но против людей сойдет.

Фляга с водой, почти полная. Я открутил крышку и понюхал: чистая, без примесей. Сделал глоток. Вода была тёплой и безвкусной, но «Трактор» принял её с благодарностью, и я почувствовал, как сухость в горле отступает.

Нож я оставил свой, технический. Этот мне уже нравился.

Пять индивидуальных перевязочных пакетов, которые я рассовал по карманам разгрузки. Моток тонкой стальной проволоки, найденный не на теле, а рядом, на свалке, среди обломков. Я подобрал его, прикинул длину и вес. Метров двадцать, мягкая, легко гнётся. Идеально для растяжек.

Проволока для сапёра, что кисть для художника. С ней можно творить.

— Семь минут прошло, — сообщила Ева. — Отличный темп, Кучер. Ты прирождённый мародёр.

— Я хозяйственный.

— Называй как хочешь. Только поторопись.

Я окинул поляну последним взглядом. Разбитая капсула, кровь на траве, следы протекторов вездехода и борозда от волочённой туши. Через час джунгли начнут всё это переваривать. Через день не останется ничего.

— Уходим, — сказал я. — Но не по дороге.

— Разумно. Маршрут через лес, в обход просеки построен. Двенадцать километров до сигнала «Восток-4». Добавляю обходной, получается четырнадцать.

— Годится.

Я затянул стропы на горловинах, связал попарно и закинул мешки за спину. Двадцать кило повисли между лопаток, стропы врезались в плечи. Терпимо. Проверил пистолет в кобуре, поправил нож на поясе и шагнул в подлесок, оставляя поляну за спиной.

Уходил не по просеке, по которой приехал вездеход.

Просека — это дорога. Дорога — это предсказуемость. Если лидер и пулемётчик переживут встречу с разъярённым самцом, они вернутся за мешками и за телом Мурзика.

Вернутся по той же просеке, потому что другой дороги для тяжёлой машины здесь нет. И если я буду на ней, встреча получится неприятной для всех, но в первую очередь для меня. У них «Корд», у меня «Грач». Арифметика вооружения не в мою пользу.

Поэтому я ушёл на восток, в самую гущу подлеска, продираясь через папоротники в человеческий рост и лианы толщиной с буксировочный трос.

Через сотню метров наткнулся на звериную тропу — узкую просеку, протоптанную чем-то крупным. Следы на влажной земле были размером с тазик для стирки, трёхпалые, глубокие, с чётким оттиском когтей.

Травоядное, судя по форме стопы, равномерному давлению на грунт и расстоянию между отпечатками — зверь шёл спокойно, не убегал. Хороший знак: если тропой регулярно пользуется что-то большое и мирное, значит, крупных хищников здесь не так много.

Или они просто охотятся не на тропах.

Так что не обольщайся, Кучер.

— Ева, — сказал я, перешагивая через поваленный ствол, покрытый ярко-зелёным мхом. — Те люди на вездеходе. Кто они?

— «Мусорщики», — ответила она. — Вольные старатели. Хотя «старатели» — это сильно сказано. Скорее, бандиты с лицензией на выживание.

— Подробнее.

— На Земле хватает подпольных контор, которые организуют «серые туры» на Терра-Прайм. Схема простая: покупают списанные аватары у китайцев. «Сяо-Мяо» и прочий ширпотреб, тот, что разваливается через полгода. Закидывают клиентов из других стран через неофициальные порталы. Дальше клиенты сами по себе.

— Неофициальные порталы?

— «Серые». Не корпоративные. Их ставят частники, мелкие синдикаты, иногда даже одиночки с доступом к оборудованию. Качество связи хуже, процент потерь при переносе выше, чем на государственных. Зато никаких контрактов, никаких обязательств и никаких неудобных вопросов. Пришёл, заплатил, перенёсся. Что дальше делаешь на той стороне, исключительно твоё дело.

— И чем они тут занимаются?

— Всем, за что можно получить кредиты. Грабят свалки вроде нашей, разбирают списанную технику на запчасти. Охотятся на дикую фауну, если хватает пороху. Нападают на слабые конвои между базами. Иногда нанимаются к местным «баронам».

— Баронам?

Ева помолчала, подбирая формулировку. Я заметил, что она это делает, когда тема сложнее, чем кажется.

— Терра-Прайм — большая планета, Кучер. Корпорации контролируют территории вокруг своих баз, зелёные и жёлтые зоны. Это, может, процентов пять от общей площади освоенного пространства. Всё остальное — серая зона. Формально ничья, фактически она поделена между полевыми командирами, которые окопались тут достаточно давно, чтобы обрасти людьми, оружием и влиянием. Их и называют «баронами». У каждого свой сектор, свои правила, свои расценки. Кто-то торгует, кто-то грабит, кто-то делает и то и другое. Закон Корпорации здесь не работает. Здесь работает право того, у кого ствол крупнее.

— И пулемёт двенадцать и семь.

— Именно.

Я обогнул особенно густое переплетение лиан, свисавшее с нижних ветвей как зелёная портьера, и вышел на относительно свободный участок тропы. Здесь деревья стояли чуть реже, и сквозь щели в кроне пробивались широкие столбы солнечного света.

Пылинки и мелкие насекомые танцевали в них, создавая эффект витражей в каком-нибудь готическом соборе. Если бы этот собор пах гнилой листвой и мокрой шерстью.

— Значит, «Восток-5» в блокаде не только из-за америкосов?

— Вполне возможно, что местные бароны тоже приложили руку. «Восток-5» сидит на богатых залежах. Там эндемики, которых больше нигде на планете нет. Уникальные железы, минералы и биохимия. Кто контролирует этот сектор, тот задаёт цены на рынке. Корпорации это не нравится, баронам не нравится Корпорация, американцам не нравятся все, кроме себя. Европейцы смотрят им в рот, а китайцы пытаются получить свой кусок пирога. Многоугольник, где каждый держит нож у горла соседа.

— А мой сын посредине.

— У тебя есть сын? — спросила Ева без обычного сарказма. — Он на Терра-Прайм?

Я не стал отвечать. Умная девочка не стала спрашивать.

Некоторое время мы шли молча. Мне нужно было подумать, а думать на ходу у меня получалось лучше, чем сидя. Старая привычка: ноги работают, голова работает.

Между «Восток-4» и «Восток-5» три горных хребта, две реки, серая зона, бароны, хищники и чёрт знает что ещё. А у меня пистолет, нож, моток проволоки и два мешка, содержимое которых я даже не знаю.

Весёлая арифметика.

Но каждый маршрут начинается с первого километра. А каждый мост разрушается с первой правильно заложенной шашки. Не думай обо всём сразу, думай о следующем шаге.

Следующий шаг — добраться до сигнала «Восток-4». Найти людей, которые не захотят меня ограбить или убить. Достать нормальное оружие, снаряжение, информацию. А дальше — дальше видно будет.

«Трактор» пёр через подлесок, как бульдозер, ломая стебли папоротников грудью и раздвигая лианы широкими плечами. Тяжёлая инженерная модель не была создана для изящного лесного скрадывания, каждый мой шаг вминал грунт на добрые пять сантиметров, оставляя следы, которые мог бы прочитать и слепой.

Зато скорость была приличная, шесть километров в час по бездорожью, и мышцы не уставали. Высокий кислород делал своё дело: лёгкие «Трактора» работали мощно и ровно, каждый вдох наполнял кровь энергией.

Джунгли жили вокруг нас своей жизнью, которой не было до нас никакого дела.

Что-то мелкое и зубастое пронеслось по ветке над моей головой, цокая коготками по коре, и я проводил его взглядом. Существо размером с крупную кошку, покрытое пёстрыми перьями — зелёными, жёлтыми, с алыми вкраплениями.

Длинный жёсткий хвост с веером на конце работал балансиром, пока зверёк несся по ветке с ловкостью белки. Он остановился, уставился на меня круглыми глазами-бусинами, раскрыл пасть, полную мелких игольчатых зубов, зашипел с такой яростью, будто я оскорбил его мать, и скрылся в листве.

— Компсогнат, — сообщила Ева. — Мелкий хищник, безопасен для аватаров. Питается насекомыми и мелкими ящерицами. Но укусить может больно, если загнать в угол.

— Не собираюсь.

В кустах слева что-то большое тяжело вздохнуло и зашуршало, удаляясь. Я положил руку на кобуру, но Ева молчала, и я убрал руку. Если бы угроза была серьёзной, она бы отреагировала. Наверное.

Мы прошли ещё около часа.

Местность постепенно менялась. Лес стал гуще, деревья — ещё выше, а подлесок — темнее. Солнечный свет почти не пробивался сквозь верхний ярус, и под ногами хлюпала вязкая, пропитанная водой почва. Воздух стал тяжелее, гуще, к лесным запахам примешалось что-то болотное, тухловатое, с ноткой сероводорода.

Тропа вильнула, обогнула массивный корневой выступ и вывела к распадку между двумя пологими холмами, заросшими какой-то низкорослой порослью с мясистыми листьями.

— Кучер.

Голос Евы изменился. Бодрость и сарказм сошли на нет. Так обычно звучит диспетчер, когда на экране появляется что-то, чего быть не должно.

— Стоп, — сказала она.

Я замер. Нога зависла в воздухе, не завершив шаг.

— Что?

— Странная сигнатура, азимут двенадцать, дистанция около двухсот метров. Металл, бетон, структурированные объекты. Это не природное образование.

— Машина?

— Нет. Это строение. И Кучер… его здесь не должно быть.

Я медленно опустил ногу. Медленно присел на корточки, уменьшая силуэт.

Потом начал двигаться вперёд. Не по тропе, а параллельно ей, в подлеске, от ствола к стволу. Грязь на лице и теле подсохла коркой, но всё ещё держалась. Хорошо. Я и так оставляю слишком заметные следы для «Трактора», не хватало ещё сверкать чистой кожей.

Последние тридцать метров я полз.

Не потому, что обязательно. Скорее, по привычке. Когда приближаешься к неизвестному объекту, ты делаешь это так, словно объект заминирован, охраняется и ждёт именно тебя. Даже если это амбар посреди пустыни. Даже если это заброшенная хибара. Особенно если это что-то, чего «не должно быть».

Я раздвинул листья гигантского папоротника, каждый размером с дверцу платяного шкафа, и увидел.

Укрепление стояло на плоской вершине невысокого холма, расчищенного от растительности. Кто-то потратил серьёзные усилия, чтобы вырубить джунгли на площади примерно семьдесят на сто метров и удерживать периметр от наступления леса.

По краям расчистки торчали обрубки стволов с побегами молодой поросли, как бритая щетина на подбородке великана, и всё это уже зарастало травой и низким кустарником. Но расчистке было от силы несколько месяцев, не больше.

Забор был из серых бетонных блоков, уложенных ровно, аккуратно, на совесть. Высота метра два с половиной. Не монолитный бетон, а именно блоки, что указывало на ручную кладку. Кто-то привёз сюда материал и строил по старинке, без тяжёлой техники. Или с минимумом техники.

Я оценил кладку профессиональным взглядом. Не стандартный бетон, а модульные композитные блоки серии «Бастион». Такие привозят пустыми, они весят килограмм по десять, собираются в пазы, как конструктор, а потом внутрь заливается раствор или засыпается грунт с отвердителем.

Умно. Такую стену можно поднять вчетвером за пару дней без всякого крана. Швы ровные, герметик свежий. Работал кто-то, кто знает толк в быстрой фортификации.

Слабые места: угловые стыки. Там, где два ряда блоков сходятся под углом, всегда есть напряжение. Правильно заложенная шашка в основание углового блока обрушит секцию метров в пять. Двух шашек хватит, чтобы открыть проход для штурмовой группы.

Я поймал себя на этой мысли и хмыкнул про себя. Рефлекс. Я ещё не знаю, кто внутри, а уже планирую, как рушить стены.

Сапёр ошибается дважды. Первый раз — при выборе профессии.

Поверх забора шла спираль колючей проволоки. Не «егоза», а обычная колючка, натянутая в три ряда на наклонных кронштейнах. Серьёзной преградой она не была: «Трактор» перекусит проволоку пальцами, если понадобится. Но сам факт её наличия говорил о том, что строители думали о защите. От чего? От кого?

— Быстро дошли, — сказал я. — Это «Восток-4»?

— Нет.

Голос Евы был тревожным по-настоящему, и это насторожило меня больше, чем сама находка. За всё время нашего знакомства, пусть и недолгого, Ева шутила, язвила, ёрничала, разводила сарказм и кокетничала. Но сейчас в её голосе не было ничего из этого. Только сухое напряжение.

— До «Восток-4» ещё семь километров к северо-востоку. Этого объекта нет на моих картах. Вообще нет.

— Ни в каких базах данных? — уточнил я.

— Ни в базах Корпорации, ни в открытых реестрах, ни в военной картографии сектора, ни даже в тех обрывках спутниковых данных, которые мне доступны. По всем источникам информации здесь чистый лес. Первичные джунгли, нетронутая территория. А тут бетон…

— Когда последний раз обновлялись спутниковые данные?

— Три месяца назад. Но Кучер, это не одноразовый лагерь, который поставили вчера. Судя по состоянию бетона и степени зарастания периметра, объект стоит минимум четыре-пять месяцев. Его должны были засечь при любом плановом сканировании.

— Но не засекли.

— Не засекли. Или засекли и не внесли в базу. Что ещё хуже.

Я обдумал оба варианта. Первый означал техническую ошибку или случайность. Второй означал, что кто-то намеренно скрывает существование этого объекта. А намеренное сокрытие — это уже не случайность. Это политика. Или что-то похуже.

Я снова посмотрел на ворота. Металлические створки, сваренные из стальных полос, грубовато, но крепко. На правой створке был выведен символ. Не краской, а прорезан в металле газовым резаком и обведён чем-то белым, то ли мелом, то ли известью.

С такого расстояния я видел его нечётко, но общие контуры различал. Не логотип «РосКосмоНедра», это точно. Их корпоративную эмблему, стилизованную букву «Р» в круге с орбитальными кольцами, я опознал бы и слепой. Здесь было другое. Что-то угловатое, с резкими линиями, похожее то ли на руну, то ли на стилизованный иероглиф.

— Символ на воротах, — сказал я. — Можешь идентифицировать?

— Разрешение недостаточное. Нужно ближе. Но могу сказать, что это не маркировка ни одной из известных мне фракций. И не бандитские метки мусорщиков, те обычно используют граффити, а не прорезную маркировку.

— Что-то новое?

— Да, что-то новое. Или очень старое. Мне это не нравится, Кучер.

Мне тоже.

Я ещё раз осмотрел укрепление. Тихое, пустое, аккуратное. Как мышеловка перед тем, как в неё заходит мышь.

«Трактор» весил полтора центнера и мог разнести эти ворота одним ударом. Пистолет в кобуре, нож на поясе, проволока в кармане. Не арсенал, но и не пустые руки.

Я перехватил нож поудобнее, прижимая лезвие к предплечью, режущей кромкой наружу. Старая хватка, ещё с учебки: так нож не видно со стороны, а бить можно и прямым, и обратным.

— Кучер, — позвала Ева. — Что делаем?

— Тише, — цыкнул я на нее, вслушиваясь.

Глава 4

Джунгли никогда не молчат. Здесь всегда слышны стрёкот, щебет, шелест листьев от ветра или от чего-то ползущего.

Но в самом аванпосте было тихо. Ни голосов, ни гула генератора, ни лязга металла. Ничего, что говорило бы о людях внутри.

Либо аванпост пуст. Либо в нём сидят те, кто умеет молчать.

Второй вариант нравился мне гораздо меньше.

Я прищурился, пытаясь разглядеть детали. Глаза Аватара были лучше моих прежних, и расстояние в пятьдесят метров для них было как двадцать. На бетонных блоках я увидел следы от когтей. Глубокие, рваные борозды, уходящие наискось. Кто-то крупный пытался перебраться через стену и не смог.

На проволоке висели обрывки чешуи. Засохшие, свернувшиеся трубочкой.

А вот на земле перед воротами следов не было. Ни звериных, ни человеческих. Ветер и дождь давно всё смыли.

— Ева, — позвал я тихо. — Что видишь?

Она ответила не сразу. Я представил, как она обрабатывает данные, сканирует, анализирует. Хотя, скорее всего, это заняло у неё долю секунды, а пауза была чистой театральностью.

— Движения не фиксирую, — сказала она наконец. — Тепловых сигнатур за стенами нет. Но учти, Кучер, мои сенсоры работают через твои глаза и уши. Я не рентген. Что за бетоном, не знаю.

— Предположения может есть?

— Думаю, это заброшка. Причем люди ушли достаточно давно. Месяц, может два. Следы эксплуатации старые, ржавчина на петлях ворот характерная для влажного климата при отсутствии обслуживания.

— Или там сидят тихо и ждут.

— Или так, — согласилась она. — Подсказать варианты действий?

— Выкладывай.

— Первый: лобовая атака, — голос Евы приобрёл интонацию экскурсовода, который рассказывает о заведомо провальном маршруте. — Подходишь к воротам, стучишь, представляешься. Для этого у нас есть пистолет, обойма патронов, слабоумие и отвага.

— Отваги хоть отбавляй, а вот слабоумием я обделен. Второй?

— Второй: наблюдение. Сидим тут до темноты, смотрим, есть ли активность. Минус — теряем шесть часов.

— Столько времени у нас нет, — отрезал я. — Третий?

— Обход. Обогнуть периметр, зайти с тыла, осмотреть базу с другой стороны. Длиннее, безопаснее. И намного скучнее.

Я лежал в папоротниках и думал.

Мой внутренний сапёр уже всё подсчитал. Один Аватар, пистолет с полной обоймой, нож, моток проволоки. Ни брони, ни гранат, ни даже дымовых шашек. Если за стеной кто-то есть, любой огневой контакт закончится быстро и предсказуемо.

А другой мой внутренний голос просто сказал: «Сашка ждёт. Не трать время».

Геройство в лобовую это для некрологов. Вот там красиво пишут: «Пал смертью храбрых». А в рапортах, которые читают живые, пишут иначе: «Нарушил протокол, подставил личный состав, потери несоразмерные».

Хотя как тут не тратить время если меня забросило хрен знает куда и этот мир полон опасностей. Приходится выкручиваться. Сашке нужен живой отец, а не испустившая дух тушка. Так что идем к своей цели — медленно и верно.

Я встал с земли, стараясь не колыхать папоротники. Решение было принято окончательно: когда-нибудь я сюда вернусь с нормальным оружием, подкреплением и пойму, кто его построил и зачем.

Но не сегодня.

Сегодня у меня другая цель.

Я развернулся и ушёл в джунгли, забирая широкую дугу влево. Обход периметра через густой подлесок, где меня не увидят со стены. Если там есть кому смотреть.

Осторожность не паранойя для военного. Осторожность — это когда ты дожил до пятидесяти пяти и можешь рассказать, почему.

Я двигался медленно. «Трактор» был не самой грациозной машиной для лесных прогулок. Каждый шаг ломал ветки, продавливал мягкую землю, раздвигал стебли с характерным хрустом.

В джунглях, где каждый звук что-то значит, я был как слон в посудной лавке. Только слон не вооружён и не ищет неприятности.

Дуга вокруг аванпоста заняла минут сорок. Я держал дистанцию в сотню метров, ориентируясь по навигационной метке, которую Ева повесила на мой интерфейс. Зелёная точка показывала центр базы. Красная линия обозначала безопасный радиус.

Ева молчала. Она умела молчать, когда было нужно. Эта её черта мне нравилась больше остальных.

Тыльная сторона аванпоста оказалась менее укреплённой, чем лицевая. Блоки тоньше. Колючки нет.

— Пусто, — сказала Ева. — На девяносто процентов.

— А десять?

— Десять оставляю на случай, если там кто-то умеет прятаться лучше, чем я умею искать. Я не всевидящее «око Саурона», Кучер. Мой спектр достаточно ограничен.

Мне понравился этот честный ответ, хоть это и программа.

Я обогнул аванпост полностью и вышел на прежний маршрут.

После аванпоста джунгли изменились. Деревья стали выше, стволы толще. Подлесок, наоборот, поредел. Меньше папоротников, больше мха, который покрывал землю сплошным ковром.

Идти стало легче. «Трактор» перестал ломать заросли и начал просто шагать. Широко, ровно, почти ритмично. Я даже поймал что-то вроде походного автопилота, когда ноги работают сами, а голова думает о своём.

Думал я о Сашке.

О том, каким он был в десять лет, когда я учил его вязать узлы. Он злился, что не получается, швырял верёвку, а потом садился и начинал заново. Упрямый. Весь в меня.

И о том, каким он стал в двадцать, когда сказал: «Не хочу, как ты. Не хочу воевать». И я кивнул, потому что именно этого и хотел для него. Чтобы он не стал как я.

А он всё равно оказался здесь. На другой планете в другом теле, которое не его, среди тварей, которые хотят его сожрать. Ирония судьбы, мать её.

— Кучер, — голос Евы вырвал меня из мыслей. — Ландшафт меняется. Впереди понижение рельефа.

— Вижу.

Действительно, земля пошла вниз. Плавно, почти незаметно. Мох стал гуще, насыщеннее. Под ногами хлюпнуло.

— Влажность почвы повышенная, — отметила Ева. — Грунтовые воды близко к поверхности.

— Болото?

— Необязательно. Может быть подземный ручей. Или дренажная система, если поблизости есть инженерные сооружения.

Я обратил внимание на деревья. Их корни выпирали из земли, образуя причудливые арки и переплетения. Между ними скапливалась вода, и в ней что-то копошилось.

Но я не стал приглядываться. На этой планете любое «что-то копошится» могло оказаться чем-то, что кусается. Лучше обойти стороной. Главное правило — не тронь не укусит, если это не больше тебя.

Почва под ногами стала плотнее. Мох покрывал всё вокруг сплошным толстым настилом. Листья, ветки, какой-то органический мусор спрессовались в пружинящий ковёр, по которому «Трактор» шагал уверенно и мощно.

Слишком уверенно.

Я сделал ещё один шаг.

И земля под ногами перестала существовать. Ковёр из мха и листьев, казавшийся таким надёжным, оказался тонким настилом, накинутым поверх пустоты.

И упал.

Первые полсекунды мозг отказывался принимать реальность. Только что под ногами была земля. А теперь вокруг воздух, зелёные стены мелькают перед глазами, и гравитация тащит вниз с безразличной жестокостью падающего кирпича.

Тело среагировало раньше разума.

Сапёрские рефлексы, впечатанные в подкорку тридцатью годами службы, перехватили управление. Группировка. Руки к голове. Подбородок к груди. Ноги вместе.

Мешки за спиной не дали.

Двадцать кило на стропах дёрнули назад, разворачивая в воздухе. Вместо ног я приземлился на бок. Удар получился жёстким.

Мешки впечатались в поясницу, что-то внутри хрустнуло — надеюсь, содержимое, а не позвонок.

Я ощутил удар всем телом, от пяток до макушки, и на долю секунды потерял ориентацию. Свет, тьма, земля, небо. Всё смешалось.

Амортизаторы, встроенные в суставы, погасили часть энергии. Модифицированные кости выдержали. Я перекатился, скинул мешки со спины и вскочил на ноги.

Поскольку стоял на дне ямы.

Круглой, метров пять в диаметре, с отвесными стенами. Земля под ногами была утрамбованной, плотной, как асфальт. Стены тоже утрамбованы, срезаны ровно, будто ковшом экскаватора. Высота до края, сквозь который пробивался зелёный свет, составляла примерно метров пять.

Наверху была дыра, через которую я влетел сюда. Рваные края маскировочного настила свисали вниз, как лохмотья порванной занавески.

— Ой, — голос Евы прозвучал с интонацией человека, который наступил кому-то на ногу в автобусе. — Кажется, мы упали. Гравитация, бессердечная ты стерва.

Я проверил себя. Руки, ноги, шея, позвоночник. Всё двигалось и работало. Интерфейс показывал целостность оболочки на семидесяти двух процентах. Ушибы, ссадины, но ничего критичного.

— Спасибо за цитату, Шелдон, — сказал я, стряхивая с себя комья земли и обрывки мха. — А сканеры твои где были?

— Органический настил слишком плотный, — ответила Ева. Голос приобрёл оттенок профессионального оправдания. — Мои сенсоры работают в видимом и инфракрасном диапазоне. Слой спрессованной органики толщиной в тридцать сантиметров для них всё равно что бетонная стена.

— То есть любая куча листьев для тебя непроницаема?

— Не любая. Но эта была качественная. Кто-то очень постарался.

Кто-то!

Я посмотрел вверх. Потом вниз. Потом по сторонам.

Кто-то выкопал яму глубиной в пять метров, утрамбовал стены, замаскировал сверху и ушёл.

Или не ушёл.

Адреналин, который на секунду отступил после падения, вернулся. Я ощутил, как учащается пульс, как обостряется слух, как зрачки расширяются, впитывая каждую деталь.

Яма не была случайной. Не провал грунта и не карстовая воронка. Стены слишком ровные. Дно слишком плотное. Маскировка слишком тщательная.

Это ловушка.

Я простоял неподвижно целую минуту, вслушиваясь.

Ничего. Стрёкот насекомых наверху. Шелест листьев. Далёкий крик какой-то птицы. Никаких шагов, голосов, щелчков оружия.

Если ловушка была активна, и если кто-то ждал, когда добыча провалится, то он не торопился подходить. Либо ловушка старая. Заброшенная.

Оптимист, блин. С чего ты взял, что забытая?

Я начал осмотр.

Медленно и систематически. Так, как учат сапёров: сетка, квадрат за квадратом, ничего не пропуская.

Сначала пол. Утрамбованная глина, плотная как камень. Следов нет, дождь давно их смыл. Но в одном месте я заметил углубление. Круглое, диаметром сантиметров тридцать, глубиной в пару. Как будто сюда регулярно упиралось что-то тяжёлое и круглое.

Опорная плита. Для чего? Для лебёдки? Для станины?

Потом стены. Я провёл ладонью по утрамбованной земле, чувствуя её текстуру кончиками пальцев. Гладкая, плотная. Корни деревьев не проросли внутрь, значит, стены чем-то обработаны. Глина или смола? Похоже на то. Что-то местное, о чём я понятия не имею.

И тут я увидел бойницы.

Узкие горизонтальные щели в стенах. Три штуки, расположенные на высоте полутора метров от пола, с равными интервалами. Каждая длиной сантиметров в двадцать, высотой в пять. Края обработаны, срезаны аккуратно, почти по линейке.

Я заглянул в одну. Темно.

— Бойницы, — сказал я вслух.

— Вижу, — отозвалась Ева. — Классическая конструкция для отстрела загнанной дичи.

— Не для отстрела. Для обездвиживания.

— Почему так решил?

Я провёл пальцем по краю щели. Нащупал неровность. Маленький бугорок на нижней кромке, покрытый ржавчиной.

— Крепление, — объяснил я. — Направляющая для инжектора. Сюда вставлялось пневматическое ружьё, закреплялось на штифте, и стрелок мог вести огонь, не высовываясь. Транквилизатор. Дротик с дозой снотворного. Ты загоняешь добычу в яму, он падает, мечется. А ты спокойно стреляешь из укрытия, пока он не отключится.

— Ловушка для крупного зверя, — подытожила Ева.

— Именно. Вопрос в том, как они доставали добычу наверх.

— Лебёдка?

Я посмотрел вверх. Пять метров. Взрослый ютараптор весит тысячу двести кило. Трицератопс, на которого тут могли охотиться, от двух тонн и выше.

— Тащить две тонны вертикально вверх по стволу, в джунглях, где каждый час может появиться что-то зубастое… — я покачал головой. — Нет. Слишком долго, шумно и рискованно. Должен быть выход на уровне земли. Боковой проход, через который добычу можно вытащить волоком.

Ева помолчала секунду.

— Логично, — признала она. — И?

— И я его найду.

Я начал обход стен. Медленно ощупывал каждый сантиметр. Пальцы «Трактора» были толстыми, грубыми, созданными для тяжёлой работы, а не для ювелирной точности. Но чувствительность у них была отличная. Я ощущал каждую трещину, каждый перепад плотности, каждое изменение текстуры.

На третьей стене я нашёл контур. Еле заметный прямоугольник, врезанный в утрамбованную глину. Метр восемьдесят в высоту, метр двадцать в ширину. Заросший грязью, мхом и корнями. Невидимый для глаза, но осязаемый для пальцев.

— Есть, — сказал я.

— Дверь?

— Ворота. Или люк. Что-то с металлическим каркасом, вмурованным в стену.

Я расчистил контур. Сдирал грязь, выковыривал корни, соскребал мох. Работал руками, без инструментов. «Трактор» справлялся.

Под слоем наносов обнаружился металл. Потемневший, окислившийся, но крепкий. Стальная рама, врезанная в стену. В раме сидела плита, тоже стальная, с петлями на одной стороне.

Ворота открываются внутрь, в сторону… чего — непонятно. Но это определенно был выход.

— Замок? — спросила Ева.

Я прощупал край ворот. Там, где плита примыкала к раме, пальцы нашли выступ. Засов. Тяжёлый, грубый, из толстого прутка. Задвинут изнутри, со стороны того, что было за воротами.

— Заперто, — подтвердил я. — Засов с той стороны.

— Ну и отлично, — Ева вздохнула. — Замкнутое пространство, нет инструментов, дверь заперта снаружи. Как говорится «приехали».

Я не ответил.

Думал, как быть.

Засов с той стороны. Значит, через ворота можно попасть в помещение, которое находится с внешней стороны ямы. Засов задвигается из этого помещения. Логично, если это ловушка. Ты загоняешь зверя в яму, усыпляешь, потом открываешь ворота из безопасного места и вытаскиваешь добычу.

Засов. Прямой пруток в пазах. Простейшая конструкция, надёжная и грубая.

Бойницы. Горизонтальные щели, которые проходят через стену насквозь, из ямы в помещение за воротами.

Я посмотрел на бойницу, расположенную ближе всего к воротам. Она была в полуметре от края двери. И проходила через ту же стену, в которой сидел засов.

Бойница. Щель. Двадцать сантиметров в длину, пять в высоту. Проходит насквозь. С той стороны, за стеной, находится засов.

Я полез в карман разгрузки.

Моток стальной проволоки, это первое, что я нашёл в моей новой жизни на этой гостеприимной планете после одежды.

— Ева, покажи мне конструкцию засова. Предположительную, на основе того, что мы знаем.

Перед глазами появилась простая схема.

Засов. Пруток, примерно два сантиметра в диаметре. Лежит в двух пазах, приваренных к раме. Свободный конец выступает за раму на пять или шесть сантиметров.

Чтобы открыть, нужно потянуть засов в сторону, вытащив его из второго паза. Конструкция предельно простая, но для двери на дне ямы — самая эффективная.

Я начал работать.

Отмотал метра полтора проволоки. Согнул конец в петлю, плотную, тугую, диаметром сантиметров в пять. Потом скрутил удлинитель. Жёсткий, негнущийся стержень, который можно просунуть через щель и направить в нужную сторону.

Руки работали по памяти. Тридцать лет назад я делал такие петли из медной жилы, чтобы снимать растяжки на расстоянии. Принцип тот же. Просунуть, накинуть, потянуть.

Просто тогда на кону было «взорвётся или нет», а сейчас «откроется или нет». Масштаб последствий разный, суть одинаковая.

— Что ты делаешь? — спросила Ева.

— Отмычку.

— Из проволоки?

— Из того, что есть.

Я подошёл к бойнице рядом с воротами. Присел. Просунул проволочный стержень в щель.

Я ничего не видел по ту сторону, только чувствовал, как конец проволоки упирается во что-то, скользит, цепляется.

— Ева. Направление засова относительно бойницы.

— Левее на двадцать сантиметров. Ниже на десять.

Я скорректировал. Левее. Ниже. Проволока нащупала что-то твёрдое, цилиндрическое. Пруток.

— Есть контакт, — сказал я.

— Я ничего не вижу, — призналась Ева. — Работаешь вслепую.

— Привыкай. Саперы половину жизни работают вслепую.

Петлю нужно было накинуть на выступающий конец засова. Вслепую, через щель в стене, наощупь. Проволока скользила по прутку, соскальзывала, уходила в сторону.

Я закрыл глаза. Когда работаешь на ощупь, зрение только мешает. Мозг пытается увидеть то, что делают руки, и путается. Лучше отключить визуальный канал и сосредоточиться на тактильном.

Проволока коснулась прутка. Скользнула вдоль него. Нашла торец. Свободный край, выступающий из паза.

Я повернул кисть. Петля обогнула торец, зацепилась за него, и я ощутил характерное сопротивление, когда проволока легла в замок.

Есть!

Потянул.

Но почувствовал сопротивление. Засов не двигался. Ржавчина, грязь, время — всё работало против меня.

Потянул сильнее.

Мышцы «Трактора» напряглись. Я ощутил, как проволока врезается в пальцы и натягивается. Немного вибрирует от напряжения.

Давай, сволочь. Давай!

Металл скрежетал по металлу. Тихо, как будто засов не хотел двигаться, но не мог сопротивляться.

Ещё раз. Сильнее.

Щелчок! Засов вышел из паза.

— Кучер, — голос Евы прозвучал с непривычной интонацией. — Ты это сделал!

— Конечно сделал, — я выдернул проволоку из бойницы. — Я сапёр. Мы открываем всё, что закрыто. И закрываем всё, что открыто. Иногда навсегда.

Я подошёл к воротам. Упёрся ладонями в холодный металл. Толкнул вовнутрь.

Створка подалась со скрипом. Ржавые петли простонали, как раненый зверь и за ней открылся проход. Узкий, низкий, вырубленный в породе.

Тут была сплошная темнота.

Я постоял на пороге. Вглядывался в черноту коридора, вслушивался в тишину, принюхивался. Сапёрская триада: смотри, слушай, нюхай. Потом думай и действуй.

— Ева, подсветка.

Интерфейс переключился на ночное видение. Мир стал зеленоватым, зернистым. Коридор уходил вперёд метров на десять, потом поворачивал вправо. Стены вырублены в глине, укреплены деревянными стойками. Потолок низкий, я задевал его макушкой.

— Температура внутри на шесть градусов ниже, чем снаружи, — доложила Ева. — Влажность выше. Воздух застоявшийся, но пригодный для дыхания. Движения не фиксирую.

— Звуки?

— Тишина. Абсолютная.

Я шагнул внутрь.

Пистолет в правой руке. Проволока в левом кармане. Нож на бедре.

Тридцать лет я входил в тёмные помещения, не зная, что меня там ждёт. Растяжка, фугас, человек с автоматом, обрушенный потолок. Каждый раз мозг прокручивал одну и ту же мысль: «Это может быть последний порог, который ты переступаешь».

И каждый раз я переступал.

Привычка.

Коридор вывел в настоящий тоннель. Бетонный, широкий, с полукруглым сводом и ровным полом, по которому могла проехать грузовая тележка.

Я остановился на пороге, ощупывая стену. Пальцы «Трактора» нашли шершавый бетон, холодный и влажный. Заливка грубая, но добротная. Армирование, судя по проступающим из стены прутам в одном месте, стальное. Кто-то вложился серьёзно.

Под ногами блеснули рельсы. Узкоколейка, утопленная в пол вровень с бетоном. Два стальных полоза, покрытых ржавчиной, уходили вглубь тоннеля и терялись в темноте.

— Ева, подсветка на максимум.

Ночное зрение вытянуло детали. Тоннель шёл прямо метров тридцать, потом плавно поворачивал влево. Высота свода позволяла мне идти в полный рост, хотя макушка «Трактора» почти касалась бетона. Ширина — метра три. Достаточно, чтобы протащить усыплённого зверя на платформе.

Воздух здесь был другой. Тяжёлый.

Я пошёл вперёд, держась правой стены. Пистолет в руке, палец вдоль спусковой скобы. Шаги гулко отдавались от свода.

— Значит, тоннель ведёт прямо в базу? — спросила Ева.

— Ага. Схема классическая. Загнали зверя в яму, усыпили транквилизатором через бойницы, открыли шлюз, погрузили на тележку и покатили по рельсам прямиком в цех. Дёшево, скрытно, эффективно.

— Подземная логистика, — Ева усвоила мысль моментально. — Спутники не фиксируют перемещение грузов. Аэроразведка бесполезна. Со стороны выглядит как обычный аванпост, а под землёй…

— А под землёй полноценное производство.

Я провёл ладонью по стене. Бетон был старый, потемневший от влаги. Местами проступали высолы, белые кристаллические разводы. Лет пять этой заливке, может больше.

— На Земле такие штуки ставили ещё давно, — сказал я. — Подпольные цеха по переработке. Украл сырьё, перегнал в подвале, продал налево. Только там варили спирт и палёную водку, а здесь похоже потрошат динозавров.

— Романтика свободного предпринимательства, — заметила Ева.

— Романтика тюремного срока. Если поймают.

— А если не поймают?

— Тогда просто романтика.

Тоннель свернул влево, как я и ожидал. За поворотом обнаружилась ниша в стене с ржавым щитком электропитания. Автоматы выбиты, провода обрезаны. Кто-то отключил электричество сознательно, перед уходом.

Дальше тоннель расширился. Рельсы разветвлялись: основная колея шла прямо, боковая уходила вправо, в тёмный проём, закрытый металлической шторой. Штора была опущена до пола и заперта на висячий замок. Новый, блестящий замок на ржавой шторе. Интересная комбинация.

Я пошёл по основной колее.

Через двадцать метров тоннель упёрся в массивные двустворчатые ворота. Металлические, с резиновым уплотнителем по периметру. Шлюз. Герметичный, если уплотнитель цел. Одна створка была приоткрыта сантиметров на сорок.

Из щели тянуло. Запах ударил в нос и заставил «Трактор» инстинктивно отшатнуться. Химия, гниль и что-то тошнотворное, от чего свело желудок.

— Красиво пахнет, — сказал я.

— Фенолы, формальдегид, аммиак, — перечислила Ева. — И продукты разложения органики. Концентрация высокая. Фильтры Аватара компенсируют, но рекомендую дышать ртом.

— Спасибо за совет.

Я протиснулся в щель.

Там снова было темно.

Я стоял на пороге большого помещения и видел только то, что вытягивало ночное зрение. Зернистые контуры, размытые силуэты, зеленоватые тени. Высокий потолок, квадратов двести площади, может больше. Столы, стеллажи, какие-то ёмкости.

И вонь, которая забивала рецепторы и оседала на языке маслянистой плёнкой.

Я провёл рукой по стене у входа. Нащупал крепление. Кронштейн, на нём что-то цилиндрическое. Снял, покрутил в руках. Фонарь. Тактический, компактный, армейского образца. Щёлкнул кнопкой. Ничего. Щёлкнул ещё раз, тряхнул.

Луч ударил по глазам, и я зажмурился, пережидая адаптацию. Ночное зрение отключилось автоматически.

Открыл глаза.

Лучше бы не открывал.

Фонарь выхватывал картину кусками, как прожектор на сцене театра ужасов. Я медленно вёл луч слева направо, и каждый новый фрагмент добавлял деталей к общей мозаике.

Длинные, стальные столы на болтовых ножках. Шесть штук в два ряда. Поверхность покрыта бурыми разводами, въевшимися в металл так глубоко, что никакой щёткой не отмоешь. Кровь. Старая, спёкшаяся, слоями.

На ближайшем столе лежали инструменты. Пилы, зажимы, разделочные крюки. Всё заляпанное и тусклое от засохшей органики. Рядом стоял пластиковый таз с чем-то тёмным и склизким. Я не стал наклоняться, чтобы рассмотреть.

У дальней стены выстроились чаны. Пластиковые бочки литров по двести, с крышками и кранами внизу. В одном крышка была сдвинута, и оттуда поднимался едва заметный пар. Мутная желтоватая жижа внутри пузырилась вяло и лениво.

Стеллажи по бокам были забиты стеклянной тарой. Колбы, банки, бутыли. В одних плавали куски ткани, похожие на органы. В других мутнела жидкость непонятного цвета. Некоторые банки были разбиты, содержимое вытекло на полки и засохло чёрной коркой.

— Биосигнатур нет, — доложила Ева. — Чисто.

Я прошёл вдоль первого ряда столов. Ботинки прилипали к полу. Смесь крови, химикатов и чего-то жирного покрывала бетон сплошной плёнкой.

На стене висела школьная доска, потрескавшаяся и кривая. На ней кто-то написал мелом формулы. Химические, судя по обозначениям. Рядом с формулами были нарисованы схемы: стрелки, пропорции, температурные режимы. Почерк нервный, торопливый, буквы прыгали.

Я остановился у одного из чанов и посветил фонарём внутрь.

Жижа была густой, маслянистой, с зеленоватым оттенком. На поверхности лопались мелкие пузырьки, и каждый выпускал порцию вони, от которой у меня скрутило где-то в районе пищевода. Фильтры Аватара работали на пределе.

— Ева. Что они тут варят? Выглядит как притон наркоманов.

— Почти угадал. — Ева помолчала секунду, обрабатывая спектральный анализ. — Похоже, что «Берсерк».

— Что?

— Боевой стимулятор. Синтезируется из надпочечниковых желёз крупных рапторов. В промышленном варианте это контролируемый препарат, повышающий реакцию, болевой порог и агрессию оператора Аватара. Военные используют его в экстренных ситуациях. Одна доза, строго по протоколу, под наблюдением медика.

— А здесь?

— А здесь его делают «на коленке». Из подручных реагентов, без очистки и контроля качества. В этой жиже токсинов больше, чем активного вещества. Примерно как самогон из табуретки, только последствия хуже.

Я посмотрел на доску с формулами. На разделочные столы. На чаны.

— Что будет с тем, кто это колет?

— Краткосрочно? Эйфория, скачок адреналина, притупление боли. Аватар на «Берсерке» может драться с переломанными костями и не заметить. Среднесрочно? Нейротоксическое поражение. Тремор, галлюцинации, параноидальные состояния. Долгосрочно… — Ева сделала паузу. — Долгосрочного не бывает. Три-четыре дозы этого кустарного варианта, и нейросеть Аватара начинает деградировать. Оператор теряет синхронизацию, потом связь с телом на Земле. Потом сознание. До этого момента проходят года с ежедневной дозой этой дряни.

— Понятно, хрены папоротниковые. Мясо для клановых войн, — сказал я.

Я видел такое на Земле. Здесь та же схема. Берёшь должника, который приехал на Терра-Прайм отработать кредит. Садишь на «Берсерк». Посылаешь в бой. Он воюет как зверь, пока не сгорит. А ты собираешь трофеи и считаешь прибыль.

Красивый бизнес. Сначала ловишь динозавров. Потом делаешь из них стимулятор. Потом в нём убиваешь ещё больше динозавров. Замкнутый цикл. Безотходное производство.

Я отвернулся от чана. Хватит глазеть. Картина и так ясна.

На выходе из «кухни» обнаружился ещё один коридор, короткий и узкий. Он вёл в смежное помещение, поменьше. Складское, судя по стеллажам вдоль стен и ящикам на полу. Здесь вонь была слабее, и я перевёл дыхание.

Склад был разграблен основательно. Стеллажи стояли полупустые. Те ящики, что остались, были вскрыты, содержимое перерыто, ненужное выброшено на пол. Кто-то забрал самое ценное и ушёл, оставив объедки.

Я нашёл укромный угол между стеллажом и стеной. Сел на пол. Прислонился спиной к бетону.

Желудок «Трактора» скрутило спазмом. Не болью, именно спазмом, глухим и настойчивым, как напоминание о том, что биосинтетическому телу нужно топливо. Я не ел с момента переноса. Сколько это? Часов шесть? Семь?

Аватар жег калории со скоростью промышленной печи. Метаболизм, разогнанный под повышенное содержание кислорода, требовал постоянной подпитки. Без еды «Трактор» начнёт жрать собственные мышечные резервы часов через двенадцать. А через сутки я стану медлительным, слабым и тупым. Идеальная мишень.

— Ева, просканируй помещение на предмет еды. Консервы, пайки, хоть что-нибудь съедобное.

Пауза.

— Мои протоколы настроены на обнаружение угроз и живых целей, — ответила Ева с оттенком неловкости. — Еда в список приоритетов не входит. Я могу определить, хочет ли объект тебя убить. Но определить, можно ли им пообедать, уже за пределами моих компетенций.

Я посмотрел на её проекцию. Она стояла передо мной в своём тактическом комбинезоне, скрестив руки на груди, и выглядела как официантка, которую попросили починить кондиционер.

— Надо бы тебя прокачать, — сказал я. — Расширить функционал. Чтобы была полезнее в быту, а не только цитатами из сериалов сыпала.

— Эй! — Ева выпрямилась, в голосе зазвенела обида. — Я стараюсь! Меня проектировали как боевой интеллект, а не как поваренную книгу. Хочешь кулинарный модуль, подключи апгрейд. На «Восток-4» они в свободном доступе.

— До «Востока-4» ещё дожить надо.

— Вот именно. Поэтому радуйся, что я умею находить то, что хочет тебя сожрать. А не то, что ты хочешь сожрать сам.

Справедливо. Но жрать всё равно хочется.

Я развязал первый мешок и начал перебирать содержимое. Платы. Печатные платы от какой-то электроники, целые и частично повреждённые. На чёрном рынке Терра-Прайм они стоили неплохо: медь, редкие металлы, микрочипы. Но съесть их было затруднительно.

Второй мешок. Катушки провода. Медь, алюминий. Ценно, компактно, и тоже несъедобно. Батареи. Литиевые аккумуляторы разного размера. Часть ещё держала заряд, что Ева и подтвердила. Полезно. Но не калорийно.

— Электроника, провод и батарейки, — подвёл итог я. — Богатый человек, а пожрать нечего.

— Ты как тот старик из сказки, — заметила Ева. — Сидишь на сундуке с золотом и голодаешь.

— Я не старик. Мне двадцать пять.

— Твоему Аватару двадцать пять. А тебе пятьдесят пять. И желудок у тебя ворчит на все пятьдесят пять.

Я убрал мешки обратно в рюкзак.

Двенадцать часов. Максимум. Потом «Трактор» начнёт сдавать. Нужно найти источник пищи. Зверь, рыба, насекомые. Что угодно, лишь бы калории.

Но сначала нужно выбраться отсюда.

И тут я услышал шорох.

И замер. Пистолет оказался в руке раньше, чем мозг осознал движение. Ствол направлен в дальний угол склада, за штабель ящиков.

Тишина.

Потом снова. Тихое, осторожное шуршание. Скрежет когтей по металлу.

— Ева, — прошептал я.

— Слышу, — она ответила так же тихо, голос сбросил все обертоны до сухого шёпота. — Источник за ящиками. Масса… не определю.

— Ты же сказала «чисто».

— Я сказала «биосигнатур нет». И их не было. — Голос Евы приобрёл раздражённую нотку. — Кучер, я не рентген. Если источник экранирован свинцом или другим плотным материалом, я его не увижу.

Свинец.

Я посмотрел на ящики в углу. Серые, тяжёлые, без маркировки. Характерный матовый блеск литого металла.

Свинцовые контейнеры. Для хранения радиоактивных материалов. Или для экранирования от сканеров.

Шорох раздался снова. Теперь я слышал его отчётливо. Что-то скреблось внутри одного из ящиков. Скреблось и тихо, жалобно поскуливало.

Я подошёл. Медленно, не опуская пистолета. Обогнул штабель. Увидел ящик. Один из контейнеров стоял отдельно от остальных, на полу. Крышка закрыта, но не заперта, просто придавлена собственным весом.

Скуление стало громче. Существо внутри почуяло моё приближение.

Я положил ладонь на крышку. Металл был холодным, тяжёлым. Свинец. Сантиметра два толщиной.

Что бы там ни сидело, его спрятали так, чтобы сканеры не нашли. Зачем? Ценный образец? Подопытное? Или ловушка для идиота, который полезет проверять?

Я посмотрел на Еву. Она пожала плечами, и жест получился удивительно человечным для голограммы.

— Открывай. Но если оттуда вылезет что-то с зубами, я предупреждала.

— Ты не предупреждала.

— Считай, что предупредила.

Я сдвинул крышку.

Внутри, на скомканной тряпке, забившись в угол контейнера, сидел динозавр.

Маленький. Размером с крупного лабрадора, но сложенный иначе. Двуногий, поджарый, с длинным хвостом, поджатым вдоль тела. Чешуя мелкая, тёмно-зелёная с бурыми пятнами. Передние лапы короткие, с тонкими цепкими пальцами, прижаты к груди, как руки ребёнка, который пытается стать меньше.

Он трясся.

Мелкой, непрерывной дрожью, от кончика вытянутой морды до кончика хвоста. Глаза огромные, непропорционально большие для головы, направленные вперёд, как у совы. Зрачки расширены до предела. Он смотрел на меня и видел всё, чего боялся. Свет. Руки. Запах крови из соседнего помещения.

Когда я наклонился, он зашипел. Слабо, отчаянно, обнажив мелкие острые зубы. Много мелких зубов, и частых, как у расчёски. Не убийца, но и не безобидный. Всеядный, если я правильно помнил школьный курс палеонтологии.

— Ева, классификация.

— Троодон. Ювенильная особь, четыре-пять месяцев. Килограммов пятнадцать, может двадцать. Взрослый экземпляр на Терра-Прайм достигает восьмидесяти кило и двух с половиной метров в длину.

Она помолчала и добавила:

— Самый умный динозавр из каталогизированных. Соотношение массы мозга к массе тела сопоставимо с современными птицами. Некоторые исследователи утверждают, что взрослые особи способны к примитивному решению задач. Подчёркиваю: примитивному. Не жди от него фокусов с кольцами.

— Что он тут делает?

— Предположительно, подопытный. Нейробиологи корпорации активно изучают мозг троодонов. На чёрном рынке живой экземпляр стоит в десять раз дороже, чем туша. А свинцовый контейнер экранирует запах и тепловую сигнатуру, значит, его прятали сознательно.

Я убрал пистолет в кобуру.

Протянул руку. Медленно, ладонью вверх.

Зверёныш шарахнулся в дальний угол ящика. Заскулил, захрипел и попытался закопаться под тряпку. Задние лапы заскребли по металлу, на каждой поблёскивал маленький серповидный коготь. Уменьшенная копия рапторского, но всё равно острый. Этот малой через полгода будет опасным.

Я не убрал руку.

Держал её на месте. Неподвижно.

Так же, как Сашка в десять лет протягивал ладонь к бродячей собаке во дворе. Часами мог сидеть. Ждать, пока зверь подойдёт сам. Я говорил ему: «Брось, она блохастая». А он не бросал.

— Тихо, малой, — сказал я негромко. — Я не они.

Зверёныш замер. Ноздри дрогнули, ловя мой запах. Новый запах. Не тот, что ассоциировался у него с болью, ножами и холодными столами.

— Не обижу.

Он смотрел на меня. Огромные глаза, созданные для охоты в сумерках, изучали моё лицо с пугающей для животного внимательностью. Дрожь не прекращалась.

Потом он сделал шаг. Крохотный, осторожный. Балансируя на задних лапах, вытянув шею. И ещё один. Мордочка потянулась к моим пальцам. Коснулась. Отдёрнулась. Коснулась снова.

Нос был холодным и влажным. Как у щенка.

Я подвёл руку под его тело. Осторожно, медленно. Он напрягся, задрожал сильнее. Пальцы передних лап вцепились мне в запястье, цепкие и сильные, как у маленькой обезьяны. Но он не укусил и не полоснул когтем.

Я поднял его из контейнера.

Он был лёгким. Легче, чем я ожидал. Кости под чешуёй проступали отчётливо, рёбра можно было пересчитать пальцами. Голодный. Давно. Может, с того дня, как его сунули в этот свинцовый гроб.

Я прижал его к груди. Тепло «Трактора» было ровным, постоянным, чуть выше температуры окружающей среды. Зверёныш ощутил его и замер. Дрожь не исчезла, но стала тише. Он уткнулся мордой мне в сгиб локтя и закрыл глаза. Пальцы передних лап по-прежнему держали моё запястье.

— Ну вот, — сказал я. — Ты тоже голодный, да? Ничего. Выберемся отсюда, найдём пожрать. Обоим.

Ева молчала. Я чувствовал её взгляд, хотя она была проекцией и смотреть в привычном смысле не могла.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — ответила она. — Просто калибрую новый параметр.

— Какой?

— Предсказуемость оператора. Я была уверена на восемьдесят процентов, что ты его заберёшь. Теперь сто.

— А что в оставшихся двадцати?

— Потом как-нибудь скажу.

Я глядел на тёплый комок чешуи у себя на руках. Тёплый комок с серповидными когтями и зубами, который через полгода вымахает до восьмидесяти кило и сможет догнать джип.

Двадцать кило живого веса. Сам еле ноги таскаю, жрать нечего, до цели восемьдесят километров через территорию, где всё живое хочет мной пообедать. И теперь у меня на руках голодный детёныш, который, когда вырастет, может решить, что я тоже еда.

Отличный план, Кучер. Просто блестящий.

Сашка бы одобрил.

Щёлк!

Звук был громким, резким, механическим. Реле. Я узнал его мгновенно. Контактор на двести ампер, не меньше. Такие ставят на промышленные линии освещения.

Вспыхнул свет.

Яркий, белый, безжалостный. Лампы под потолком загорелись разом, залив склад мертвенным люминесцентным сиянием. После темноты это было как удар по глазам. Я зажмурился, отвернулся, прикрыл лицо рукой.

Зверёныш на моей груди дёрнулся и заверещал. Тонко, пронзительно.

— Тихо, — шикнул я. — Тихо, малой.

Он тут же прижал голову. Умный.

Загудела вентиляция. Где-то в стенах ожили моторы, завибрировали воздуховоды. Поток воздуха пошёл из решётки под потолком, холодный, с привкусом пыли и машинного масла.

Кто-то включил электричество.

Кто-то был здесь.

Я щурился от света. Зрение адаптировалось медленно, пятна плавали перед глазами, контуры расплывались.

Сверху донеслись голоса.

Мужские. Двое, может трое. Приглушённые бетонными стенами, но отчётливые. Потом слова, но я не мог разобрать. Шаги по металлу. Кто-то спускался по лестнице.

Ну и влип ты, Кучер!

Глава 5

У меня была всего секунда на решение.

Мозг работал на автомате, как всегда происходило в критических ситуациях. Только холодный расчёт, отточенный тридцатью годами службы — угроза, варианты, выбор, действие.

Голоса стремительно приближались. Шаги гремели по металлической лестнице где-то за стеной. Двое, судя по ритму. Один явно хромал, его шаг был короче, с характерной паузой на больную ногу.

Взгляд прошёлся по складу.

Стеллажи вдоль стен. Полупустые, просматриваются насквозь. Не вариант.

Ящики у дальней стены. Слишком низкие, за ними не спрячешься. Тоже не вариант.

Дверь, через которую я вошёл. Ведёт обратно в тоннель, но для этого нужно пересечь весь склад. Голоса уже близко. Не успею.

Огромные пластиковые бочки стояли вдоль правой стены. Между ближайшей и бетоном оставалась щель. Узкая, тёмная, заваленная каким-то хламом.

Единственный вариант.

Троодон на моих руках дёрнулся, почуяв напряжение. Его когти царапнули ткань разгрузки, оставляя тонкие борозды. Глаза распахнулись, зрачки сузились в вертикальные щели. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то пугающе осмысленное.

Ты чувствуешь, что что-то не так. Интересно…

Шаги на лестнице стали громче. Один матерился, надрывно и зло. Второй хрипел в ответ, булькающим, захлёбывающимся голосом.

Времени не было.

— Тихо, мелкий, — прошептал я, почти не размыкая губ. — Не высовывайся. Что бы ни услышал, сиди тихо.

Одним плавным движением я опустил его обратно в свинцовый ящик. Зверёныш не сопротивлялся. Только смотрел на меня своими огромными глазами, в которых отражался тусклый свет ламп. Смотрел так, будто понимал каждое слово.

Может, и понимал. Ева говорила, что троодоны самые умные из динозавров.

Я прикрыл крышку. Медленно, осторожно, чтобы не лязгнул металл. Оставил щель в палец толщиной. Ему нужен воздух. И возможность видеть, что происходит снаружи. Почему-то мне казалось, что это важно.

Голоса стали отчётливее. Они были уже в помещении, за дверью. Я слышал шарканье подошв по липкому полу, слышал тяжёлое дыхание и стоны.

Привычка приказывать себе в критических ситуациях никуда не делась. Так проще управлять телом. А когда это тело новое, тело аватара, просто жизненно необходимо.

Двигайся! Сейчас!

Чан. Три метра до него. Три метра по открытому пространству, залитому светом. Если дверь откроется сейчас, меня увидят.

Я рванул.

Проскользил к нему. Низко, быстро, на полусогнутых, как учили ещё в учебке. Три шага. Два. Один.

Щель между чаном и стеной была уже, чем казалась. Сантиметров сорок, может тридцать пять. «Трактор» был шире меня прошлого в плечах, и я почувствовал, как бока царапают пластик и бетон, когда протискивался внутрь.

Спина вжалась в холодную стену. Бетон был влажным, покрытым какой-то слизью. То ли конденсат, то ли что-то просочилось из чана. Мне было уже на это плевать.

Живот упёрся в ржавый бок бочки. Пластик был липким, маслянистым, покрытым плёнкой застарелых химикатов. Воняло аммиаком и формальдегидом, от чего к горлу подкатила тошнота.

Вот тебе и аватар…

— Ева, с вонью можно что-то сделать? — мысленно спросил я.

— Фильтры на пределе, Кучер. Терпи!

Терпи… как обычно. Зато теперь я пахну как часть интерьера.

Грязь на лице и теле, которую я размазал ещё в джунглях, много часов назад, оказалась кстати. В полумраке между чаном и стеной я был просто ещё одной тенью. Ржавой, вонючей, неподвижной. Частью этой заброшенной фактории.

Дверь из помещения с грохотом распахнулась.

Я замер. Перестал дышать. Даже сердце, казалось, замедлило свой ритм, подчиняясь команде «стоп».

— … твою мать, осторожнее! Башкой не задень!

— Терпи, командир. Почти дошли. Ещё немного.

Двое. Я узнал голоса. Тот хриплый бас принадлежал пулемётчику с вездехода. А второй голос, слабый и булькающий…

Это был лидер. Тот самый, который сел за руль и бросил молодого Мурзика на корм раптору.

Мародёры вернулись.

Только теперь их было не трое, а двое. И, судя по звукам, выглядели они совсем не так, как несколько часов назад.

Из своего укрытия я видел лишь немного.

Узкая полоска склада между краем чана и стеной. Часть пола, залитого тусклым светом. Угол ближайшего стеллажа. Дверной проём, из которого падала полоса более яркого света из «кухни».

Но я слышал всё.

Тяжёлые, неровные шаги. Один идёт нормально, второй волочит ногу. Хриплое дыхание. Стоны, которые человек пытается сдержать, но не может.

— Сюда, командир. Вот тут положу.

Лязг. Что-то тяжёлое упало на металл. Судя по звуку, это был стол. Один из тех разделочных, покрытых бурыми пятнами.

Я осторожно и бесшумно сместился на миллиметр. Нашёл угол обзора получше.

Первым я рассмотрел пулемётчика. Бритоголовый, с бычьей шеей и плечами, которые распирали тактический жилет. Тот самый, что стоял за «Кордом» на вездеходе. Только теперь он выглядел иначе.

Хромал на левую ногу, сильно, заметно. Волочил её, как мешок с песком, и при каждом шаге на лице мелькала гримаса боли. Штанина была разорвана от бедра до колена, ткань висела лохмотьями. Под ней виднелась синтетическая плоть Аватара, исполосованная глубокими бороздами. Три параллельные линии, рваные, с вывернутыми краями.

Следы серповидных когтей ютараптора.

Он был относительно цел. Двигался сам, дышал ровно. Повезло.

Второму вот не так не повезло.

Лидер лежал на столе, раскинув руки. Точнее, одну руку. Вторая висела вдоль тела плетью, вывернутая под неестественным углом в локте и плече. Кость явно была сломана в нескольких местах, и синтетическая плоть натянулась на острых обломках, готовая прорваться.

Но это было не самое страшное.

Грудная пластина Аватара, которая защищает внутренние органы, вмялась внутрь. Не просто вмялась — вошла в тело, продавив синтетические рёбра, смяв то, что было под ними. Я видел, как при каждом вдохе что-то неправильно двигалось под разорванной кожей. Что-то, чему не следовало двигаться.

Лицо было залито кровью. Синтетической, но выглядела она как настоящая. Красно-бурая, густая, уже подсыхающая коркой на скулах и подбородке.

Он дышал. Хрипло, с присвистом, с бульканьем на выдохе. И при каждом вдохе его тело содрогалось от боли.

— Сука… — прохрипел он. — Больно… как же больно…

Голос был слабым, надломленным. Голос человека, который держится на последних остатках воли.

Пулемётчик склонился над ним. Положил ладонь на плечо, осторожно, стараясь не задеть раны.

— Терпи, Миха. Сейчас найдём дозу. Главное, что мы ушли.

Миха. Теперь у крысы есть имя.

— Больно… — Миха повторил это слово, как молитву, как заклинание. — Бизон, мне… мне больно…

— Знаю, командир. Знаю. Потерпи ещё немного.

Бизон. Ещё одно имя. Запомним.

Пулемётчик Бизон выпрямился и заметался по складу. Заглядывал в ящики, сдвигал крышки, матерился сквозь зубы. Он двигался быстро, насколько позволяла раненая нога, и в каждом движении читалась паника. Не за себя. За командира.

— Где аптечка? — бормотал он. — Должна быть аптечка. Тут всегда была чёртова аптечка…

Он был в пяти метрах от меня. В четырёх. В трёх.

Я не дышал.

— Бизон… — Миха дёрнулся на столе, попытался приподняться на локте. Не смог. Рухнул обратно, и из горла вырвался хриплый стон. — Бизон, мне… плохо… Очень плохо…

— Знаю, командир. Знаю. Ищу.

Бизон пнул очередной пустой ящик и пошёл дальше. Его шаги приближались к моему углу склада.

Голос Евы зазвучал у меня в голове. Она понимала ситуацию и говорила так, чтобы я слышал, но не отвлекался.

— У него критические повреждения интерфейса.

— Вижу, — мысленно ответил я.

— Нет, ты не понимаешь. Это не просто раны. Видишь, как он дёргается? Как скребёт пальцами по столу? Это фантомная перегрузка.

— Объясни.

— У него критические повреждения, — голос Евы стал серьёзным. — Фантомная боль. Хотя «фантомная» тут неправильное слово. Для него она абсолютно реальная.

— Объясни нормально.

— Кучер, твоё сознание сейчас не на Земле. Оно здесь, в нейроматрице аватара. Ты не управляешь телом дистанционно, как дроном. Ты в нём живёшь. Это твой мозг, твои нервы и рецепторы. Всё, что чувствует аватар, чувствуешь ты. Напрямую. Без фильтров.

Я смотрел на Миху. На его искажённое болью лицо. На пальцы, которые скребли по металлу, оставляя борозды.

— То есть он сейчас…

— Ощущает каждую сломанную кость. Каждый осколок бронепластины в лёгких. Каждый разрыв ткани. Для его сознания это не симуляция. Это происходит с ним. Здесь и сейчас.

Охренеть. Вот это подарочек. Я и без нее это знал. Но почему-то мне казалось, что боль здесь будет притуплена. А оказывается нет.

— И на кой-чёрт такая система? — спросил я вслух. — Почему нельзя было отключить болевые рецепторы? Сделать аватар нечувствительным?

— Ну ты и дремучий, Кучер, — в голосе Евы проскользнула знакомая снисходительность. — Боль это не баг, это фича. Защитная реакция организма. Она нужна, чтобы ты понимал, что с телом что-то не так.

— Я и так пойму. По дырке в животе, например.

— Не всегда. В бою адреналин глушит восприятие. Без боли ты можешь не заметить, что у тебя оторвало палец или пробило лёгкое. Будешь бегать с травмой, пока не истечёшь кровью или не сломаешь что-то критическое. Боль заставляет тебя остановиться, оценить повреждения, принять меры.

— Могли бы просто сделать, чтобы лампочка загоралась, — буркнул я. — «Внимание, конечность потеряна, остановить кровь?» — передразнил я системный голос.

— Они и сделали! — возмутилась Ева. — Только вы, люди, на лампочки внимания не обращаете. И прете пока аватар в пыль не сотрете. Оно корпорации надо? Оно корпорации не надо!

— Ладно. А если повреждения такие, что никакие меры не помогут? — я кивнул на Миху. — Как сейчас?

— Тогда нужны блокаторы. Химические или программные. Иначе болевой шок перегрузит нейроматрицу. Сознание не выдержит.

— И что тогда?

— Смерть, — Ева сказала это буднично, как прогноз погоды. — Не физическая, ментальная. Сознание схлопнется от перегрузки. Аватар останется, а оператора в нём уже не будет. А на земле, скорее всего, будет овощ.

Я смотрел на Миху сквозь щель между чаном и стеной. На его запрокинутую голову, на судорожно сжатые челюсти, на жилы, вздувшиеся на шее.

Он медленно, мучительно умирал и знал это. Каждой клеткой своего искалеченного тела знал, что время уходит.

Часть меня — та часть, которая провела тридцать лет в армии, которая вытаскивала раненых из-под огня, которая знала цену человеческой жизни — эта часть шевельнулась. Захотела выйти. Помочь. Сделать хоть что-то.

Другая часть — та, которая видела, как эти люди бросили молодого парня на корм раптору, которая знала, чем занимается эта «фактория» — эта часть сказала: «Сиди. Смотри. Жди».

Я и сидел. Смотрел. Ждал.

Бизон тем временем добрался до дальнего угла склада. Откинул крышку первого свинцового ящика. Пусто. Выругался. Второго. Нашёл там какие-то тряпки, ветошь. Отбросил.

А дальше… Его рука легла на крышку того самого контейнера.

В котором сидел троодон.

Тихо, мелкий. Ради всего святого, сиди тихо. Не шевелись. Не дыши. Притворись мёртвым, притворись пустотой, притворись кем угодно, только не выдай себя.

Бизон сдвинул крышку.

Заглянул внутрь.

Тишина.

Секунда.

Две…

Я ждал шипения. Ждал визга. Ждал, что троодон бросится на руку, вцепится зубами, полоснёт когтями. Ждал, что всё полетит к чёртовой матери.

— Пусто, — буркнул Бизон.

Не заметил? Это как так. Слепошарый, что ли? Хотя мне это и на руку.

Он захлопнул крышку и отошёл.

Я медленно выдохнул. Воздух вышел из лёгких беззвучно. Напряжение в мышцах не ушло, но острый пик спал.

Умный зверь. Или слишком напуганный, чтобы шевелиться. А может научился прятаться от тех, кто приходил раньше. От тех, кто резал его сородичей на этих столах.

— Ничего нет! — Бизон пнул ближайший ящик и заковылял обратно к столу, где лежал Миха. — Командир, тут шаром покати. Всё вынесли. Ни хрена не осталось.

Миха не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, и только хриплое дыхание говорило о том, что он ещё жив.

— Миха? — Бизон склонился над ним. — Командир?

Веки дрогнули. Приоткрылись.

— Ищи… — прохрипел он. — Ищи… в лаборатории…

— В «кухне»? Там только чаны с дерьмом.

— В чанах… «Берсерк»… Хоть сырой… хоть просроченный… похрен… — Миха сглотнул, и я услышал влажный хлюпающий звук. — Мне нужно… заглушить боль…

Бизон смотрел на него несколько секунд. На лице мелькнуло что-то похожее на сомнение.

— Командир, эта бурда… Ты же сам говорил, что она…

— Похрен! — Миха вскинулся, и движение стоило ему стона боли. — Похрен, что я говорил! Мне… больно… Бизон… Так больно, что я сейчас сдохну! Прямо тут! И ты потащишь мою тушку один через джунгли!

Бизон помолчал.

— Понял, командир. Сейчас принесу.

Он развернулся и захромал к двери, ведущей в «кухню». Скрылся за порогом. Шаги удалялись, потом затихли.

Миха остался один.

Он лежал на столе и смотрел в потолок. Грудь поднималась и опускалась рывками, неровно. Пальцы уцелевшей руки сжимались и разжимались, скребя по металлу.

Я смотрел на него из своего укрытия.

Больно ему. Так больно, что готов колоть любую дрянь, лишь бы заглушить. Вот она, изнанка красивой жизни. Цена, которую платят те, кто думает, что Терра-Прайм — это лёгкие деньги.

Шаги вернулись. Бизон появился в дверном проёме, держа в руках грязную стеклянную банку. Литра на полтора, с металлической крышкой. Внутри плескалась мутная желтоватая жижа. Та самая, от которой воняло на весь склад.

«Берсерк». Кустарный, сырой и токсичный.

— Нашёл, командир. В третьем чане ещё плескалось.

Он поставил банку на стол рядом с Михой. Порылся в карманах разгрузки. Достал что-то. Шприц. Одноразовый, в мятой слегка порваной, пластиковой упаковке.

— Чистый? — хрипло спросил Миха.

— Относительно.

— Сойдёт.

Бизон сорвал упаковку зубами. Сплюнул пластик на пол. Сдвинул крышку с банки. Окунул шприц в жижу, оттянул поршень.

Руки у него тряслись. Не сильно, но заметно. Часть жидкости пролилась на стол, потекла по металлу жёлтой струйкой.

— Куда колоть? — спросил он.

— В шею, — Миха повернул голову, подставляя артерию. — Быстрее. Пока я… не отключился…

Бизон наклонился, примерился и воткнул иглу.

Я видел, как поршень пошёл вниз и жёлтая дрянь исчезла в вене Михи. Видел, как Бизон выдернул шприц и отступил на шаг.

Несколько секунд ничего не происходило.

Миха лежал неподвижно. Дышал так же хрипло и рвано. Глаза были закрыты.

Потом его тело выгнулось.

Спина изогнулась дугой, так резко и сильно, что я услышал хруст позвонков. Мышцы напряглись, вздулись под синтетической кожей. Жилы на шее стали похожи на канаты. Рот открылся, но вместо крика вырвался только хрип, высокий и захлёбывающийся.

Руки вцепились в края стола. Пальцы согнулись, и я увидел, как ногти впиваются в металл, оставляя царапины.

Секунда. Две. Три. А потом он расслабился.

Упал обратно на стол. Всем телом, как тряпичная кукла. Рука разжалась. Голова откинулась назад. Дыхание слегка выровнялось.

Бизон стоял рядом, не дыша.

— Миха? — позвал он осторожно. — Командир?

Сперва — тишина.

Потом Миха открыл глаза.

Взгляд был другим. Ясным, сфокусированным. Боль ушла из них, или спряталась где-то глубоко, заблокированная химией.

— Работает, — сказал он. Голос был ровнее, твёрже. Почти нормальным. — Слава богу, работает.

— Ещё бы не работало, — Бизон выдохнул с явным облегчением. — Мы сами это варили.

«Мы сами это варили».

Слова повисли в воздухе, и я ощутил, как что-то щёлкнуло у меня в голове. Что-то встало на место. Пазл сложился.

Миха приподнялся на локте уцелевшей руки. Медленно, осторожно, но уже без той судорожной боли, которая скручивала его минуту назад. Посмотрел на свою грудь, на вмятую бронепластину, на торчащие из разрывов ошмётки синтетической плоти.

— Херово выгляжу, да?

— Бывало и хуже, командир.

— Бывало, — Миха сел на столе. Движения были медленными, осторожными, но уверенными. Он двигал руками так, будто проверял, что они ещё слушаются. — Помнишь Грибной Угол?

— Когда тебе кишки наружу выпустили? — Бизон хмыкнул. — Такое не забудешь.

— Вот. А ничего, заштопали. И сейчас заштопаем. Надо только до базы добраться.

Он спустил ноги со стола. Уселся на край, свесив их вниз. Посмотрел на свою сломанную руку, висевшую вдоль тела под неправильным углом.

— Шину бы, — сказал он.

— Из чего? Тут…

— Найди что-нибудь. Рейку, трубу, хоть палку. И тряпку, примотать.

Бизон кивнул и захромал к ближайшему стеллажу. Порылся на полках, отбрасывая мусор. Нашёл металлическую трубку подходящей длины. Сорвал кусок грязной тряпки с какого-то ящика.

Вернулся к Михе. Примотал трубку к сломанной руке, грубо, но надёжно. Миха скрипнул зубами, но промолчал. «Берсерк» держал боль на расстоянии, но не убирал её полностью.

— Сойдёт, — сказал Миха, осмотрев шину. — Теперь жрать. В рюкзаке должны быть галеты.

Бизон достал из рюкзака брикеты сухпайка. Разломил один пополам, протянул Михе. Сам уселся на ящик рядом, начал жевать свою половину.

Они ели молча. Как люди, которые заправляют машину топливом, не думая о вкусе бензина.

Я стоял в своём укрытии и думал.

«Наша старая точка», как говорил он раньше. «Мы прятали запас». «Мы сами это варили».

Они знали про это место. Знали не случайно, и не по карте. Знали, потому что работали здесь. Потому что это была их точка. Их фактория.

Картина складывалась.

Эти двое были не просто мародёрами или охотниками на свалках, которые подбирают чужой хлам и продают по дешёвке. Они были частью системы. Той самой системы, которая ловила динозавров в ямы-ловушки, волокла их по подземным тоннелям, потрошила на ржавых столах и варила из их желёз кустарный «Берсерк».

Стимулятор, от которого люди сгорали в своих аватарах, а потом и на земле. Зато не чувствовали боли здесь. Временно.

Всё это мясо для клановых войн.

Я вспомнил слова Евы. Три-четыре дозы, и нейросеть Аватара начинает деградировать. Оператор теряет синхронизацию. Потом связь с телом на Земле. Потом сознание. Человек умирает дважды: сначала здесь, потом там.

И эти двое это знали. Знали, что их товар убивает. Знали, кому его продают и зачем. И всё равно варили.

Значит, вы не просто крысы. Я посмотрел на Миху. Вы крысы, которые травят своих. Поставляете пушечное мясо для чужих разборок. Зарабатываете на чужих смертях.

Бизон поднялся с ящика.

Я видел это краем глаза, не поворачивая головы. Периферийное зрение, отточенное годами службы. Он потянулся, хрустнул шеей, поморщился от боли в располосованной ноге. Синтетическая плоть на бедре была разодрана тремя параллельными бороздами, глубокими, рваными. Раптор знал своё дело.

— Пойду гляну, что тут ещё осталось, — сказал он Михе. — Может, патроны какие завалялись. Или жратва.

— Давай, — Миха махнул здоровой рукой, не открывая глаз. «Берсерк» держал его в блаженном полузабытьи, где боль была далёкой и неважной. — Только быстро. Полчаса, и выходим.

— Угу.

Бизон захромал вдоль стены. Мимо первого ряда стеллажей. Мимо второго. К дальнему углу склада, где было темнее. Где между ржавым чаном и бетонной стеной пряталась тень.

Моя тень.

Я сидел неподвижно, вжавшись в щель между чаном и стеной. Сорок сантиметров пространства, в которые «Трактор» втиснулся чудом. Плечи упирались в холодный металл с одной стороны и в шершавый бетон с другой. Дышать приходилось неглубоко, экономно.

Но я дышал. И смотрел. И считал.

Пятнадцать метров до Бизона.

Двенадцать.

Десять.

Он шёл медленно, волоча раненую ногу. Пистолет в правой руке, ствол опущен вниз. Палец вдоль скобы, не на спусковом крючке. Расслабленная хватка человека, который не ждёт опасности.

Ошибка номер один. Оружие всегда должно быть наготове. Всегда.

Восемь метров.

Я начал прикидывать варианты.

Вариант первый: пистолет. У меня есть «Грач» с полной обоймой. Тринадцать патронов. Один выстрел в затылок, и Бизон перестанет быть проблемой. Быстро, надёжно, эффективно.

Но громко. Выстрел в замкнутом помещении разнесётся эхом по всему подземелью. Миха услышит, поднимет тревогу и, скорее всего, даже сможет дотянуться до своего оружия, несмотря на сломанную руку и с «Берсерком» в крови.

Нет. Пистолет отпадает.

Вариант второй: нож. Технический нож на бедре, двадцать сантиметров лезвия. Подойти сзади, перерезать горло. Тоже быстро. Тоже эффективно. И почти бесшумно.

Почти. Но не совсем. Аватары живучие. Даже с перерезанным горлом Бизон может успеть захрипеть, завозиться, упасть с грохотом. Шея у него толстая, бычья. Одного удара может не хватить.

Нет. Слишком рискованно.

Вариант третий…

Рука скользнула в карман разгрузки. Пальцы нащупали холодный металл. Проволока. Двадцать метров, смотанных в аккуратную бухту.

Вот оно.

Удавка. Старый, проверенный метод. Никакого шума. Никакой крови, если делать правильно. Только тихий хрип, который заглушит гудение вентиляции. И мягкое оседание тела на пол.

Шесть метров.

Я начал вытягивать проволоку из мотка. Медленно, осторожно, чтобы металл не звякнул. Отмерил на глаз сантиметров семьдесят. Достаточно для петли с запасом на хват.

Пальцы работали автоматически, по памяти. Левый конец проволоки на левый кулак. Три витка, туго, чтобы не скользила. Правый конец на правый. Тоже три витка. Концы зажаты между указательным и средним пальцами.

Получилась гаррота. Примитивная, эффективная, смертельная. Такими душили часовых ещё в Первую мировую. С тех пор принцип не изменился.

Четыре метра.

Бизон остановился у ближнего стеллажа. Начал рыться на полках, отодвигая ящики, заглядывая в углы. Спина ко мне. Широкая, обтянутая грязным тактическим жилетом. Между лопаток темнело пятно пота.

— Ну где ты там⁈ — голос Михи донёсся со стороны столов. Капризный, нетерпеливый, с ноткой раздражения.

— Ищу! — Бизон не обернулся. Продолжал рыться на полке. — Темно тут в углах, ни хрена не видно…

Три метра.

Он сделал ещё шаг. К соседнему стеллажу. К тому, что стоял прямо напротив моего укрытия.

Два с половиной.

Я чувствовал, как замедляется время. Как растягивается каждая секунда, превращаясь в вечность. Сердце «Трактора» билось ровно и мощно, гоняя кровь по модифицированным сосудам. Шестьдесят ударов в минуту. Спокойный, рабочий ритм.

Бизон повернулся к стеллажу спиной ко мне. Полностью. Затылок, шея, плечи. Всё как на ладони.

Полтора метра.

Он наклонился, чтобы проверить нижнюю полку. Пистолет по-прежнему в руке, ствол смотрит в пол.

Сейчас.

Я сделал шаг.

Глава 6

«Трактор» был тяжёлым. Полтора центнера массы, которая при каждом движении норовила вдавить ноги в бетон. Но я знал, как следует двигаться. Знал, как распределять вес и как ступать, чтобы даже эта махина скользила бесшумно, как тень.

Сперва перекат с пятки на носок. Мягкий, плавный. Вес переносится постепенно, без рывков. Колено чуть согнуто, чтобы амортизировать. Корпус неподвижен, работают только ноги.

Шаг.

Ещё шаг.

Бизон продолжал рыться на полке. Отодвинул какую-то коробку. Выругался вполголоса, когда не нашёл ничего полезного. Потянулся к следующей.

Я был прямо за ним. Оставалось меньше метра. Так близко, что чувствовал исходящее от него тепло. Слышал его дыхание, ровное и глубокое. Видел капли пота на бритом затылке, стекающие к вороту жилета. Чувствовал запах его тела, кислый, резкий, с примесью машинного масла, крови и чего-то химического. «Берсерк», наверное. Даже не употребляя, он провонял этой дрянью насквозь.

Мои руки поднялись.

Проволока натянулась между кулаками. Тонкая стальная нить, поблёскивающая в тусклом свете ламп. Семьдесят сантиметров смерти.

Бизон начал выпрямляться.

Пора.

Наброс!

Движение было отработано до автоматизма. Руки вперёд и вверх, описывая полукруг. Проволока легла точно на шею, обвив её плотно, пройдя там, где череп плавно переходит в позвоночник.

Петля легла. А потом я рванул.

Назад и вниз. Всем весом «Трактора». Сто пятьдесят килограммов против его ста двадцати. Физика, мать её, она на моей стороне.

Проволока впилась в синтетическую плоть.

Бизон захрипел. Это был влажный, булькающий звук, который издаёт человек, когда ему пережимают горло. Отчаянный и первобытный.

Его руки взметнулись к шее. Инстинкт, древний как сама жизнь. Убрать то, что душит. Освободить дыхание. Выжить.

Пальцы заскребли по проволоке, пытаясь просунуться под неё. Не успели. Я уже затянул петлю на второй оборот, и тонкая сталь ушла в плоть, перекрывая всё. Трахею. Сонные артерии. Яремные вены.

Он попытался развернуться.

Но я не дал.

Полшага назад, тяну его за собой и тут же бью по здоровой ноге, выбивая коленный сустав. Тело противника падает и собственным весом начинает душить себя. В судорожных потугах извернуться, Бизон задевает ножку стеллажа своей ногой.

Металл загудел. Полка качнулась. Что-то упало, покатилось, звякнуло о бетон. Мелочь, не важно.

— Бизон? — крикнул Миха. — Что там у тебя?

Все-таки услышал, зараза… Надо было все-таки ножом. Или взять этого на мушку «Грача» и вперед ко второму. Ну уже хрен с ним…

Вечно хочешь как лучше, а получается как всегда. Ну, не люблю я кровь, что поделать. Даже синтетическую. Да и патроны надо беречь. Кто знает где они еще понадобятся.

Стало ясно почему его прозвали Бизоном. Шея такая толстая, что дало ему несколько мгновений сопротивляться дольше. Сделал небольшой рывок удавкой на себя и Бизон дёрнулся.

Сильно. Отчаянно. Как зверь в капкане. Всё его тело напряглось, мышцы вздулись, руки заколотили по воздуху.

Правая рука метнулась вниз. К пистолету, который он выронил при нападении. Оружие лежало на полке, в полуметре от его судорожно сжимающихся пальцев.

Я затянул проволоку ещё сильнее. Кстати, сделана она была из каких-то местных материалов.

Ещё один оборот. Хрип перешёл в свист. Тонкий, пронзительный, едва слышный. Воздух выходил из пережатого горла последними каплями.

Ноги Бизона заскребли по бетону. Каблуки его ботинок царапали пол, пытаясь найти опору. Не находили. Я держал его на весу, приподняв над полом на несколько сантиметров, благо силы «Трактора» позволяли.

Пальцы его правой руки всё ещё тянулись к пистолету. Скребли металл. Царапали. Судорожно сжимались и разжимались.

Сантиметры до оружия. Пять. Четыре. Три.

Нет, не достанет. Я знал это с самого начала.

Секунды текли.

Одна.

Его тело билось в моих руках, как огромная рыба, выброшенная на берег. Мышцы сокращались в агонии. Ноги дёргались. Руки колотили по воздуху.

— Бизон? — громче повторил Миха. Голос был явно напряжен. Даже немного напуган.

Две секунды.

Движения стали слабее. Медленнее. Ноги перестали скрести по полу. Руки опустились.

Три.

Он ещё дышал. Вернее, пытался. Грудь судорожно поднималась и опадала, лёгкие работали вхолостую, качая воздух, который не мог пройти через пережатое горло.

Четыре.

Дыхание прекратилось. Тело обмякло. Голова упала вперёд, подбородок ткнулся в грудь.

Пять.

Я держал ещё пять секунд. Для верности. Десять лет назад, в Сирии, я видел, как «мёртвый» боевик встал и всадил нож в спину бойцу, который отвернулся слишком рано. С тех пор я никогда не отпускаю раньше времени.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

Десять.

Тишина.

Только гудение вентиляции. Только далёкий звук капающей воды. Только стук моего собственного сердца, ровный и спокойный.

Я ослабил хватку. Мощный аватар мне достался.

Бизон уже не шевелился.

Медленно, осторожно, я опустил его на пол. Положил на бок, лицом к стене. Со стороны Михи это выглядело так, будто Бизон присел за стеллажом, нагнулся к нижним полкам.

Проволоку я размотал с шеи. На ней осталась синтетическая кровь. Я смотал её обратно в бухту, убрал в карман. Пригодится ещё.

Потом поднял пистолет. Проверил. Полный магазин, двенадцать патронов. Дослал патрон в патронник. Тихий щелчок, который заглушил гудение вентиляции.

— Бизон? — голос Михи. Все еще настороже. — Нашёл что-нибудь?

Тишина.

— Бизон?

Голос Евы зазвучал в голове:

— Чисто. Биосигнатура прекращена. Пульс ноль, активность мозга ноль, — пауза, короткая, почти незаметная. — Уровень стресса оператора Корсак в пределах нормы. Сердечный ритм стабильный. Кучер, ты пугающе спокоен.

А вот если бы кровь была, я бы не был так спокоен.

Я посмотрел на неподвижное тело у своих ног. Это просто работа. Грязная работа, но работа. Ничего личного.

Хотя нет. Личное тоже было.

Я вспомнил молодого Мурзика, которого эти двое бросили на корм раптору. Вспомнил троодона в свинцовом ящике, голодного, дрожащего, перепуганного до полусмерти. Вспомнил разделочные столы в соседнем помещении, залитые кровью. А еще чаны с кустарным «Берсерком», который превращал людей в одноразовое мясо для чужих войн.

Всё личное. Просто я умею откладывать это в сторону. Пока работаю.

Я сделал шаг из-за стеллажа. Потом другой. Вышел на открытое пространство склада.

Время разговоров.

Миха лежал на столе.

Глаза закрыты. Грудь поднимается и опускается в медленном ритме. Лицо расслабленное, почти умиротворённое. «Берсерк» держал его в коконе химического блаженства, где боль была далёкой, как воспоминание о детстве.

Я смотрел на него с расстояния в пять метров.

Изломанное тело. Вмятая грудная клетка. Лицо, залитое засохшей синтетической кровью. На первый взгляд, жертва. Несчастный, который попал под колёса судьбы.

Но я знал, кто он на самом деле. Знал, чем занимался. Знал, сколько людей отправил на тот свет своим кустарным пойлом.

Приговор вынесен. Осталось решить, когда приводить в исполнение.

— Бизон? — Миха не открывал глаз. Голос сонный, ленивый, с растяжкой. — Нашёл?

Я молчал.

— Бизон, ты там оглох, что ли?

Тишина.

Что-то изменилось в его лице. Лёгкая складка между бровей. Намёк на беспокойство, пробивающийся сквозь наркотический туман.

— Бизон?

Он открыл глаза. Повернул голову в сторону стеллажей. Медленно, с усилием. Шея плохо слушалась, мышцы были вялыми от наркотика.

И увидел меня.

Я стоял в пяти метрах от него. Прямо под светом лампы, которая отбрасывала на мои плечи резкие тени. Полтора центнера грязи, ржавчины и мышечной массы в человеческой форме. Аватар класса «Трактор», тяжёлая инженерная модель.

Пистолет в правой руке. Ствол опущен, но палец на скобе.

Моток проволоки свисает из кармана разгрузки. На нём тёмные разводы. Кровь Бизона.

Глаза Михи расширились.

Это было почти комично. Как в мультфильме, когда персонаж видит что-то невозможное. Зрачки стали огромными, белки сверкнули в свете ламп. Рот приоткрылся.

Он дёрнулся.

Инстинкт, древний как и страх смерти. Бежать. Спрятаться. Исчезнуть.

Тело не послушалось. Сломанная рука отозвалась вспышкой боли, такой сильной, что пробила даже блокаду «Берсерка». Он вскрикнул, коротко, сдавленно. Рухнул обратно на стол, хватая ртом воздух.

Я сделал шаг вперёд.

Не торопясь. Каждый шаг размеренный, тяжёлый. Ботинки «Трактора» гулко стучали по бетону. Звук приближающейся смерти.

— Лежи, — сказал я. — Дёргаться вредно для здоровья.

Голос прозвучал ровно. Без угрозы, без эмоций. Просто констатация факта. Так говорят врачи, когда объясняют пациенту, что курение повышает риск рака.

Миха смотрел на меня. В глазах метался страх, мешаясь с чем-то другим. С узнаванием?

— Ты… — голос сорвался. Он откашлялся, попробовал снова: — Ты… из капсулы…

— Верно.

— На свалке… мы видели… — он судорожно сглотнул. — Так и подумал что туда запихнули оператора. Но как? Она ж не на базе была…

— Ошиблись.

Я остановился у края стола. Посмотрел на него сверху вниз. Как смотрят на насекомое, прежде чем раздавить.

Миха лежал неподвижно. Только глаза двигались, бегая между моим лицом и пистолетом в моей руке. Туда-сюда. Туда-сюда. Маятник страха.

— Бизон… — начал он.

— Бизон кончился.

— Что?

— Кончился, — повторил я. — Аптека закрыта.

Я кивнул в сторону стеллажей. Туда, где за металлическими полками лежало тело его напарника. Лицом к стене, как будто уснул.

Миха проследил за моим взглядом. Несколько секунд смотрел в ту сторону, будто надеясь увидеть, как Бизон встанет, отряхнётся и скажет: «Шучу, командир». Бизон не вставал.

— Ты… — голос Михи стал тонким, надломленным. — Ты его…

— Да.

Простой ответ. Без объяснений, без оправданий. Просто «да».

Миха снова сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось под тонкой синтетической кожей. Я видел, как бьётся жилка на его виске. Видел, как по лбу ползёт капля пота. Видел, как расширяются зрачки.

Это был настоящий страх.

— Слушай… — он попытался приподняться на локте здоровой руки. Не вышло. Тело было слишком слабым, слишком изломанным. — Слушай, давай поговорим. Я не знаю, кто ты и откуда. Но ты явно не обычный вояка. Такие, как ты, не валяются на свалках в списанных капсулах…

— Не валяются, — согласился я. — А твои сообщники меня туда привезли.

— Мы не знали! — в голосе появилась нотка отчаяния. — Клянусь, не знали, что там оператор! Нам сказали, капсула списанная, аватар пустой…

— Кто сказал?

— Что?

Я наклонился ближе. Ствол пистолета оказался в полуметре от его лица.

— Кто. Сказал. Что аватар пустой.

Миха смотрел на чёрный зрачок дула. Смотрел так, как смотрят на приближающийся поезд, стоя на рельсах. С оцепенением жертвы, которая понимает, что бежать некуда.

— Я… мы получили наводку… — он облизнул губы. Язык прошёлся по пересохшей коже, оставляя влажный след. — Был контакт на «Восток-4». Он сливал информацию о списанном оборудовании. За долю, понимаешь? Все так делают…

— Имя.

— Не знаю! Клянусь, не знаю! Мы общались через посредников, через…

Я поднял пистолет.

Ствол упёрся в его лоб. Холодный металл на тёплой синтетической коже. Миха замер. Перестал дышать. Глаза закрылись, будто он надеялся, что если не видеть смерть, она пройдёт мимо.

— Открой глаза.

Он открыл.

— Я буду задавать вопросы, — сказал я. — Ты будешь отвечать. Честно, быстро, полно. Каждый раз, когда мне покажется, что ты врёшь, я буду отстреливать тебе что-нибудь ненужное. Начну с коленей. Понятно?

Миха судорожно кивнул.

— Хорошо. Вопрос первый: зачем вы здесь?

— За… за запасами.

— Какими?

— «Берсерк». — Он сглотнул. — Это наша старая точка. Мы тут… мы тут работали раньше. Варили… ты же видел кухню…

— Видел. Вопрос второй: кто заказчик?

Миха замялся.

Я чуть надавил стволом. Несильно, но достаточно, чтобы вдавить его голову в стол.

— Я не знаю имени! — он почти закричал. — Реально не знаю! Мы работали через цепочку. Получали заказы, отгружали товар, получали оплату. Всё анонимно, всё через посредников…

— Кто посредник?

— Мужик по кличке Химик. Он держит лабораторию под «Востоком-3». Но это… это мелочь. Химик сам на кого-то работает. На кого-то крупного.

Я смотрел ему в глаза. Пытался понять, врёт или нет. Страх мешал читать. Когда человек так напуган, он может говорить что угодно. Правду, ложь, полуправду. Всё смешивается в коктейль отчаяния.

— Почему фактория заброшена? — спросил я.

— Эвакуация. Месяц назад, — Миха чуть расслабился, видя, что я слушаю. — Пришёл приказ сверху: всё сворачивать, уходить. Никаких объяснений. Просто «убирайтесь».

— Откуда приказ?

— Не знаю. Правда не знаю. — Он поднял здоровую руку в жесте капитуляции. — Химик передал. Сказал, что большие люди закрывают лавочку. То ли конкуренты надавили, то ли корпорация пронюхала… Мы всё бросили и ушли. Даже товар не успели вывезти.

Я молчал. Обрабатывал информацию.

Эвакуация месяц назад. Заказ сверху. Большие люди. Химик под «Востоком-3».

Пазл начинал складываться, но картинка была ещё слишком размытой. Слишком много дыр.

— Вы знали, что «Берсерк» убивает, — констатировал я.

Миха вздрогнул.

— Я…

— Три-четыре дозы вашего пойла, и человек начинает гнить заживо. Нейросеть Аватара деградирует. Оператор теряет связь с телом. Умирает дважды: сначала здесь, потом там. Вы это знали?

Молчание.

— Знали? — настойчивее повторил я.

— Да, — голос был едва слышным. Шёпот приговорённого. — Знали.

— И продолжали варить.

— Это… это бизнес. Спрос и предложение. Если бы не мы, кто-нибудь другой…

Я убрал пистолет от его лба.

Миха выдохнул. Облегчение промелькнуло на его лице, быстрое, мимолётное.

А потом я ударил.

Не сильно. Вполсилы. Костяшками правого кулака в скулу. Голова Михи мотнулась в сторону, из разбитой губы брызнула тёмная кровь. Он вскрикнул, скорее от неожиданности, чем от боли.

— Это за Мурзика, — сказал я. — Молодой был. Глупый. Но не заслужил стать кормом для раптора.

Миха смотрел на меня. В глазах плескался страх, смешанный с чем-то другим. С пониманием? С принятием?

— А теперь, — я снова поднял пистолет, — последний вопрос.

Ствол упёрся ему в висок. Туда, где кость тоньше всего. Туда, где один выстрел решает все проблемы.

Миха замер.

— «Восток-5», — сказал я. — Что ты знаешь?

Пауза.

Секунда. Две. Пять.

Я видел, как работает его мозг. Как он прикидывает варианты. Говорить правду? Врать? Торговаться? Глаза бегали, губы шевелились беззвучно.

— Ты не знаешь, куда лезешь, — сказал он наконец. Голос стал другим. Тише. Серьёзнее. — Ты вообще не понимаешь, что там происходит…

— Тогда объясни.

— А если объясню? — он смотрел мне в глаза. Прямо, не отводя взгляда. — Что мне с того?

— Жизнь.

— Жизнь? — кривая усмешка. — Ты меня тут пристрелишь, и никто не узнает. Тело в чан с «Берсерком», через неделю от меня костей не останется. Ты ведь это понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда зачем мне говорить? — он чуть приподнял голову, насколько позволял ствол у виска. — Какая разница, умру я сейчас или через минуту? Если ты всё равно меня убьёшь…

— Я не сказал, что убью.

— Не сказал. Но и не сказал, что не убьёшь.

Умный. Даже с продырявленными рёбрами и «Берсерком» в крови умудряется торговаться.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Гарантий.

— Каких?

— Ты меня вытащишь, — голос Михи стал твёрже. Он почувствовал щель в моей обороне и вцепился в неё. — Дотащишь до «Востока-4». Сдашь там меня моим людям. И дашь дозу, перед всем этим.

— Это всё?

— Это минимум, — Он попытался усмехнуться, но вышла гримаса боли. — Я калека, вояка. У меня рёбра в лёгкие впечатались. Без медпомощи я сдохну через сутки, и никакой «Берсерк» не поможет. Мне нужно добраться до базы. А тебе нужна информация. Справедливый обмен.

Я молчал.

Думал.

Сделка с дьяволом. Или с крысой, что в данном случае одно и то же. Он мне противен. Всё в нём вызывает желание вдавить курок и закончить разговор. Наркоторговец. Убийца. Мразь, которая травила людей ради денег.

Но у мрази есть информация.

А у меня есть сын, который ждёт на «Востоке-5».

— Откуда ты знаешь про «Восток-5»? — спросил я.

— Потому что мы возили туда груз.

— Какой груз?

— Разный. — Миха облизнул губы. — «Берсерк». Оружие. Снаряжение. Всё, что заказывали.

— Кто заказывал?

— Те, кто держит базу.

Я чуть надавил стволом. Напоминание о том, кто здесь главный.

— Имена.

— Не знаю имён. Правда не знаю, — он поднял здоровую руку в защитном жесте. — Но я знаю маршрут. Знаю, как туда добраться. Знаю пароли и позывные, которые мы использовали на блокпостах.

— На каких блокпостах?

— Вокруг «Востока-5» кордон, вояка. Никто не входит и не выходит без разрешения. Три кольца охраны. Внешнее, среднее, внутреннее. Мы ходили до внешнего. Там передавали груз и получали оплату.

Я переваривал информацию.

Три кольца охраны. Блокпосты. Пароли и позывные. Это не случайная банда захватила базу. Это организованная операция. Военная операция.

— Почему связь пропала? — спросил я. — Что там происходит?

— Глушилки, — Миха пожал плечом, здоровым. — Мощные. Военного класса. Накрывают весь сектор. Ни один сигнал не проходит, ни туда, ни обратно.

— Кто их поставил?

— Те же, кто держит базу.

— И кто её держит?

Миха смотрел на меня. Долго, пристально. Я видел, как в его глазах мелькает что-то похожее на расчёт. Он взвешивал, что сказать и что оставить при себе. Козыри в рукаве на чёрный день.

— Я скажу, — произнёс он наконец. — Но не сейчас. Сначала ты меня вытащишь.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

— Нет? — кривая усмешка. — Вояка, ты можешь меня убить. Можешь пытать. Можешь делать что угодно. Но информация останется в моей голове. А когда я сдохну, она сдохнет вместе со мной. И ты никогда не узнаешь, что с тем, кого ты ищешь.

Что… откуда он знает?

Глава 7

Главное не подать вида, что меня заинтересовала эта информация. Нельзя давать ему козыри, на которые можно давить. Лучше спокойно расспросить об обстановке на «Восток-5».

Троодон вновь начал скрести свинцовый ящик изнутри, давая о себе знать.

Миха дёрнул головой в сторону звука. Глаза расширились, ноздри затрепетали.

— Что это? — голос его был хриплый, настороженный.

— Неважно, — я шагнул в сторону, загораживая ящик собой. — Ты начал рассказывать. Свои взяли базу. Кто именно?

Миха облизнул губы. Взгляд метнулся ко мне, потом обратно к источнику звука, потом снова ко мне. Я видел, как работает его мозг. Как он пытается понять, что я скрываю. Как прикидывает, можно ли это использовать.

— Слушай, вояка… — он снова попытался приподняться на локте. Здоровая рука упёрлась в стол, помогая телу. — Может, сначала глянем, что там шуршит? А то мало ли…

— Говори.

— Я серьёзно. Если там какая-нибудь тварь забралась…

— Говори, — повторил я. Ствол пистолета качнулся, напоминая об угрозе. — Кто взял «Восток-5»?

Миха выдохнул. Откинулся обратно на стол. Посмотрел в потолок, будто собираясь с мыслями.

— Люди из Корпорации, — сказал он. — Но не обычные. Особые. Те, про кого не пишут в отчётах.

— Конкретнее.

— Их называют «Семья», — он произнёс это слово так, будто оно было написано с большой буквы. С благоговением и страхом одновременно. — Закрытая группа внутри «РосКосмоНедра». Свои люди на всех уровнях. От грузчиков до директоров.

— Чем занимаются?

— Всем, что приносит деньги. — Миха усмехнулся, криво и болезненно. — Чёрный рынок. Контрабанда. Браконьерство. Торговля органами, химией, редкими минералами. Всё, что официально запрещено, неофициально идёт через них.

Я переваривал информацию.

«Семья». Закрытая группа. Свои люди на всех уровнях. Это объясняло многое. Как база могла замолчать без официальной реакции Корпорации. Также можно было организовать блокаду с глушилками военного класса. Выходит груз поступал регулярно, без проверок и вопросов.

Не внешний враг. Внутренний.

— Зачем им «Восток-5»? — спросил я.

— Праймий, — Миха произнёс это слово с придыханием. — Там под базой нашли новую жилу. Огромную. Такую, что всё, что добыли за пятьдесят лет, покажется мелочью. «Семья» узнала первой. И решила прибрать к рукам до того, как это попадёт в официальные отчёты.

Праймий. Минерал, который нашли на Терра-Прайм. Из-за его добычи и началась вся возня. Оказалось, что он необходим для технического прогресса на Земле. С помощью него делали… да, все делали. От новых умных утюгов до космолетов. Его пихали практически везде. И потому он был так ценен.

— А персонал базы?

Миха замолчал.

Тишина длилась три секунды.

Меня интересовало что с Сашкой. А Миха уже понимал, что тема животрепещущая для меня, хотя я специально проигнорировал его вопрос о своих целях. Он тянул с ответом. Специально.

— Персонал, — повторил я. — Что с ними?

— Часть… — он сглотнул. — Часть перешла на их сторону. Добровольно или не очень. Остальных…

— Что с остальными?

— Держат, — голос стал тише. — Как заложников. Или как рабочую силу. Не знаю точно. Мы только груз возили, нас внутрь не пускали.

Мысль пронеслась как удар током. Сашка там. В руках этих людей. Заложник или раб. Или…

Нет. Не надо думать об этом. Сначала необходимо добраться туда. Потом разберёмся.

— Маршрут, — сказал я. — Как вы туда добирались?

— Через ущелье Красных Скал. — Миха смотрел в потолок, будто вспоминая. — Пятьдесят километров на северо-запад от «Востока-4». Там есть проход между горами. Узкий, но техника пролезает. На выходе из ущелья первый блокпост.

— Пароль?

— Менялся каждую неделю. Последний был… «Рассвет над Прагой». Но это было три недели назад. Сейчас другой.

— Как узнать новый?

— Никак, — Миха повернул голову, посмотрел на меня. — Только через Химика. Он получает коды от своих людей наверху.

Об этом кадре Миха уже упоминал.

— Что ещё? — спросил я. — Схемы? Расположение постов? Количество людей?

— Я же сказал, нас внутрь не пускали, — Миха попытался пожать плечом, поморщился от боли. — Мы передавали груз на внешнем кордоне. Дальше его забирали их люди. Что там за периметром, я не знаю.

Я смотрел на него.

Пытался понять, правду ли он говорит. Глаза бегают, но это может быть страх. Голос дрожит, но это может быть боль. Информация льётся легко, слишком легко. Как будто он хочет казаться полезным.

Или как будто он тянет время.

Голос Евы зазвучал в голове:

— Кучер. Его правая рука.

Я скосил взгляд.

Правая рука Михи лежала на столе. Расслабленно, естественно. Пальцы чуть согнуты, ладонь развёрнута вниз.

Но что-то было не так.

Я присмотрелся.

Рука двигалась. Медленно, почти незаметно. Сантиметр за сантиметром ползла вниз, к бедру. Туда, где под грязной курткой топорщилось что-то твёрдое. Кобура. Или ножны.

— Подсвечиваю, — сказала Ева.

В моём поле зрения появился красный контур. Он обводил скрытый предмет под курткой Михи. Форма характерная, узнаваемая. Короткий клинок или компактный пистолет.

Я смотрел на его руку.

Смотрел, как пальцы подбираются всё ближе к цели. Мышцы предплечья напрягались перед финальным рывком, а на лице появлялась едва заметная гримаса сосредоточенности.

Ну вот и всё.

Никаких кодов у него нет. Никаких схем. Больше полезной информации, кроме того, что он уже выложил не было. Да и в том, что выложил, едва была хоть толика правды.

Он просто тянет время. Ждёт момента и надеется на удачу. Понимает, что никуда. его не потащу.

А удача, она такая. Капризная. Не любит тех, кто играет краплёными картами.

— Внимание! — голос Евы стал резким. — Угроза! Фиксирую мышечное напряжение перед атакой!

Рука Михи дёрнулась.

Пальцы нырнули в карман. Я видел это краем глаза, периферийным зрением. Видел, как он хватает рукоять, напрягается плечо и разворачивается корпус.

Я нажал на спуск.

Хлопок выстрела ударил по ушам. В замкнутом помещении звук был оглушительным, физически болезненным. Эхо заметалось между бетонными стенами, отражаясь, множась, затихая.

Вот поэтому я и не люблю оружие и кровь. Слишком шумно и грязно. Одно движение, и все в округе услышали, что ты совершил. Кто-то испугался и убежал. Но могли найтись и те, кого этот звук мог привлечь.

В данном случае нельзя было быть уверенным, что в округе больше нет людей. Также нельзя было исключать и того, что звук привлечет хищников.

Тело на столе дёрнулось.

Один раз. Резко. Конвульсивно.

И затихло.

Я стоял неподвижно. Пистолет в вытянутой руке, ствол всё ещё направлен на стол. Дым вился из дула тонкой струйкой, пахло порохом и горелым металлом.

Миха лежал на спине, глядя в потолок остекленевшими глазами. Правая рука так и застыла в кармане.

Перед глазами замелькали красные строчки:

[УСТРАНЕНИЕ ВРАЖДЕБНОЙ ЦЕЛИ (ЧЕЛОВЕК)]

[КЛАССИФИКАЦИЯ: МАРОДЁР / ЧЛЕН ПРЕСТУПНОЙ ГРУППИРОВКИ]

[РЕПУТАЦИЯ ИЗМЕНЕНА: ]

[ФРАКЦИЯ «ВОЛЬНЫЕ»: −10]

[КОРПОРАЦИЯ «РОСКОСМОНЕДРА»: +5]

[ДОСТИЖЕНИЕ: «САНИТАР ЛЕСА» (СКРЫТО)]

Я усмехнулся. Криво, без веселья.

— За убийство тоже пряники дают? — сказал я вслух. — Удобный мир.

— А ты как думал? — голос Евы был спокойным, почти будничным. — Здесь как в игре. За всё есть цена. Даже за вынос мусора.

Я опустил пистолет.

Посмотрел на тело. Я мог дать ему шанс. Мог дождаться, пока он вытащит оружие. Мог попытаться выбить его. Мог… сдохнуть. Получить ранение в живот и валяться тут, пока аватар не сдохнет от кровопотери — раз плюнуть.

Нет. Всё было сделано правильно.

Угроза устранена. Цель достигнута. Информация получена.

А совесть… совесть подождёт. У неё теперь долгие каникулы.

Обыскивать трупы было противно.

Я делал это много раз. В местах, о которых не хочется вспоминать. Это часть работы. Необходимый вопрос выживания.

Но отвращение никуда не делось. Оно сидело где-то глубоко, под слоями профессионализма и цинизма. Просыпалось каждый раз, когда приходилось рыться в карманах у мертвецов.

Хотя, впрочем, брезгливость — это роскошь для сытых. А я голодный.

Бизон лежал там, где я его оставил. На боку, лицом к стене. Голова неестественно вывернута, на шее багровый след от проволоки. Глаза закрыты. Рот приоткрыт. Выражение лица почти мирное, будто он просто уснул.

Я начал с рюкзака.

Потрёпанный тактический рюкзак, литров на сорок. Ткань выгоревшая, местами залатанная, лямки обмотаны изолентой. Видавший виды.

Открыл главное отделение.

Первое, что я увидел, были железы.

Две штуки. Размером с мужской кулак каждая. Тёмно-бордовые, почти чёрные, покрытые слизистой плёнкой. От них шёл запах, тяжёлый, мускусный, с металлическим привкусом.

Надпочечники раптора. Те самые, из которых варят всякое на этой планете. В том числе и «Берсерк»,

Я вытащил их, положил на пол рядом с рюкзаком. Склизкие на ощупь, неприятно тёплые, будто ещё живые. Весили прилично, грамм по триста каждая.

— Стоп, — голос Евы прозвучал резко, предупреждающе.

В моём поле зрения появился красный крест. Он накрыл железы, мигая с частотой раз в секунду.

— Что ещё? — спросил я.

— Это контрабанда, Кучер. Добыча желёз хищников без специальной лицензии запрещена статьёй 245 Уголовного кодекса Терра-Прайм.

— И что?

— Конфискация имущества и срок от трёх до десяти лет. В зависимости от количества и видовой принадлежности.

Я смотрел на мигающий крест. Потом на железы. Потом снова на крест.

— Ева, — сказал я терпеливо, как говорят с упрямым ребёнком. — У меня нет денег, документов и связи с внешним миром. Я нахожусь в подземной лаборатории посреди джунглей, окружённый трупами людей, которых я только что убил.

— И что?

— И эти железы стоят больше, чем всё, что я найду в этом бункере. А мне нужно будет чем-то питаться, и покупать патроны. Сомневаюсь, что придет добрый дядя и все это принесет. Безвозмездно

— Закон есть закон.

— К чёрту закон. Это вопрос выживания.

— Кучер…

— Ева, это не обсуждается, — я выпрямился, посмотрел на её голограмму. Она стояла рядом, скрестив руки на груди, с выражением занудной училки на красивом лице. — Мне не нужен прокурор в голове. Мне нужен подельник. Ты понимаешь разницу?

Она немного помолчала.

— Я программа военного назначения, — сказала она наконец. Голос стал другим, мягче, с ноткой неуверенности. — У меня есть протоколы. Ограничения. Я не могу просто закрыть глаза на нарушение закона.

— Можешь.

— Не могу.

— Ева, — я шагнул к ней. Голограмма не отступила. — Ты умная и гибкая. Ты умеешь адаптироваться под запросы носителя. Я видел это за последние часы. Ты не тупой алгоритм, который работает по жёсткой схеме.

— Спасибо за комплимент, но…

— Все, хватит, — перебил я. — Можешь уведомлять меня о нарушениях закона, и точка. Зудеть об этом необязательно.

Она смотрела на меня. Голограмма не могла менять выражение лица так, как живой человек. Но мне показалось, что я вижу внутреннюю борьбу. Конфликт между протоколами и чем-то другим.

— Ладно, — сказала она наконец. Голос был усталым, почти раздражённым. — Но если нас примут, я предупреждала. И я буду свидетельствовать против тебя.

— Договорились, — усмехнулся я. И тише добавил одними губами. — Доберемся до базы, точно перепрошью тебя.

Красный крест исчез.

— Я все слышу, Кучер, — снова включила училку Ева.

— Ага, — буркнул я. Развязал свои мешки, вытряхнул содержимое на пол. Первым делом уложил на дно рюкзака Бизона батареи и аккумуляторы — тяжёлое вниз, чтобы не болталось. Потом упаковал каждую железу в отдельный гермомешок, затянул горловины. Так не раздавит, не протечёт и не провоняет всё остальное. Уложил поверх батарей. А сверху — платы, провода, мелочёвку. Если кто полезет проверять, увидит электронный хлам. До желёз ещё докопаться надо. Сорок литров — это не два тощих мешка на стропах. Получился неплохой стартовый капитал.

Продолжил обыск.

Содержимое рюкзака Бизона теперь лежало на полу, и среди прочего хлама, нашлась еда. Объемный пакет вяленого мяса весом под килограмм, плотно запечатанный в вакуумную упаковку. Два брикета галет, сухих и пыльных. Фляга с водой, почти полная.

Я открыл пакет с мясом. Понюхал.

Запах был резким, солёным, с дымными нотками. Мясо тёмное, почти чёрное, нарезанное тонкими полосками. Похоже на обычную земную вяленую говядину. Только плотнее и жёстче.

Царский ужин. По местным меркам.

Отложил еду в сторону. Потом. Сначала дело.

Оружие.

Автомат Бизона лежал рядом с телом. Старый АК-105М, потрёпанный и побитый жизнью. Приклад замотан синей изолентой, в нескольких местах видны трещины. Цевьё потёртое до белизны там, где за него хватались тысячи раз. На ствольной коробке царапины и вмятины.

Я поднял его. Взвесил в руках.

Тяжёлый, массивный, с характерным балансом «Калашникова». Примерно три с половиной кило, плюс магазин. Столько лет этому концерну, а до сих пор производит самые лучшие автоматы в мире.

Понятно, что «лучшие» — понятие субъективное. Я сужу по себе и даю собственную оценку. Но то, что они были самыми надежными, никто поспорить не мог.

Оттянул затвор. Проверил. Ходит мягко, без заеданий. Патрон в патроннике. Ещё двадцать девять в магазине, если полный.

Заглянул в казённик. Чистый, смазанный, без нагара. Бизон, при всех его недостатках, следил за оружием.

Сойдёт для сельской местности.

Рядом с телом нашлось ещё три магазина. Полные, тридцать патронов в каждом. Сто двадцать выстрелов в сумме. Это уже серьёзно.

Разгрузка Бизона тоже пригодилась. Тактический жилет с подсумками, потрёпанный, но рабочий. Я снял его с тела, надел на себя. Она была ему великовата в плечах, а мне чуть жала, но терпимо. «Трактор» был шире обычных аватаров, я уж не говорю о китайских. Он был куда лучше того, что я нашел на свалке.

Рассовал магазины по подсумкам. Автомат повесил на грудь, на двухточечный ремень. Пистолеты убрал в набедренные кобуры, по одному с каждой стороны. Свой «Грач» и трофейный «Байкал» Михи.

Нож на бедре. Проволока в кармане. Фонарь на разгрузке.

Посмотрел на себя сверху вниз.

Грязный, окровавленный, обвешанный оружием. Не красавец, зато функциональный. Готовый к бою.

— Неплохо, — прокомментировала Ева. — Из мусорщика превратился в мародёра средней руки.

— Это комплимент?

— Констатация факта.

— Приму за комплимент.

Напряжение начало сходить на нет.

Я чувствовал это всем телом аватара. Мышцы, которые были напряжены последние часы, начинали расслабляться. Сердце «Трактора» замедлялось, переходя на спокойный ритм. Дыхание становилось глубже, ровнее.

Непривычное ощущение.

И на смену боевой собранности пришёл голод.

Не обычный голод. Не тот, когда просто хочется есть. Это был звериный, всепоглощающий голод аватара, который жёг калории как промышленная печь. Желудок скрутило спазмом, во рту появилась горечь, перед глазами поплыли тёмные пятна.

Нужно поесть. Прямо сейчас. Иначе через час начну терять эффективность.

Я сел на пол у ножки стола. Прислонился спиной к холодному металлу. Вытянул ноги.

Вокруг было тихо. Только гудение вентиляции, далёкий звук капающей воды, шорох чего-то мелкого в дальнем углу склада.

Уже собрался поесть как раздался скрежет из свинцового ящика.

Троодон.

Я совсем про него забыл в суматохе. Маленький зверёныш, который ждал в своей металлической тюрьме, пока я разбирался с делами.

Тоже, наверное, голодный.

Поднялся. Подошёл к ящику и сдвинул тяжёлую крышку.

Троодон сидел в углу контейнера, сжавшись в комок. При виде меня он зашипел, обнажив мелкие острые зубы.

Но он не укусил и даже не попытался убежать. Просто сидел и смотрел.

— Тихо, мелкий, — сказал я негромко. — Это снова я. Помнишь?

Шипение стало тише.

Я протянул руку. Медленно, ладонью вверх.

Троодон смотрел на мою руку. Ноздри дрожали, втягивая воздух. Он нюхал меня. Пытался снова понять, угроза я или нет.

Потом сделал шаг. Маленький, осторожный. И ещё один. Мордочка потянулась к моим пальцам, коснулась их холодным влажным носом.

Я подхватил его под живот. Вытащил из ящика.

Он был лёгким. Слишком лёгким. Кости проступали под чешуёй, рёбра можно было пересчитать на ощупь. Точно голодный.

Как и я. Два голодных хищника в подвале. Отличная компания.

Я сел обратно на пол, прижав троодона к груди. Он не вырывался. Свернулся клубком, как кошка. Голова легла мне на предплечье, хвост обвился вокруг запястья.

Потом я достал еду.

Раскрыл пакет с вяленым мясом. Оторвал полоску, тонкую и длинную. Понюхал. Запах был терпким, солёным, с привкусом дыма и каких-то специй.

Протянул мясо троодону.

— На, — сказал я. — Жри. Не бойся.

Он посмотрел на мясо. Потом на меня. Потом снова на мясо.

Ноздри затрепетали. Язык, длинный и узкий, высунулся изо рта, попробовал воздух.

И он схватил.

Быстро, жадно, почти судорожно. Челюсти сомкнулись на мясе, мелкие зубы впились в волокна. Он не жевал, просто глотал кусками, запрокидывая голову, как птица.

Я оторвал ещё кусок. Протянул. Он схватил и этот. Пока он жевал, я закинул мясо и в себя. Желудок тут же отозвался радостным урчанием.

И ещё один кусок ему, а потом мне.

И ещё.

Он ел так, будто голодал неделю. Может, так и было. Сколько он просидел в этом свинцовом гробу? Это мне неизвестно.

Бедный мелкий. Тебе тут досталось не меньше, чем мне. Мы жевали молча и сосредоточенно, каждый думая о своем.

Когда он наелся и остановился, то сразу посмотрел на меня. В глазах было что-то новое… Доверие? Может быть.

Я отложил мясо. Достал галеты. Откусил.

Вкус был отвратительным. Сухо, пресно, с привкусом картона и чего-то химического. Текстура как у опилок, спрессованных в брикет. Жевать приходилось долго, с усилием, и даже после этого кусок царапал горло, спускаясь в желудок.

К белку была обязательно нужна клетчатка, чтобы помочь ЖКТ все переварить. Её было хоть отбавляй в джунглях, но поди еще разберись, что там можно было есть, а что нет.

Хотя может Ева поможет? Ладно, в следующий раз… Сейчас будем давиться галетами пока они есть. Не будем экспериментировать в первый день.

Силы возвращались. Я чувствовал это с каждым глотком воды, с каждым куском галеты. Тело «Трактора» принимало топливо и пускало его в дело.

Троодон лежал у меня на коленях. Сытый, расслабленный. Глаза полузакрыты, дыхание ровное.

И тут он икнул. Громко, неожиданно. Всё тело дёрнулось от икоты.

А потом он протяжно рыгнул.

Звук был смешным, почти мультяшным. Маленький динозаврик, который объелся вяленого мяса и теперь отрыгивает воздух.

Я засмеялся. Смех был коротким, хриплым. Почти кашлем. Но это был смех.

— Ну вот, — сказал я, глядя на сытого зверёныша. — Теперь мы банда. Два хищника в подвале.

Троодон посмотрел на меня. Моргнул. И снова закрыл глаза.

Отдых закончился.

Троодон уснул у меня на коленях, свернувшись клубком и подёргивая во сне задними лапами. Наверное, ему снилась охота. Или побег. Но скорее всего что-то ещё, о чём не догадаться человеческому разуму.

Я осторожно переложил его на пол, на кусок тряпки, который нашёл в углу. Он заворочался, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня сонным взглядом. Потом снова закрыл и продолжил спать.

Спи, мелкий. Скоро пойдём.

Поднялся на ноги. Размял плечи, покрутил шеей. Суставы «Трактора» хрустнули глухо и солидно, как старые дубовые доски.

Пора было уходить. Но сначала стоило осмотреть лабораторию ещё раз. Мало ли что пропустил в спешке.

Я прошёл через склад в соседнее помещение. В «кухню», где варили «Берсерк».

Свет ламп по-прежнему горел, заливая всё мертвенным белым сиянием. Вентиляция гудела. Запах стоял такой же, как раньше: химия, гниль, смерть. Только теперь я его почти не замечал. Притерпелся.

Разделочные столы. Чаны с мутной жижей. Стеллажи с банками. Школьная доска с формулами.

Я прошёл вдоль стеллажей, разглядывая содержимое. Банки с органами, мутные жидкости, засохшие образцы чего-то неопределимого. Мусор, по большей части. Старый, испорченный, бесполезный.

Но в одном месте взгляд зацепился.

Ампулы.

Целая коробка, стоящая на нижней полке. Картонная, с полустёртой надписью от руки. Внутри ряды стеклянных ампул, аккуратно уложенных в гнёзда из поролона. Жидкость внутри была янтарного цвета, прозрачная, чистая.

Не мутная дрянь из чанов. Что-то другое.

Я присел на корточки. Вытащил одну ампулу, покрутил в пальцах. Стекло холодное, гладкое. На боку маленькая этикетка с цифрами и буквами: «БС-7. Серия 12. Дата: 14.03.76».

— Ева, — позвал я. — Что это?

Пауза. Голограмма появилась рядом, склонилась над коробкой.

— «Берсерк», — сказала она. — Очищенный. Лабораторного качества, не кустарный. Судя по маркировке, это продукт из официальной партии. Украден или перенаправлен с какого-то военного склада.

Вон как. Бизон плохо искал. А я вот нашел.

— Чем отличается от той дряни в чанах? И нахрена он им? Формулу искали?

— Да прям! Формула у них есть. Скорее себе кололи. Попалась партия, вот и сперли, — Ева выпрямилась, скрестила руки на груди. — Промышленный «Берсерк» проходит многоступенчатую очистку. Токсины удаляются, дозировка калибруется под вес и метаболизм конкретного аватара. При правильном применении он повышает реакцию на сорок процентов, болевой порог на шестьдесят, выносливость на тридцать. Эффект длится от четырёх до шести часов.

— Побочки?

— Минимальные. Тахикардия, повышенная агрессивность, временное снижение когнитивных функций. Всё проходит после окончания действия.

— Понятно, — кивнул я, убирая коробку в рюкзак.

— Только не вздумай колоть себе эту дрянь! — сказала Ева.

— И не собирался, — мотнул головой я. — Только на продажу.

— Он хоть и промышленный, все равно вызывает привыкание, — продолжила Ева. — Станешь папоротниковым, на раз-два.

— Кем-кем? — прищурившись посмотрел я на нее.

— Так называют тех, у кого случается передозировка «Берсерком», — объяснила Ева. — Они по необъяснимым причинам рвутся залезть на стволы и жевать листья. Что-то первобытное просыпается.

— Вот потеха-то, — хмыкнул я. — Ладно, не переживай. Ширяться в мои планы не входило.

Троодон проснулся, когда я вернулся на склад. Поднял голову, посмотрел на меня сонными глазами. Зевнул, показав ряды мелких острых зубов.

— Подъём, мелкий, — сказал я. — Пора.

Он встал на ноги. Потянулся, как кошка, выгнув спину. Хвост качнулся из стороны в сторону.

Я подхватил его. Прижал к груди. Он не сопротивлялся, только ткнулся холодным носом мне в шею.

Рюкзак на спину. Автомат на грудь. Пистолеты в кобурах. Нож на бедре.

Готов.

Мы пошли к выходу.

Я шёл быстро, но осторожно, придерживая автомат правой рукой. Троодон был прижат к груди левой.

Воздух становился свежее с каждым шагом. Тяжёлый химический смрад лаборатории отступал, сменяясь запахом сырой земли, плесени и чего-то растительного. Мы приближались к выходу.

Развилка. Боковой тоннель уходил вправо. Основной шёл дальше, к каким-то другим помещениям.

Я свернул направо и тут же уперся в открытую дверь. Миха и Бизон даже не потрудились ее закрыть.

Выбрались.

Джунгли окружали поляну плотной зелёной стеной. Деревья-гиганты уходили вверх, их кроны смыкались далеко над головой. Птицы кричали где-то в листве. Что-то шуршало в подлеске.

Мир продолжал жить. Ему было плевать на лаборатории, мёртвых мародёров и одинокого сапёра с динозавром.

Я поставил троодона на землю и посмотрел на него.

Он стоял рядом, разглядывая джунгли. Он принюхивался, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую.

Для него это дом. Лес, запахи, звуки. Всё, что у него отняли, когда поймали.

Я присел на корточки. Оказался с ним на одном уровне.

— Всё, мелкий, — сказал я негромко. — Дальше сам.

Он посмотрел на меня. Наклонил голову набок, как собака, которая пытается понять человеческую речь.

— Беги, — продолжил я. — Живи. Плодись. Расти большой и страшный.

Троодон не двигался. Просто смотрел на меня своими огромными глазами.

— И не попадайся таким, как эти, — я кивнул в сторону аванпоста. — Которые ловят и режут. Держись от людей подальше. Мы опасные твари. Даже опаснее вас.

Он моргнул. Медленно, задумчиво.

Потом сделал шаг ко мне. Ткнулся носом в мою ладонь. Холодный влажный нос, знакомое ощущение.

Постоял так секунду. Две.

И шмыгнул в кусты.

Быстро, бесшумно, как тень. Мелькнул тёмно-зелёный силуэт между папоротниками, и всё. Исчез, растворился в джунглях, будто его и не было.

Я смотрел туда, где он пропал. На колышущиеся листья, которые уже успокаивались.

Странное чувство. Пустота какая-то. Будто что-то потерял.

Глупость. Это дикий зверь. Хищник. Через год он вырастет в восьмидесятикилограммовую машину смерти. И не вспомнит про меня.

Но пустота не уходила. Старый стал, блин.

— Сентиментальность? — голос Евы прозвучал мягко, почти сочувственно.

— Помолчи.

— Понятно. Сентиментальность.

Я выпрямился. Тряхнул головой, прогоняя ненужные мысли.

Работа. Есть работа. Дойти до «Востока-4». Потом «Восток-5». Найти Сашку. Всё остальное потом.

Огляделся по сторонам. Где-то здесь должен быть грузовик мародёров. Тот самый, который гнал от раптора и врезался в дерево.

Нашёл его взглядом.

Пикап стоял в двадцати метрах, на краю просеки. Точнее, лежал. Передок всмятку, капот задран вверх, как сломанное крыло птицы. Из-под него всё ещё шёл пар, поднимаясь белыми струйками.

Я подошёл ближе.

Грузовик выглядел паршиво. Очень паршиво. Морда всмятку, радиатор пробит, из него сочилась зеленоватая жидкость. Бампер оторван, валяется в трёх метрах. Левая фара выбита, правая треснула. Лобовое стекло покрыто сеткой трещин, в центре дыра размером с голову.

Туша раптора лежала рядом. Та самая самка, которую везли в кузове. При ударе её выбросило вперёд, на капот, потом на землю. Тело скрючилось в неестественной позе, из пасти вытекла тёмная кровь.

Понятно, что случилось. Они гнали от самца. Тот догнал, прыгнул на капот. Или они сами потеряли управление. Врезались в дерево. Раптор отлетел, но машина каким-то чудом еще добралась досюда. Скорее всего все произошло не слишком далеко.

Однако это всё ещё был транспорт.

Колёса целы. Кузов помят, но на месте. Рама… рама под вопросом. Но если двигатель работает… Радиатор вот пробит. На такой жаре это критично. Однако думаю в лаборатории что-нибудь да найдется. Мне главное до «Восток-4» дотянуть. А там уже подлатать его можно будет как следует.

Десять километров до «Востока-4». На своих двоих это часа три-четыре по джунглям. С риском встретить что-нибудь зубастое на каждом шагу. На колёсах, полчаса по просеке.

Стоило попробовать.

Я обошёл грузовик. Осмотрел повреждения со всех сторон.

Мотор располагался спереди, под капотом. Удар пришёлся в левую часть, там, где радиатор и система охлаждения. Правая сторона пострадала меньше. Блок цилиндров мог уцелеть.

Топливный бак под кузовом. Целый, без пробоин. Это хорошо.

Выхлопная труба помята, но не сломана. Тоже хорошо.

Шанс есть.

Открыл дверь кабины.

Запах затхлой крови ударил в нос сразу. Я поморщился, но залез внутрь.

Кабина была тесной. Сиденье скрипнуло под моим весом, руль упёрся в грудь. Педали оказались непривычно близко, колени торчали вверх. За рулем сидел Миха, когда я их видел последний раз. Потом скорее всего пересел Бизон. Он был крупнее, но в суматохе и не подумал подстраивать сиденье.

Долбаные миниатюрные китайские аватары. Я дернул за ручку снизу сиденья и откатился назад. Во-от. Другое дело.

Ключ был в замке зажигания. Хорошо. Одной проблемой меньше.

Повернул ключ.

Щелчок реле. Загорелись индикаторы на приборной панели, красные и жёлтые. Стрелки дёрнулись.

Ещё раз. На старт.

Стартер закрутился. Тяжёлый, натужный звук, будто он тянет что-то очень тяжёлое. Двигатель чихнул. Раз. Другой. Третий.

Не схватывает.

Я отпустил ключ. Подождал несколько секунд. Попробовал снова.

Стартер. Чих. Ещё чих. Кашель. Звук, похожий на начало зажигания, но тут же затухающий.

Контакт отошёл? Или топливо не поступает? Может, насос повреждён. Или фильтр забило.

Третья попытка. Тот же результат.

Четвёртая. Пятая. Стартер крутил всё слабее. Аккумулятор садился.

Хватит насиловать. Сначала посмотреть, что там под капотом.

Вылез из кабины. Обошёл машину спереди.

Капот был задран вверх, но не до конца. Край упирался в смятый радиатор, образуя узкую щель. Замок заклинило, металл деформировался при ударе.

Я попытался поднять капот руками. Не поддался. Попробовал надавить сильнее. Что-то хрустнуло, но крышка осталась на месте.

Нужно больше силы. «Трактор» должен справиться. Это инженерная модель, созданная для тяжёлой работы.

Упёрся левой рукой в крыло. Нащупал пальцами прочную точку опоры. Правой взялся за край капота, там, где металл был погнут, но ещё держался.

Глубокий вдох.

Тяни!

Я послал мысленный импульс телу.

Мышцы левой руки напряглись. Я чувствовал, как волокна сокращаются, как сила течёт от плеча к кисти, как пальцы вдавливаются в металл крыла.

А правая… Правая ничего не делала.

Я моргнул. Попробовал снова.

Тяни. Правая рука. Тяни капот.

Ничего.

И тут… Рука соскочила и повисла вдоль тела как мёртвый груз. Пальцы, которые только что держали край капота, разжались сами собой. Кисть упала вниз, стукнувшись о бедро.

Я уставился на неё.

Пошевелил пальцами.

Точнее, попытался пошевелить. Послал мысленный импульс: «Сжать кулак».

Ничего. Пальцы не двигались. Рука висела безжизненной плетью, раскачиваясь от движений тела.

Что за…

Я поднял левую руку. Потрогал правую. Ткнул в предплечье, в локоть, в плечо.

Чувствительности не было. Вообще никакой. Будто трогал чужую руку.

Ударил левым кулаком по правому плечу. Сильно, с размаха.

Ничего. Ни боли, ни давления, ни малейшего ощущения.

Мёртвая конечность на живом теле. Что за нахрен?

Глава 8

Я схватил мёртвую кисть левой рукой и потряс её. Пальцы безвольно болтались, суставы сгибались без сопротивления, как у тряпичной куклы.

Кожа на ощупь была тёплой, кровоснабжение работало, мышцы под ней казались мягкими и расслабленными. Живая рука, которая просто перестала слушаться.

— Ева, — позвал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень. Раздражение-то закипало все-таки. — Какого чёрта она отключилась?

Голограмма появилась рядом, склонила голову набок, и на секунду мне показалось, что она разглядывает мою повисшую руку с выражением механика, которому пригнали битую машину.

— Сгорел нейрочип плечевого контура, — сказала она буднично, тоном, каким сообщают о перегоревшей лампочке. — Микросхема, которая транслирует моторные сигналы от нейроматрицы в мышечные волокна правого плечевого пояса. Была, по всей видимости, восстановлена после предыдущей эксплуатации. Некачественно.

— По всей видимости, — повторил я. — Ты знала?

— Видела метку «восстановлено» в логах аватара, — Ева развела руками, и жест получился настолько по-человечески виноватым, что я едва не поверил. — Думала, ремонт был качественный. Ошиблась. По логам у этого тела два капремонта. Оба проведены на сторонних мощностях, без сертификации «РосКосмоНедра». Кустарщина, если называть вещи своими именами.

Два капремонта. Сторонние мощности. Без сертификации. Значит, этот «Трактор» не просто списанный, а латаный-перелатанный, прогнанный через чьи-то гаражные мастерские и выставленный как новый. Кто-то сэкономил на запчастях, а расплачиваюсь я.

Теперь понятно, откуда на ней шрамы и татухи. Подозрения подтвердились.

— Можно починить? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет. Нейрочип встроен в плечевой узел аватара, он не полевой расходник. Замена требует стационарной медбазы с оборудованием для микрохирургии нейроконтуров. Ближайшая, для справки, на «Востоке-4».

— И сколько стоит такое удовольствие?

— Зависит от модели чипа и наличия запчастей. Для «Трактора» инженерной серии, ориентировочно, от ста двадцати до двухсот тысяч кредитов. Кстати, ремонт за свой счёт. Страховка «РосКосмоНедра» покрывает только травмы, полученные при выполнении корпоративного задания.

Двести тысяч. У меня в рюкзаке лежали две железы ютараптора, каждая стоимостью в пятьдесят тысяч на чёрном рынке, и коробка фармацевтического «Берсерка», цену которого я пока не знал. Теоретически, если всё продать и если не обманут при покупке, денег могло хватить. Но это «если» размером с ютараптора.

— А если я сейчас на задании? — спросил я.

— Ты не на задании, Кучер. Ты даже не зарегистрирован на «Востоке-4». Формально ты оператор без назначения, находящийся в транзите между точкой активации и базой приписки.

— У меня нулевое задание: «Доберись до базы и получи первое задание», — я хмыкнул, несмотря на ситуацию. — Это значит, что я на работе.

Ева замерла. Голограмма буквально зависла на полсекунды, зрачки перестали двигаться, и по её полупрозрачному телу прошла едва заметная рябь, как по экрану с плохим сигналом. Потом она моргнула.

— Аргумент, — сказала она с ноткой удивления, которую я раньше у неё не слышал. — Классификация «транзитное задание» формально подпадает под категорию «действующее поручение корпорации». Прецеденты есть. Внесу в протокол. Не обещаю, что прокатит, но попробовать стоит.

— Внеси, — кивнул я и посмотрел на свою мёртвую руку.

Она висела вдоль тела, как довесок, покачиваясь при каждом моём движении. Сто пятьдесят килограммов аватара и так были не самой изящной конструкцией, а теперь правая сторона тянула вниз мёртвым грузом, сбивая центр тяжести и ломая привычную механику ходьбы.

Каждый шаг приходилось корректировать, подсознательно наклоняясь влево, чтобы компенсировать болтающуюся конечность. Идти с этим можно, но бежать, стрелять, карабкаться будет паршиво.

Нужно зафиксировать.

Я сбросил рюкзак на землю, расстегнул его левой рукой и порылся в вещах, пока не нашёл то, что искал: моток проволоки и тряпку из бокового отсека рюкзака Бизона, бывшую когда-то чем-то вроде шемага. Грязную, засаленную и провонявшую машинным маслом, но достаточно длинную.

Сел на землю, прислонившись спиной к переднему колесу пикапа. Положил мёртвую руку на колено, как чужой предмет. Согнул её в локте, это далось неожиданно легко, суставы работали свободно, просто мышцы не могли ими управлять. Прижал предплечье к животу, зафиксировав кисть на уровне солнечного сплетения.

Теперь самое интересное.

Попробуйте-ка одной рукой примотать другую руку к собственному туловищу. А потом затянуть узлы. А потом ещё проверить, что ничего не пережато и кровоток не нарушен. Весёлое упражнение, рекомендую всем, кто считает, что у него плохой день.

Тряпку я обернул вокруг предплечья и груди, пропустив её под мышкой здоровой руки. Свободный конец подхватил зубами, натянул и попытался завязать. С первого раза не вышло, тряпка соскользнула и размоталась.

Со второго, к слову, тоже.

На третий раз я додумался прижать ткань подбородком к ключице, зажать угол зубами покрепче и тянуть левой рукой в противоположную сторону, создавая натяжение.

Узел получился кривой и некрасивый. Зато держал.

Теперь, когда рука была зафиксирована, проволокой я закрепил конструкцию надёжнее, обмотав её поверх тряпки в двух местах и скрутив концы пальцами левой руки. Проволока впилась в ткань, но не в тело. Рука теперь сидела плотно, прижатая к корпусу, локоть согнут под прямым углом, кисть покоится на животе.

Встал. Покачался с ноги на ногу, проверяя баланс.

Лучше. Центр тяжести выровнялся, правая сторона больше не тянула вниз. Ходить стало почти нормально, хотя ощущение было странным, будто носишь под курткой свёрнутый спальный мешок.

Автомат я перевесил на левое плечо. С правого он бы всё равно сползал, не на чём держаться. Кобуру с «Грачом» передвинул из-под правой руки на левый бок. Нож остался на левом бедре, туда, где я его и закрепил ещё в лаборатории.

Теперь я левша.

Ну ничего. Стрелять и левой я умел. Не так метко, процентов на двадцать хуже, но на дистанциях до пятидесяти метров разница некритичная. Ножом работать тоже мог, в учебке нас гоняли с обеих рук, хотя правая всегда была ведущей. А вот что касается инженерной работы…

Ладно. Разберёмся.

— Ева, сколько до заката?

— Три часа двенадцать минут, плюс-минус, — ответила она. — После заката температура упадёт градусов на пятнадцать, и все ночные хищники выйдут на охоту. Ютарапторы, по моим данным, предпочитают охотиться именно в сумерках и ночью, когда у них преимущество в ночном зрении. Двоих мы видели. Не исключено, что в округе бродят еще.

— Насколько тут ад ночью?

— Смертность операторов в тёмное время суток в неосвоенных секторах составляет шестьдесят восемь процентов от общего числа потерь. Это статистика за последние три года. Если коротко, ночь в джунглях без укрытия и периметра для одиночного оператора означает очень серьёзные проблемы.

Шестьдесят восемь процентов. То есть из трёх ночей в джунглях в две тебя скорее всего сожрут. Отличная статистика, прямо располагающая к пешим прогулкам.

— Пешком не пойду, — сказал я, оглядываясь на пикап. — Лучше полчаса потрахаться с мотором, чем ночь кормить комаров размером с собаку. Или то, что тут у вас вместо комаров.

— Тут вместо комаров стрекозы размером с голубя, — уточнила Ева. — Некоторые кусаются. Больно.

— Спасибо, что уточнила.

Я подошёл к пикапу и снова уставился на капот.

Проблема была простой и очевидной: замок капота был оттянут, лапка не мешала, но сам капот замяло при ударе так, что он сел в рамку перекошенного крыла, как пробка в бутылку. Одной рукой его не поддеть, не за что ухватиться. Нужен рычаг и точка опоры.

Я обошёл пикап и заглянул в кузов. Тот представлял собой обычный открытый грузовой отсек, какие бывают у армейских утилитарных машин, с бортами по пояс и откидным задним бортом.

Внутри валялся хлам: обрывки верёвки, пустые канистры, промасленные тряпки, какие-то металлические обломки. Ну и туша ютараптора, обвязанная лебедкой.

И среди всего этого добра, придавленная свёрнутым брезентом, лежала монтировка. Старая, ржавая, сантиметров семьдесят, с расплющенным концом и загнутым крюком на другом

Я выудил её из-под брезента левой рукой, взвесил. Тяжёлая. Полтора кило, может, чуть больше. Металл покрыт рыжей коркой ржавчины, но под ней чувствовалась крепкая сталь. Не сломается.

Вернулся к капоту. Вогнал плоский конец монтировки в щель между капотом и правым крылом, туда, где деформация была наименьшей и оставался зазор в пару сантиметров. Металл заскрежетал, когда я проталкивал монтировку глубже, расширяя щель.

Когда она вошла достаточно глубоко и села плотно, я развернулся к ней левым плечом. Здоровым плечом. Упёрся в рукоять и начал наваливаться всем весом «Трактора».

Металл сопротивлялся секунды три. Я слышал, как он стонет и скрипит, как трещит краска в месте изгиба, как монтировка продавливает край крыла. Потом что-то громко щёлкнуло, капот дёрнулся вверх на расстояние в ладонь, и в образовавшуюся щель хлынул горячий воздух, пропитанный запахом разогретого металла, горелого масла и чего-то едкого, химического.

Я перехватил монтировку и поддел капот снизу, теперь уже легко, как поддевают крышку консервной банки. Он отскочил с жалобным скрежетом и замер в верхнем положении, удерживаемый уцелевшим газовым упором с левой стороны. Правый упор сломался при ударе и торчал погнутым штырём.

Двигатель предстал передо мной, как вскрытый пациент на операционном столе.

Я не был автомехаником. Я был сапёром.

Но любой сапёр, неизбежно учится чинить всё, что движется, ездит, летает и иногда взрывается. Потому что когда ты на передовой и у тебя сломался генератор, ты не вызываешь сервисную бригаду, а берёшь в руки плоскогубцы и разбираешься сам.

Двигатель был простым. Четырёхцилиндровый, рядный, с турбонаддувом и электронным управлением. Грубая, надёжная конструкция, рассчитанная на тяжёлые условия.

Китайская, судя по иероглифам на клапанной крышке и фирменной эмблеме «Дракон Майнинг» на корпусе воздушного фильтра. Те самые дешёвые машины, которые китаёзы гнали на Терра-Прайм тысячами.

Блок цилиндров выглядел целым. Удар пришёлся левее, в основном досталось радиатору и левой опоре двигателя. Сам мотор на месте, не сорвало, не перекосило. Ремни целы, генератор вроде тоже.

А вот радиатор был убит. Нижняя часть смята в гармошку, из пробитых сот сочилась мутная зеленоватая жидкость, собираясь в лужу под машиной. Верхний патрубок треснул, но держался. Расширительный бачок пустой, на стенках подсохшие потёки.

— Ева, — сказал я, разглядывая внутренности. — Можешь подключиться к бортовому компьютеру?

— Пыталась, когда ты сидел в кабине. Компьютер примитивный, закрытая архитектура, прямого беспроводного доступа нет. Мне нужен физический интерфейс, а тут даже диагностического разъёма нормального нет. Китайцы экономят на всём.

— Тогда по старинке.

Я наклонился к двигателю и стал разбираться.

Искра есть, я слышал, как щёлкали свечи при попытках завести. Топливо в баке, насос жужжал, когда я поворачивал ключ. Стартер крутит, но мотор не схватывает. Почему?

Я прислушался. Когда поворачивал ключ, двигатель чихал, почти схватывал и тут же глох. Будто что-то его глушило принудительно. Электронная блокировка.

Глаза нашли то, что искали. На расширительном бачке, в самом низу, торчал маленький пластиковый датчик на двух проводах.

Датчик уровня охлаждающей жидкости. Бачок пуст, датчик передаёт сигнал «уровень ниже критического», бортовой компьютер блокирует запуск, чтобы водитель не угробил мотор, запустив его без антифриза.

Разумная защита. В нормальных условиях. А в условиях, когда ты однорукий сапёр в аватаре посреди джунглей с динозаврами и до базы десять километров, эта защита работала против меня.

— Нашёл, — сказал я.

— Что нашёл? — поинтересовалась Ева.

— Причину. Датчик уровня антифриза блокирует запуск. Бачок пуст, вся жидкость вытекла через пробитый радиатор. Мотор здоров, но электроника его не пускает.

— И что ты собираешься делать?

— То, что делает любой нормальный русский человек с электроникой, которая мешает жить. Обойти её.

Я подцепил пальцами левой руки провода, идущие от датчика к разъёму. Два тонких проводка в пластиковой изоляции. Дёрнул. Клемма поддалась с сухим щелчком, контакты разъединились. Я вытащил оба провода из разъёма и осмотрел их. Медные жилки поблёскивали на срезе.

Зачистить изоляцию одной рукой оказалось тем ещё квестом. Я сунул конец провода в рот, прикусил зубами пластиковую оболочку и потянул. Изоляция поддалась неохотно, обнажая скрученные медные волоски. Во рту остался привкус пластика и меди, горьковатый и мерзкий. Я сплюнул на землю кусочек оболочки и повторил процедуру со вторым проводом.

Теперь скрутить их вместе. Замкнуть цепь напрямую, чтобы компьютер думал, что датчик видит нормальный уровень жидкости. Грубо, некрасиво, зато работает. Примерно так же, как перемычкой запускают стартер без ключа, только в миниатюре.

Пальцы левой руки оказались достаточно ловкими для этой работы. Я скрутил медные жилки обоих проводов в плотную косичку, загнул скрутку, чтобы не разошлась, и отпустил.

Готово. Компьютер больше не получает сигнала «пусто». Он получает сигнал «цепь замкнута», что для его примитивных мозгов означает «антифриз в норме, можно заводить».

— Хитро, — прокомментировала Ева. — Только без охлаждающей жидкости двигатель перегреется через десять-пятнадцать минут работы.

— Знаю. Мне нужна вода.

— В лаборатории был водопровод, — напомнила Ева. — Технический кран в «кухне», рядом с чанами.

Я посмотрел на вход в подземную лабораторию. Дверь была открыта, из неё тянуло знакомым запахом сырости и химии.

— Ладно, — сказал я. — Подожди тут.

— Я голограмма, Кучер. Мне особо некуда идти. Я всегда с тобой.

— Это был оборот речи.

Обратный путь через коридоры занял минут пять. Я шёл быстро, придерживая автомат левой рукой.

Нашёл кран в «кухне» над раковиной, которая представляла собой грязную металлическую ёмкость, вмурованную в стену. Повернул вентиль. Вода пошла, мутная, с ржавым оттенком, но пошла. Давление слабое, струя толщиной в палец.

Тут я понял, что канистры не взял.

Сапёр, твою мать. Тридцать лет в армии, а за канистрой не сходил.

Вернулся в тоннель, вышел наружу, нашёл в кузове пикапа три пустые пластиковые канистры по пять литров каждая. Одну из них понюхал, от неё несло соляркой. Две другие были относительно чистые.

Снова спустился в лабораторию. Набрал обе чистые канистры водой, по одной за раз, потому что одной рукой удерживать канистру и одновременно закрывать крышку было неудобно. Приходилось прижимать ёмкость к раковине животом, а крышку закручивать пальцами левой руки, и это заняло раза в три больше времени, чем заняло бы двумя руками.

Поднялся обратно с двумя полными канистрами. Десять литров воды, пять кило в каждой руке. То есть пять в левой, а вторую канистру я нёс, зажав ручку зубами. Со стороны, наверное, выглядело как цирковой номер.

Но самое главное, что «Трактор» вынес такой квест. Даже интересно на что он еще способен. Мощные челюсти.

— Очень элегантно, — заметила Ева, когда я выплюнул ручку канистры возле пикапа.

— Иди к чёрту.

Открыл крышку расширительного бачка. Потянулся левой рукой, канистра тяжёлая и неудобная, пять литров, наклон неловкий. Вода полилась в бачок, часть мимо, по горячему блоку, зашипела, пошёл пар, запах нагретого металла ударил в нос резче.

Бачок наполнился быстро. Вода пошла по системе, потекла в радиатор и тут же начала капать снизу через пробоины. Мерное кап-кап-кап по зеленой луже на земле.

Дырявое ведро. Я заливаю воду сверху, она вытекает снизу. На полностью исправной системе пяти литров хватило бы надолго, но с пробитым радиатором вода будет уходить постоянно. Вопрос только в скорости.

— Ева, при таком расходе на сколько хватит?

— Сложно сказать точно без данных о размере пробоин. Примерно литр на три-четыре километра, учитывая потери на испарение от нагретого блока. При десяти километрах до «Востока-4» тебе нужно как минимум три литра запаса, лучше пять.

— У меня всего десять.

— С учётом утечки на стоянке, у тебя уже девять. Восемь с половиной. Я бы поторопилась с отъездом, Кучер.

Я залил первую канистру до конца, дождался, пока уровень в бачке поднимется до метки. Потом закрутил крышку и отнёс обе канистры в кабину, поставив их на пассажирское сиденье. Одна пустая — на всякий. А вторая полная.

Если мотор начнёт перегреваться по дороге, я смогу долить воду. Идея была не самая удобная, но лучшей у меня не нашлось.

Вернулся к лаборатории в третий раз. Набрал ещё две канистры, на этот раз не торопясь, и тоже забросил их в кабину. Теперь у меня было около пятнадцати литров воды, если считать то, что уже залил в систему и ещё не вытекло.

На полчаса езды должно хватить. А дальше пусть хоть расплавится, мне бы до ворот базы дотянуть.

Капот, удерживаемый газовым упором, я прикрыл. Не стал захлопывать — мало ли что. Сел в кабину. Скрипнуло сиденье.

Ключ в замке. Левая рука потянулась к стартеру и повернула его. Неудобно ни хрена!

Щелчок реле. Индикаторы загорелись. Температурная лампа горит красным, датчик давления масла жёлтый, всё остальное мёртвое. Нормально для разбитой машины.

Стартер.

Двигатель чихнул, кашлянул, провернулся раз, другой и вдруг схватился с хриплым рёвом, от которого задрожал весь кузов. Обороты взлетели, прыгнули выше нормы, потом упали и выровнялись на холостых. Мотор тарахтел неровно, с перебоями, с каким-то металлическим призвуком, но тарахтел. Работал.

Я положил левую руку на руль и сидел так несколько секунд, слушая, как стучат цилиндры, как вибрирует рулевая колонка, как где-то под капотом что-то тихонько позвякивает.

Работает. Плохо, криво, на соплях и честном слове, но работает.

Я включил первую передачу. Сцепление схватило грубо, машина дёрнулась всем корпусом, и я услышал, как в кузове что-то тяжело сместилось с глухим мясистым шлепком. Дал газ.

Мотор взвыл. Обороты подскочили, выхлоп захаркал сизым дымом. Кузов задрожал.

А пикап не двигался.

Колёса молотили по грязи, выбрасывая из-под себя рыжие комья глины и ошмётки прелой листвы. Машина ревела, дёргалась, вибрировала, но стояла на месте, как привязанная. Я чувствовал, как задний мост работает, а крутящий момент передаётся на колёса, как резина срывается с грунта и проскальзывает.

Нагрузка слишком большая. Пикап просто не может сдвинуться.

Посмотрел в зеркало заднего вида.

И увидел проблему.

В кузове лежала туша раптора.

Твою мать. Забыл про пассажира.

Заглушил двигатель. Вылез из кабины. Обошёл машину и встал у заднего борта, глядя на мёртвую самку ютараптора, которая возлежала в кузове пикапа с грацией дохлого бегемота.

Её голова свешивалась через задний борт, пасть приоткрылась, и длинный язык вывалился набок. Замёрзшие от хладагента глаза побелели и помутнели, превратившись в два слепых бельма. Туша уже начала вонять, но не сильно, жара ещё не успела сделать своё дело, но сладковатый душок разложения уже пробивался сквозь запахи крови и мускуса.

Красавица. Тонна с лишним романтики.

— Придётся оставить, — сказал я. — Не вытянет боливар двоих.

— Рада, что ты встал на путь исправления, — голос Евы зазвучал с той лёгкой наставительностью, которая бывает у учительницы, чей двоечник наконец написал контрольную на тройку. — Закон нужно соблюдать. И чем меньше у тебя проблем с грузом, тем спокойнее будет на КПП «Востока-4». Инспекторы там довольно дотошные.

— Ага, — хмыкнул я. — Всё только из-за закона.

Железы я уже забрал, они лежали в рюкзаке, аккуратно упакованные в герметичные пакеты и спрятанные под слоем электроники и батарей. Сама туша стоила денег, хороших денег, если знать, кому продать и как разделать. Шкура, кости, когти, мясо. Всё это имело цену.

Но тащить тонну контрабанды через КПП на разбитом пикапе с пробитым радиатором, одной рукой и околонулевой репутацией в системе «РосКосмоНедра» было бы не просто глупо, а самоубийственно глупо.

Мир новый, правила до конца не ясны, и пока я не разберусь, что тут можно, а что нельзя, лучше не рисковать. Железы уже достаточный риск.

Теперь вопрос практический: как скинуть эту тушу из кузова?

Тысячу двести кило одной рукой я не сдвину, даже в «Тракторе». Толкать бесполезно, тащить не за что, перекатывать некуда. Нужна механика.

Я забрался на борт кузова, подтянувшись левой рукой и закинув ногу. Перевалился через край и оказался рядом с тушей, которая занимала почти всё пространство. Запах здесь был ощутимо гуще, кровь, мускус и начинающееся разложение слились в плотный коктейль, от которого першило в горле.

Возле переднего борта, прикрученная к раме болтами, стояла лебёдка. Маленькая, электрическая, с барабаном, на который был намотан стальной трос.

Типовое оборудование для грузовых операций. С помощью неё Бизон и Миха затаскивали тушу в кузов.

Я обошёл стойку «Корда», пригнувшись под стволом, погладив пальцами вороненый металл.

Пульт управления висел на проводе, прибитом скобами к борту. Две кнопки: вперёд и реверс.

Я нажал реверс. Барабан загудел, трос ослаб и провис. Крюк на его конце лежал на полу кузова, частично придавленный тушей.

Хорошо. Теперь нужен якорь.

Спрыгнул обратно на землю и огляделся. В десяти метрах от дороги стояло дерево. Не из гигантов, но вполне солидное, с обхватом ствола метра полтора, увешанное лианами и поросшее мхом. Выдержит.

В кузове, среди хлама, нашёлся буксировочный трос. Нейлоновый, оранжевый, с петлями на концах, метров шесть длиной. Я вытащил его одной рукой, перекинул через плечо и пошёл к дереву.

Вязать узлы одной рукой я уже немного наловчился за последний час. Обернул трос вокруг ствола, продел конец через петлю и затянул, упираясь ногой в корень для рычага. Узел получился грубым, но крепким.

Вернулся к кузову. Второй конец троса нужно было закрепить на туше. Голова раптора свисала через задний борт, и шея была самым удобным местом для крепления. Я обвязал трос вокруг основания черепа, там, где толстые мышцы переходили в шейные позвонки, и затянул петлю.

Чешуя скрипнула под нейлоном. Мёртвые белёсые глаза смотрели в никуда.

Теперь идея была простой: я еду вперёд, трос натягивается между деревом и тушей, машина тянет кузов из-под мёртвого груза, а раптор остаётся, удержанный якорем. Физика первого курса.

Сел в кабину. Завёл мотор, он схватился быстрее, чем в прошлый раз, будто запомнил, что от него хотят. Включил первую передачу. Отпустил сцепление.

Пикап пополз вперёд. Медленно, натужно, переваливаясь на неровностях. Я чувствовал через руль, как задние колёса цепляются за грунт и тянут.

Трос натянулся. Я видел это в зеркале заднего вида: оранжевая полоса нейлона вытянулась в струну между деревом и тушей. Раптор дёрнулся в кузове, сдвинулся на полметра к заднему борту.

Больше газа. Мотор взвыл. Колёса забуксовали, нашли сцепление, снова забуксовали.

Туша ползла по кузову с тяжёлым скрежетом когтей по металлу, вздрагивая и подрагивая, как будто в ней ещё оставалось что-то живое. Звук был мерзкий, скрежещущий, от которого сводило зубы.

И вдруг машина встала.

Мотор ревел, колёса рыли землю, выбрасывая грязь веером из-под задних крыльев. Но пикап не двигался ни на миллиметр. Трос гудел от натяжения, вибрируя, как басовая струна.

Туша застряла.

— Да ёп твою мать! — я ударил кулаком по рулю с такой силой, что пластиковая накладка треснула. — Я отсюда уеду вообще или нет⁈

Заглушил мотор. Тишина навалилась сразу, оглушительная после рёва двигателя. Только птицы кричали в кронах, и где-то далеко, очень далеко, ревело что-то большое.

Вылез из кабины. Хлопнул дверью так, что кузов загудел.

Солнце уже ощутимо сползло к горизонту. Тени деревьев вытянулись через просеку длинными косыми полосами, и свет стал гуще, теплее, с тем медовым оттенком, который бывает за час до заката. Красиво. Если бы у меня было время любоваться.

Подошёл к кузову. Посмотрел.

Увидел проблему сразу.

Раптор зацепился левым бедром за рваный край борта. Металл, разорванный при ударе о дерево, загнулся внутрь острым зубцом и вошёл в мягкие ткани бедра, как крюк. Трос тянул тушу назад, дерево держало, но этот проклятый зубец не пускал. Туша висела, заклиненная между двумя силами.

— Да что ж такое, — процедил я сквозь зубы. — С одной рукой тут как на инвалидном аттракционе.

Нужно было либо отогнуть край борта, либо срезать кусок туши, чтобы освободить зацеп. Для первого требовался рычаг. Для второго нож и крепкий желудок. Я предпочитал первое. Не люблю кровь.

Подтянулся на борт левой рукой, закатился внутрь. Среди хлама в кузове нашёлся хайджек, реечный домкрат высотой мне по грудь. Тяжёлый, килограммов двенадцать, из тех инструментов, которые одинаково хорошо подходят для подъёма машины и для убийства человека.

Потом вспомнил про монтировку. Ту самую, которой вскрывал капот. Чтобы подсунуть хайджек под тушу, нужно ее сначала приподнять.

Пошёл за ней.

Обогнул пикап. Монтировка лежала на земле возле переднего колеса, там, где я её бросил.

Наклонился, чтобы поднять.

И в этот момент кусты на обочине зашевелились.

Реакция сработала раньше сознания. Монтировка полетела на землю, левая рука дёрнулась к автомату, который висел на шее поперёк груди. Опустил лапку предохранителя. Пальцы легли на цевье, повернул ствол.

Приклад упёрся в левое плечо, ремень туго натянулся, частично заменяя недостающую руку. Скользнул к рукояти, схватил. Палец на спусковом крючке. Всё это заняло полторы секунды, может, две. Медленнее, чем с двумя руками. Но достаточно быстро.

— Кто⁈

Ствол автомата смотрел в кусты. Палец на спусковом крючке. Сердце «Трактора» ускорилось, перейдя с холостого хода на рабочий ритм.

Кусты продолжали шевелиться. Листья ходили ходуном, ветки покачивались, и я слышал шорох мелких лап по подстилке.

— Спокойно, — голос Евы прозвучал ровно, с профессиональной невозмутимостью диспетчера, который видит на радаре что-то мелкое и неинтересное. — Живая сигнатура. Масса около пятнадцати килограммов. Угрозы не представляет.

Листья раздвинулись.

Из кустов вылетел троодон. Мой троодон, тот самый, которого я кормил вяленым мясом и отпускал на волю час назад. Он не вышел, а именно вылетел, на полной скорости, перебирая двумя лапами так быстро, что они сливались в зеленоватое мельтешение. И врезался мне в ноги.

Буквально. Вжался всем телом в мои голени, обхватил лапами щиколотку, спрятал голову за моим коленом. Хвост обвился вокруг моей ноги, как удав вокруг ветки. И замер.

Я опустил ствол.

— Ну ты чего, малой? — сказал я, глядя на прижавшееся к моим ногам существо. — Я ж тебя отпустил. Забыл что-то?

Он дрожал. Мелкой, частой дрожью, которая передавалась через его тело в мои ноги. Чешуя вибрировала, хвост подёргивался. Глаза были огромными, зрачки расширены до предела, так что янтарная радужка превратилась в тонкое золотое кольцо вокруг чёрной бездны.

— Судя по биометрии, у него паническая атака, — голос Евы изменился. В нём появилось что-то непривычное, может, тревога, может, сочувствие. У программы не должно быть ни того, ни другого, но я уже перестал удивляться. — Пульс двести. Уровень кортизола зашкаливает. Кучер, ему страшно.

Я присел на корточки, не убирая руку с автомата. Троодон тут же перебрался ко мне на колени и сунул голову мне под мышку, туда, где примотанная правая рука создавала подобие укрытия.

Его холодный нос ткнулся в мою грудь, и я почувствовал через ткань, как колотится его маленькое сердце. Быстро-быстро-быстро, как швейная машинка.

— Страшно? — повторил я. — Кому тут может быть…

Треск.

Из тех же кустов, откуда выбежал троодон. Только этот звук не имел ничего общего с шорохом мелких лап по листве. Это был тяжёлый, ломающий хруст, с которым что-то массивное продиралось сквозь подлесок, не разбирая дороги. Ветки лопались, как сухие кости. Куст, из которого секунду назад выскочил троодон, разлетелся в стороны, будто по нему врезали бульдозером.

На просеку выпрыгнула тварь.

Приземистая, широкая, на мощных полусогнутых лапах, она стояла в пяти метрах от меня и заполняла собой пространство, как заполняет его танк на узкой улице. Тело покрывала грубая бугристая чешуя грязно-болотного цвета, похожая на кору старого дерева.

Морда была длинной, плоской и широкой, крокодилья морда на мускулистом звериным теле, с рядами конических зубов, торчащих из-под верхней губы даже при закрытой пасти. Глаза маленькие, глубоко посаженные, с вертикальными зрачками, которые смотрели на меня с тупой, голодной сосредоточенностью.

[ОБНАРУЖЕНА БИОЛОГИЧЕСКАЯ УГРОЗА]

[КЛАССИФИКАЦИЯ: КАПРОЗУХ, ПОДВИД «НАЗЕМНЫЙ»]

[МАССА: ~800 КГ]

[УРОВЕНЬ ОПАСНОСТИ: ВЫСОКИЙ]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ИЗБЕГАТЬ КОНТАКТА]

Тварь увидела троодона у моих ног. Потом перевела взгляд на меня. Пасть медленно раскрылась, обнажив десятки зубов в два ряда, и из горла вырвалось шипение, низкое и вибрирующее, от которого воздух вокруг загустел. Так шипит масло на раскалённой сковороде. Только сковорода весила восемьсот кило и очень хотела жрать.

Троодон вжался в меня так, что я почувствовал каждую его косточку.

Я стоял на коленях, с автоматом в одной руке, с примотанной мёртвой второй, а за моими ногами прятался пятнадцатикилограммовый динозаврик, который выбрал меня в качестве последней надежды.

— И как избежать контакта, если он прямо напротив? — усмехнулся я, сплюнув в траву.

Глава 9

Капрозух припал к земле.

Задние лапы подобрались, мощные бёдра напряглись, и по мускулистому телу прошла волна, как по сжимаемой пружине. Я видел, как чешуя на загривке встала дыбом, как когти впились в грунт, ища опору для толчка. Глаза твари были прикованы к троодону, прижавшемуся к моим ногам.

Она гналась за ним. А я был просто помехой между хищником и добычей.

Теоретически я мог выстрелить прямо сейчас одной рукой, по цели в пяти метрах. Практически это означало бы стрелять из АК-105 в прыгающую восьмисоткилограммовую тушу, которая находится на одной линии с пятнадцатикилограммовым зверёнышем у моих ног.

Пуля 5.45 на таком расстоянии прошивает мягкие ткани насквозь. Пройдёт через капрозуха и вряд ли хоть сколько-то причинит ему вреда, даже выпусти я в нее всю обойму.

Нет. Эти патроны не для него.

Капрозух качнулся вперёд. Вот-вот прыгнет.

Я сделал пируэт ногой назад и вниз. Резкий толчок внутренней стороной стопы, как подсекают мяч. Подошва уперлась в бок троодона, мягко. А как только троодон лег на стопу, то буквально кинул его, и зверёныш полетел под днище пикапа, кувыркаясь в грязи.

— Брысь! — велел я.

Увидев это, капрозух прыгнул.

Восемьсот килограммов мышц и чешуи оторвались от земли с неожиданной для такой массы лёгкостью. Тварь пролетела расстояние между нами одним длинным прыжком, и разинутая пасть щёлкнула в том месте, где секунду назад были мои ноги.

Меня там уже не было.

Рывок влево, к кузову. Левая рука вцепилась в верхний край борта, пальцы «Трактора» впились в металл, оставляя грязные следы.

Подтягиваться одной рукой было удовольствием ниже среднего. Мышцы левого плеча взвыли, суставы хрустнули, и на секунду мне показалось, что рука просто оторвётся. Но я закинул ногу на борт и перевалился через край, приземлившись возле туши мёртвого раптора, которая всё ещё занимала половину кузова.

Капрозух врезался мордой в борт и колесо. Удар прошёл через весь кузов, машина качнулась, подвеска заскрежетала, и я почувствовал, как из-под ног уходит опора, будто стою на палубе во время шторма.

Тварь отскочила, мотнула головой, из пасти полетели длинные нити слюны. Оглушённая ударом, но злая.

КОРД!

Пулемёт стоял на вертлюге в передней части кузова, за кабиной. Крупнокалиберный, тяжёлый, с длинным ребристым стволом и массивным затвором.

Я бросился к нему, перепрыгивая через хвост мёртвой самки. Упал на колени перед станком, и руки, точнее, одна рука, легла на рукоятку.

Ствол смотрел в другую сторону.

Двенадцать и семь десятых миллиметра калибр. Станина полуржавая, вертлюг тугой, смазки на нём не было, наверное, с момента установки. Долбаный Бизон нихрена не следил за состоянием оружия. Браконьеры хреновы.

Развернуть эту дуру одной левой рукой быстро я не мог. Да даже двумя был бы тот еще квест.

Капрозух тем временем пришёл в себя. Обошёл машину сбоку и встал на задние лапы, передними упёршись в борт. Когти заскребли по металлу, оставляя глубокие параллельные борозды. Он пытался залезть. Восемьсот кило мяса с крокодильей мордой пытались забраться ко мне в кузов.

Похоже он теперь целился на мертвую тушу раптора. Эта цель была явно попритягательне костлявого троодона.

Времени не было.

Я навалился левым плечом на приклад «Корда» и толкнул. Всем весом «Трактора», сто пятьдесят килограммов против ржавого вертлюга. Металл заскрежетал, застонал. Ствол пошёл вниз и влево, медленно, с сопротивлением, проворачиваясь на заржавленной оси. Ещё навались. Ещё.

Над краем борта появилась морда капрозуха. Плоская, широкая, с раскрытой пастью, из которой несло гнилым мясом и болотной тиной. Маленькие глазки уставились на меня. Передние лапы перехватились за край борта, и тварь начала подтягиваться внутрь, скрежеща когтями по металлу.

Ствол «Корда» смотрел ей в лоб. Четыре метра. Может, чуть больше.

Левая рука сжала гашетку.

Грохот ударил по ушам, как кувалда. Вспышка дульного пламени осветила морду капрозуха жёлто-белым светом, и я увидел, как первая пуля вошла в переносицу, как череп лопнул изнутри, как содержимое брызнуло веером, забрызгав мне руку и всё вокруг. Вторая пуля попала чуть ниже, в верхнюю челюсть, и разнесла её в крошево из костей и зубов. Третья ушла в шею, четвёртая куда-то в пустоту, потому что цели уже не было.

Обезглавленное тело капрозуха рухнуло назад с борта. Я услышал тяжёлый, мокрый удар о землю и хруст ломающихся веток.

Палец соскочил с гашетки.

Тишина.

Вернее, не тишина. Звон. Плотный, высокий, пронзительный звон в обоих ушах, который забивал все остальные звуки, как снег забивает следы. Четыре выстрела из «Корда» в закрытом пространстве кузова, без наушников, и берушей, с небольшого расстояния от дула. Мои барабанные перепонки сейчас проклинали тот день, когда я появился на свет.

Это тело не привыкло к такому и выдало сразу ворох защитных реакций.

Я сидел на коленях перед пулемётом и тяжело дышал. Сердце «Трактора» колотилось со скоростью, которую я до этого момента не считал возможной. Руки, то есть рука, левая, тряслась мелкой дрожью, адреналин выгорал из крови и оставлял после себя ватную слабость.

На лице подсыхала чужая кровь. Густая, тёмная, с запахом, от которого к горлу подкатывала тошнота. Болотная вонь, медь и что-то ещё, тухлое, рептильное, не похожее ни на что, с чем я сталкивался раньше.

[УГРОЗА НЕЙТРАЛИЗОВАНА]

[КЛАССИФИКАЦИЯ: КАПРОЗУХ, ПОДВИД «НАЗЕМНЫЙ»]

[МАССА: ~800 КГ]

[ДОСТИЖЕНИЕ РАЗБЛОКИРОВАНО: «ОХОТНИК НА ОХОТНИКА»]

[НАГРАДА: +75 К РЕПУТАЦИИ]

Я смахнул уведомления жестом.

Потом вытер лицо рукавом. Рукав стал ещё грязнее, а лицо чище не стало, но хотя бы глаза не щипало. Поднялся с колен, придерживаясь за станок пулемёта. Ноги держали, хотя и не так твёрдо, как хотелось бы.

Спрыгнул с борта на землю. Удар отдался в коленях и пошёл вверх по позвоночнику.

Капрозух лежал в метре от машины, на боку, в луже собственной крови, которая уже впитывалась в рыжую глину. Головы, по сути, не было.

Я подошёл и пнул тушу в бок. Сильно, с оттяжкой. Тело вздрогнуло и осталось неподвижным. Мёртвое. Окончательно, бесповоротно мёртвое.

Хорошо.

Из-под пикапа показался нос. Потом глаза. Два янтарных блюдца, расширенных от ужаса, осторожно выглядывали из-за переднего колеса. Троодон лежал на животе, распластавшись в грязи, и разглядывал меня с выражением существа, которое не до конца уверено, что мир вокруг безопасен.

Я присел на корточки и махнул ему рукой:

— Всё, отбой. Ты его победил. Теперь вали в лес, пока цел. Я тебе не нянька.

Он не ушёл. Вылез из-под машины целиком, отряхнулся, разбрызгав грязь во все стороны, подбежал ко мне и ткнулся боком в мою голень. Потом потёрся, как кот, проведя всем телом от колена до щиколотки, и издал тихий курлыкающий звук, что-то среднее между воркованием голубя и мурлыканьем.

— Поздравляю, — голос Евы был полон той особенной интонации, с которой люди сообщают новости, от которых ты не в восторге. — Усыновление завершено. Ты его спас, покормил, защитил от хищника. По всем параметрам его нейрохимии ты теперь его вожак. Или мама. Или и то и другое. Биология троодонов не делает особых различий.

— Охренеть радость, — буркнул я.

Троодон посмотрел на меня снизу вверх. В глазах уже не было паники. Было что-то совсем другое. Преданность, что ли. Или привязанность. Или просто голод, а я был тем, кто в прошлый раз дал мяса.

Я сделал шаг к машине. Троодон побежал следом. Я остановился. Он остановился. Я пошёл обратно. Он развернулся и потрусил рядом, заглядывая мне в лицо с собачьей готовностью.

— Ладно, — сказал я. — Хрен с тобой. Полезай в машину, раз такой смелый.

Подхватил его левой рукой за шкирку. Троодон среагировал мгновенно: поджал лапки, прижал хвост к животу и обмяк, повиснув в моей хватке с видом существа, для которого эта процедура абсолютно естественна. Как котёнка, которого мать таскает за загривок.

Я закинул его через открытую дверь кабины на пассажирское сиденье. Он приземлился на канистры с водой, соскользнул между ними и устроился на сиденье, свернувшись в тугой клубок. Посмотрел на меня. Моргнул. Вроде как «ну и чего мы ждём?».

— Шнурок, — сказал я.

— Что? — переспросила Ева.

— Его зовут Шнурок. Потому что путается под ногами.

— Вносить в реестр?

— Вноси, — кивнул я и обошёл машину.

Мотор тарахтел на холостых, подрагивая и постукивая. Я забыл его заглушить перед стрельбой, и он честно отработал всё это время, пережигая воду в радиаторе и нагреваясь. Температурная стрелка на приборке, которую я видел через лобовое стекло, уже подползала к красной зоне.

Нужно было торопиться. Но сначала стоило закончить начатое.

Туша раптора всё ещё висела на краю кузова, удерживаемая тросом, привязанным к дереву. Бедро зацеплено за рваный край борта, трос натянут до звона. Всё осталось как было до появления капрозуха.

Я быстро залез обратно в кузов, сунул «хай-джек» под мертвую плоть и освободил пикап из капкана. Вот рапторы… даже дохлые столько хлопот доставляют.

Сел за руль. Шнурок посмотрел на меня с пассажирского сиденья, потом перевёл взгляд на приборную панель и вытаращил глаза, разглядывая мигающие лампочки с детским любопытством, которое было бы смешным, если бы у меня было время смеяться.

— Сиди и не трогай ничего, — сказал я ему.

Он наклонил голову набок, будто обдумывая мою просьбу.

Включил первую. Плавно отпустил сцепление. Пикап тронулся, натужно, рывками, колёса цеплялись за грунт и проскальзывали.

Трос натянулся. Я видел в зеркало, как оранжевый нейлон вытягивается в струну между деревом и шеей раптора. Туша поползла назад, заскрежетав когтями по металлу. Звук прошёл по нервам, как ногтём по стеклу.

Газ. Ещё газ. Колёса зарылись, нашли твёрдый грунт, вцепились.

Рывок. Короткий, жёсткий, от которого моя голова мотнулась назад. Шнурок слетел с сиденья и шлёпнулся на коврик, возмущённо пискнув.

Машина подпрыгнула, освободившись от веса. Подвеска лязгнула, кузов качнулся вверх, и я почувствовал, как пикап стал легче, послушнее. В зеркале заднего вида я увидел, как туша раптора лежит на земле посреди просеки, наполовину на следах от шин, наполовину в кустах, а трос провисает между ней и деревом.

Готово. Боливар свободен.

Затормозил.

— Ева, ставь точку на карте. Назови «Склад». Время зафиксируй. Нам нужно знать, где мы оставили столько добра.

— Зафиксировала, — ответила она. — Но, Кучер, при температуре плюс тридцать мягкие ткани сгниют за сутки. Максимум двое.

— Мясо сгниёт, зубы и когти останутся, — сказал я. — Это деньги. А деньги мне нужны. Будет время, наведаемся.

— Я бы ещё добавила шкуру, — Ева помедлила. — Шкура ютараптора в хорошем состоянии стоит от пяти до двенадцати тысяч кредитов, в зависимости от качества и площади. Правда, снять её с туши нужно в ближайшие часов шесть, потом начнётся ферментация и материал потеряет товарный вид.

— Шесть часов, — я посмотрел на закатное солнце, которое уже касалось верхушек деревьев. — Точно не успеем.

Вылез из кабины. Подошёл к дереву, отвязал буксировочный трос. Одной рукой смотать шестиметровый нейлоновый трос оказалось ещё одним из тех занятий, которые заставляют по-новому оценить наличие двух рук у здорового человека.

Я наматывал его на согнутый локоть левой руки, зажимая конец зубами, и получалась кривая, рыхлая бухта, которая больше напоминала гнездо пьяного аиста. Забросил её в кузов и вернулся к раптору. Снял лебедку теперь с него.

Кинул туда же в кузов и подошел к капоту.

Расширительный бачок был полупустой. За время стрельбы и возни с тушей вода наполовину ушла через дырявый радиатор и частично испарилась с горячего блока. Под машиной натекла внушительная лужа, в которой отражалось закатное небо.

Я взял канистру из кабины. Осторожно отвернул крышку бачка, придерживая её через тряпку, потому что металл был раскалён. Из горловины ударил столб горячего пара, я отдёрнул руку и подождал, пока давление выровняется. Потом начал лить воду.

Она зашипела, попав на горячий металл, и облако пара окутало моторный отсек. Запах ржавчины, нагретого антифриза и кипящей воды смешался в тяжёлый удушливый коктейль. Я заливал медленно, тонкой струйкой, чтобы не создавать термический шок.

Лишь бы блок не треснул. Хотя нет, это чугунина, китайская, грубая, должна выдержать. Китайцы, при всех их грехах, умели делать вещи, которые переживают любое обращение.

Бачок наполнился до метки. Вода тут же начала уходить, капая из-под радиатора. Часы тикали. Каждая минута стоянки стоила мне пол-литра. Утрирую, но все же.

Я попытался захлопнуть капот. Опустил его, надавил, замок щёлкнул и тут же отскочил обратно. Механизм деформировался при ударе, язычок не цеплялся за скобу. Капот подпрыгнул и замер в полуоткрытом положении, покачиваясь на сломанном упоре.

Теперь ты решил не закрываться. Ну отлично.

Если ехать так, на первой же кочке он откинется вверх, закроет обзор и, вполне вероятно, разобьёт лобовое стекло. Приятная перспектива.

Кусок проволоки. Опять проволоки. Я уже начинал подозревать, что на Терра-Прайм проволока была самым ценным лутом. Ценнее мне еще ничего не попадалось. От желез рапторов толку никакого. Только воняют в рюкзаке.

Достал остатки мотка из кармана разгрузки. Проволоки оставалось метра полтора, может, два. Я продел один конец через щель в решётке радиатора, вывел наверх, перекинул через край капота и затянул за выступ на передней кромке. Скрутил концы пальцами левой руки, обмотал для надёжности, загнул острые кончики, чтобы не торчали.

Капот сидел. Не идеально, с щелью в два пальца, из которой поднимался горячий воздух, но сидел. На ходу не откроется. По крайней мере, не должен.

Я выпрямился и посмотрел на свою работу.

Пикап со смятым передком, привязанным проволокой капотом, забрызганным кровью кузовом и пулемётом на вертлюге выглядел как экспонат из музея постапокалиптического искусства. В кабине на пассажирском сиденье, между канистрами с водой, сидел пятнадцатикилограммовый троодон и смотрел на меня через потрескавшееся лобовое стекло.

— Ева, — сказал я. — Сколько до «Востока-4»?

— Девять и три десятых километра. Стрелка температуры на приборке мигает. У тебя мало времени, Кучер.

— У меня его вообще нет, — я закинул все свои вещи и сел в кабину. Повернул ключ.

Шнурок сидеть спокойно не умел. Имя ему очень подходило в этом плане.

Пока я заводил двигатель, он успел соскользнуть с сиденья, забраться обратно, обнюхать канистры, попробовать на зуб ручку переключения передач и вцепиться когтями в дерматин пассажирского сиденья, оставив на нём четыре параллельные борозды.

После чего потянулся к моему рюкзаку с железами раптора.

— Не грызи казённое имущество, — сказал я, отдёргивая его морду от лямок, которые он начал сосредоточенно обгрызать. — Нам ещё это барахло сдавать.

Шнурок посмотрел на меня, наклонив голову набок. Мигнул третьим веком, полупрозрачной плёнкой, которая прошла по глазу слева направо и обратно, придав и без того инопланетной морде совсем уж потустороннее выражение. Потом снова вцепился в ручку.

Длинный, тощий, вертлявый. Шнурок и есть Шнурок.

Я тронулся с места. Левая рука на руле, пальцы перехватывают обод при каждом повороте, потому что с одной рукой рулить можно, но неудобно. На прямых участках ещё терпимо, а вот на поворотах приходилось перехватывать и доворачивать, перехватывать и доворачивать, и каждый такой манёвр стоил драгоценных секунд.

Правая рука, примотанная к туловищу, молчала. Мёртвая, бесчувственная. Но на краю сознания, где-то в области правого плеча, пульсировало странное ощущение, которое не было ни болью, ни покалыванием, а чем-то средним.

Фантомное эхо конечности, которая физически на месте, но нейрологически отсутствует. Тело помнило, что рука есть. Мозг настаивал, что она должна работать. А она просто висела мёртвым грузом, и этот разрыв между ожиданием и реальностью порождал тупую, ноющую тоску в плече.

— Поторопись, — голос Евы прозвучал с непривычной серьёзностью. — Закат через семь минут.

— Успеваем, — я посмотрел на небо через разбитое лобовое стекло. Солнце висело низко, но ещё достаточно высоко, чтобы джунгли по обеим сторонам просеки были залиты густым медовым светом. — Ещё светло.

— Тут не как дома, — сказала Ева. — Увидишь.

Просека шла относительно прямо, по вырубленному в джунглях коридору шириной метров в пять. Но вскоре мы выехали на основную дорогу. Тут уже было не до осторожности — так быстрее доберемся до цивилизации.

Грунтовка была разбита колёсами тяжёлой техники, колеи глубокие, заполненные рыжей жижей. Пикап качался на них, как лодка на волнах, и каждый провал отзывался лязгом в разбитой подвеске.

По обеим сторонам дороги стеной стояли деревья. Стволы, толщиной с гаражные ворота, уходили вверх и терялись в зелёной каше крон, из которой свисали лианы и гроздья чего-то, похожего на мох, только крупнее и мясистее. Между стволами стелился подлесок из папоротников, кустарника и какой-то ползучей растительности, которая затягивала всё, до чего могла дотянуться.

Мир за пределами просеки был густым, плотным и абсолютно непроницаемым для взгляда дальше десяти метров. Идеальное место для засады. Любой засады, хоть человеческой, хоть звериной.

Я старался не думать об этом и сосредоточиться на дороге.

Солнце коснулось верхушек деревьев. Я видел это краем глаза, через боковое окно, огромный оранжевый диск, проваливающийся за зубчатую линию крон. Красиво. На Земле такой закат длился бы ещё полчаса, растягиваясь в долгие сумерки, в которых можно гулять, фотографировать и пить вино на веранде.

Здесь всё произошло иначе.

Свет не потускнел. Он выключился.

Я не нашёл другого слова для этого. Одну минуту вокруг было светло, джунгли горели в закатных лучах, тени были длинными, но мягкими, и всё имело тот тёплый золотистый оттенок, который фотографы называют «золотым часом». А через минуту, буквально через шестьдесят секунд, стало темно.

Небо за это время прошло цветовую гамму, которая на Земле растянулась бы на час. Голубое стало фиолетовым, фиолетовое стало багровым, багровое стало чёрным. Тени не удлинялись, они просто прыгнули из длинных в бесконечные и слились с темнотой. Солнце не село, оно нырнуло, как камень в воду, и сверху за ним сомкнулась чернота.

Через пять минут после того, как Ева сказала «увидишь», вокруг было хоть глаз выколи.

— Охренеть, — сказал я. — Будто рубильник дёрнули.

— Атмосфера Терра-Прайм плотнее земной, — пояснила Ева. — Больше кислорода, больше взвешенных частиц, толще озоновый слой. Солнечный свет преломляется иначе. Сумерек здесь практически нет. День заканчивается, и через несколько минут наступает полная ночь.

— Могла бы предупредить заранее.

— Я предупредила. Ты сказал «успеваем».

Я включил фары. Вернее, фару. Левая работала, выбрасывая перед машиной конус мутного жёлтого света, который выхватывал из темноты кусок разбитой грунтовки и стену зелени по сторонам. Правая была разбита при ударе, от неё остался только пустой глазок с торчащими проводами.

Одноглазый пикап ковылял по ночным джунглям, освещая дорогу наполовину. Левая сторона была видна метров на двадцать вперёд, правая тонула в абсолютной черноте.

И в этой черноте начало происходить кое-что интересное.

Сначала загорелись грибы. На стволах деревьев, по обеим сторонам просеки, вспыхнули пятна холодного синего свечения. Крупные, размером с тарелку, расположенные кучками по три-четыре штуки, они светились ровным, немигающим светом, который придавал стволам вид фантастических колонн в каком-то подземном храме. Свечение было тусклым, но в полной темноте казалось ярким, почти электрическим.

Потом появились светлячки. Только «светлячки» было слишком нежным словом для того, что я увидел. «Светлища»! Из подлеска поднимались зелёные огоньки размером с кулак взрослого мужчины, мерцающие и пульсирующие в медленном ритме.

Так и хотелось крикнуть: «Вызывайте экзорциста!».

Они двигались плавно, хаотично, на разной высоте, от земли до крон, и их становилось всё больше, пока джунгли по обеим сторонам просеки не превратились в светящийся зелёно-синий коридор, похожий на декорацию к фильму, в котором бюджет на спецэффекты был больше, чем на сценарий.

Красиво. Зловеще. И совершенно непригодно для ориентации на дороге.

Я сбросил скорость. Видимость была паршивой даже с фарой, а без неё стала бы нулевой. Дорога, и без того разбитая, в темноте превратилась в полосу препятствий. Колеи, камни, корни деревьев, переползающие через грунтовку, и ямы, заполненные водой, которые в свете фары казались просто лужами, а на деле оказывались провалами по колено.

Машину трясло. Одной рукой держать руль на ухабах было мучением. Каждый удар подвески отзывался рывком в запястье, руль вырывался, пикап швыряло из стороны в сторону, и мне приходилось бороться с ним, перехватывая обод и доворачивая, перехватывая и доворачивая.

— Еду наощупь, — пробормотал я, объезжая очередной корень, торчащий из грунтовки горбом. — Навигатор у меня теперь в заднице.

Шнурок вёл себя странно.

Он перестал ёрзать и грызть салон. Встал на сиденье задними лапами, передние поставил на приборку, вытянул шею к лобовому стеклу. Ну, штурман, еп твою мать. Ни дать, ни взять.

Хотя видел-то он явно лучше меня. Научить бы его говорить — дорогу бы показы… Рассказывал! Конечно, рассказывал.

Ночной воздух, горячий и влажный, бил в кабину, принося запахи гниющей листвы, мускуса и чего-то цветочного, тошнотворно сладкого.

Шнурок смотрел в темноту. Туда, куда не доставал свет фары. В правую слепую зону, где джунгли были просто чёрной стеной.

И шипел.

Тихое горловое шипение, непрерывное, вибрирующее. Мелкие перья на его загривке, которые я раньше принимал за чешую, поднялись дыбом, образовав тёмный гребень вдоль хребта. Хвост напрягся, застыл горизонтально. Всё тело превратилось в натянутую струну, направленную в одну точку.

Он что-то видел. Или чуял. Что-то, чего не видел и не чуял я.

— Что там? — спросил я вполголоса, будто он мог ответить. — Апексы? Или яма?

Шнурок не ответил. Продолжал шипеть, не отрывая взгляда от темноты.

— Ева?

— Сенсоры «Трактора» фиксируют множественные тепловые сигнатуры в радиусе ста метров, — ответила она. — Лес ночью живой, Кучер. Всё, что спало днём, проснулось. Конкретную угрозу не идентифицирую, но рекомендую не останавливаться.

Не собирался.

Стрелка температуры подрагивала у красной зоны. Мотор тарахтел неровно, с перебоями, и в его голосе появилась новая нота, тонкий свистящий призвук, который говорил о перегреве. Вода в системе заканчивалась.

У меня оставалась одна канистра в кабине и ещё одна на полу под ногами Шнурка, который периодически наступал на неё лапой и с недоумением отдёргивал.

Километры ползли. Три. Четыре. Пять. Спидометр показывал двадцать, иногда пятнадцать, на особо разбитых участках десять. Я считал в уме: пять километров за пятнадцать минут, ещё столько же осталось, итого ещё пятнадцать минут. Мотор выдержит. Должен выдержать.

Восьмой километр.

В свете единственной фары что-то блеснуло впереди. Я прищурился, пытаясь разобрать. Что-то поперёк дороги. Большое, горизонтальное, перегораживающее просеку от края до края.

Дерево?

Я начал тормозить, и в этот момент увидел что-то блестящее

Это не природа. Это люди.

Мысль не успела оформиться до конца.

Вспышка.

Слева и справа от дороги одновременно ударили прожектора. Мощные, направленные, бьющие через кусты и стволы деревьев прямо в лобовое, которого не было, прямо мне в глаза. Белый свет заполнил кабину, выжигая всё, ослепляя мгновенно и полностью. Я зажмурился, но было поздно, на сетчатке уже горели зелёные пятна.

Левая нога ударила по тормозу. Чистый армейский рефлекс, который сработал раньше любой мысли. Колёса заблокировались, машину понесло юзом по грязи, кузов повело вправо, и я почувствовал, как задние колёса теряют сцепление и пикап начинает разворачиваться боком.

Очередь.

Короткая, на три-четыре патрона. Звук сухой, резкий, отчётливый, калибр мелкий, автоматный, пятёрка или семёрка. Пули ударили в капот, и я услышал частый металлический стук, как будто кто-то быстро простучал по жестянке костяшками пальцев. Искры брызнули в темноте, высвечивая дырки в капоте.

Вторая очередь. Длиннее. Пули прошли по остаткам лобового стекла, и то, что ещё держалось в рамке, рассыпалось в мелкую крошку. Стеклянная пыль осыпалась в кабину, забила глаза, забилась в рот, захрустела на зубах.

Шнурок взвизгнул, высоким пронзительным криком, от которого заложило уши. И тут же слетел вниз, под сиденье. Это он молодец. Сразу в укрытие.

Я пригнулся, вжавшись в руль, левой рукой накрывая Шнурка и прижимая его к сиденью. Осколки стекла сыпались на спину, на шею, на руку. Пули свистели над головой, вгрызаясь в заднюю стенку кабины, и каждый удар ощущался через металл как короткий тупой толчок.

Пароль здесь не спрашивают я так понимаю.

Глава 10

Тишина наступила так же внезапно, как и стрельба. Будто кто-то повернул рубильник, вырубив звук.

Последняя гильза звякнула о что-то твёрдое далеко слева, и всё замерло. Только мотор постукивал, остывая, да из-под капота с тихим шипением выходил пар из пробитого радиатора. Снова пробитого. Второй раз за день. Кто-то явно не хотел, чтобы эта машина куда-то доехала.

Я лежал, вжавшись лицом в рулевую колонку, и дышал ртом. Мелкое стеклянное крошево хрустело между зубами, забивало ноздри, кололо кожу шеи. Шнурок дрожал у меня под рукой, прижатый к полу, маленькое горячее тело вибрировало с частотой отбойного молотка.

Прожектора не гасли. Белый свет заливал кабину, превращая её в операционную, в которой пациентом был я.

И тут услышал мегафон. Голос ударил по ушам, металлический, искажённый дешёвой электроникой до нечеловеческого тембра:

— Водитель! Заглушить мотор! Ключи на панель! Руки за голову! Выходить медленно!

Я бы с удовольствием.

Мотор, правда, заглушил себя сам, примерно в тот момент, когда пуля прошла через капот и разнесла что-то важное. Ключи торчали в замке зажигания, потому что я их оттуда не вынимал. А вот с руками за голову возникала техническая сложность.

Я осторожно приподнялся.

Тёмные пятна плавали перед глазами, размывая контуры, но сквозь них я различил контуры шлагбаума, бетонные блоки, накрытые маскировочной сетью, и силуэты за мешками с песком. КПП. Полноценный, оборудованный, с сектором обстрела и прожекторными вышками.

Не бандитский блокпост. Военная работа.

Восток-4. Я доехал. Вернее, почти доехал.

— Рука повреждена! — крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Правая примотана к корпусу, не работает! Выхожу с одной поднятой!

Пауза. Мегафон щёлкнул:

— Выходить! Медленно!

Я наклонился к Шнурку. Он лежал под сиденьем, свернувшись в тугой дрожащий клубок, глаза блестели в свете прожекторов двумя жёлтыми монетами.

— Беги, дурак, — прошептал я. — Через правую дверь, в кусты, и не оглядывайся. Ну!

Шнурок не двинулся. Только прижался сильнее к полу и заскулил, тонко, по-щенячьи. Что ж. Значит, идём вместе.

Я толкнул левую дверь плечом. Петли заскрипели, дверь отошла нехотя, провисла на одном шарнире. Кабина пикапа сидела высоко, и я не столько вышел, сколько вывалился наружу, цепляясь левой рукой за дверной проём и пытаясь хоть как-то контролировать падение.

Не получилось. Ноги ударились о подножку, соскользнули, и я приземлился на колени в жидкую, холодную, воняющую соляркой грязь.

Левая рука поднялась вверх, раскрытой ладонью к свету. Вот он я. Безоружный, однорукий, в грязи по пояс. Картинка для вербовочного плаката.

Они подошли быстро. Двое. Тяжёлые ботинки чавкали по раскисшей земле, луч нашлемного фонаря ударил мне в лицо. Я зажмурился, но успел увидеть главное. Армейская экипировка, усиленные нагрудные пластины, короткоствольные автоматы на трёхточечных ремнях. Не экзоскелеты, но близко. Серьёзные ребята.

Удар пришёлся под колено. Левое. Жёсткий, точный, поставленный. Нога подломилась, и я ткнулся лицом в грязь. Рот, нос, глаза залило мгновенно. Колено вдавилось мне между лопаток, тяжёлое, в полцентнера снаряжения, и прижало к земле так, что из лёгких выдавило весь воздух. Левую руку перехватили, завернули за спину, запястье выкрутили до хруста. Наручник защёлкнулся на кости, холодный, знакомый.

Профессионально. Быстро, грамотно, без лишних слов. Я оценил как специалист.

— Кучер, ты в порядке? — голос Евы звучал глухо, будто из-под воды.

— Ну, если не считать того, что я лежу мордой в грязи, с вывернутой рукой и коленом на позвоночнике, то в полном, — мысленно отозвался я.

В кабине зашипело. Громко, с яростью, с тем самым дребезжащим обертоном, от которого у людей срабатывает древний инстинкт убраться подальше. Шнурок.

— Там тварь! Контакт! — увидел его один из бойцов.

Колено на моей спине дёрнулось, давление ослабло на секунду. Я услышал, как щёлкнул предохранитель. Потом второй.

Неопасных динозавров уничтожать было нельзя. Но поди докажи, что он на тебя не кинулся. Тут все свои — они подтвердят.

Так что пришлось импровизировать.

— Не стрелять! — заорал я в грязь, отплёвываясь от земли. — Это образец! Живой образец для лаборатории! Он денег стоит!

Тишина. Короткая, в три удара сердца.

— Какой ещё образец? — спросил тот, что держал ногу на моей спине.

— Троодон. Детёныш. Ручной. Стоит, как ваша годовая зарплата, если сдать яйцеголовым целым, — объяснил я.

Магическое слово «стоит» подействовало лучше любого приказа. Стволы не опустились, но пальцы отошли со спусковых крючков.

На Терра-Прайм все знали арифметику. Штраф за уничтожение научного образца мог обнулить контрактный бонус. А контрактный бонус был одной из причин, по которой люди торчали на этой планете.

Один из солдат побежал к будке КПП, широко загребая ногами по грязи. Вернулся через минуту с длинным шестом, на конце которого болталась проволочная петля. Стандартная удавка для отлова мелкой фауны. Гуманное средство. На бумаге.

Солдат полез в кабину. Шнурок заверещал. Высокий, пронзительный визг, от которого заныли даже мои синтетические зубы. Послышалась возня, стук, ругань. Потом визг перешёл в утробное рычание. Потом в хрип.

Его вытащили. Петля затянулась на тонкой шее, и Шнурок повис на шесте, как упирающийся щенок на поводке. Лапы скребли воздух, зубы клацали, хвост бил из стороны в сторону. Маленький, яростный и совершенно бесполезный в своей ярости.

Его повели в одну сторону. Меня потащили в другую. Я успел повернуть голову и увидеть, как он бьётся в петле, как его уносят в темноту за бетонными блоками, и что-то такое сжалось у меня в груди, чего я не ожидал. Он ведь мог убежать. Мог выскочить в правую дверь и раствориться в джунглях, откуда пришёл. Но не побежал.

Дурак, блин.

Меня поставили на колени перед КПП. Грязь хлюпнула, просачиваясь сквозь ткань штанов, холодная, с примесью глины и машинного масла по ощущениям. Два ствола смотрели мне в затылок, я чувствовал их, как два холодных пальца на коже, даже не видя.

Обыск был быстрым и небрежным. Руки в перчатках шарили по телу, дёргая за ремни, расстёгивая, срывая. Разгрузку сдёрнули через голову, чуть не выломав шею. «Грач» вытащили из кобуры. Нож срезали вместе с ножнами. Трофейный пистолет из-за пояса достали с таким видом, будто я прятал гранату.

Потом взялись за рюкзак.

Я напрягся. Ни лицом, ни телом. Внутренне. Там, где холодная арифметика, которая работает быстрее любой эмоции. Двенадцать ампул «Берсерка» промышленной чистоты и пакет с железами раптора. Если откроют и поймут, что это, разговор пойдёт совсем по-другому. Не как с заблудившимся контрактником, а как с наркокурьером.

Солдат швырнул рюкзак в кучу к разгрузке и остальному барахлу. Не открыл. Либо было лень, либо протокол требовал сначала идентификации. Я очень надеялся на второе. Лень имеет привычку заканчиваться в самый неподходящий момент.

— Ева, — мысленно позвал я. — Ты на связи?

— Я всегда на связи, Кучер. Хотя, учитывая частоту, с которой ты попадаешь в неприятности, я начинаю задумываться о профессиональном выгорании.

— Что фиксируешь?

— Периметр базы «Восток-4». Охранный контур класса «Б», сканеры биосигнатур, подавление беспилотников. Мы внутри зоны покрытия стационарной сети. Я получила доступ к локальному навигационному узлу.

— Хорошие новости?

— Ты жив.

— А плохие?

— Всё остальное.

Подошёл офицер. Лейтенант.

Я определил звание по привычке, считав нашивки периферийным зрением, пока он ещё был в пяти шагах. Молодой, лет тридцати по земным меркам, хотя здесь это ничего не значило.

Лицо усталое, злое, с тем характерным выражением человека, которого подняли среди ночи ради очередного идиота на расстрелянном пикапе. Под глазами тени, скулы заострились от недосыпа, губы сжаты в тонкую линию, за которой пряталось раздражение. В руках он держал планшет в армейском противоударном чехле.

Он остановился передо мной, посмотрел сверху вниз. Я посмотрел снизу вверх. Нормальная расстановка. Привычная.

— Сканирование, — бросил он солдатам.

Мне в лицо ударил тонкий голубоватый луч. Сетчатка. Я моргнул, но не отвернулся. Потом лейтенант зашёл за спину, и я почувствовал, как к затылку прижалось что-то холодное и плоское.

Датчик нейрочипа. Лёгкая вибрация прошла от основания черепа вверх, через темя, отозвалась зудом за глазами. Стандартная процедура биометрической идентификации аватара. Серийный номер, нейроматрица оператора, дата загрузки, статус контракта. Вся жизнь в одном коде на затылке.

Лейтенант вернулся в поле зрения. Смотрел на экран планшета. Лицо его менялось медленно. Усталое раздражение сначала сменилось недоумением, потом хмуростью, потом чем-то похожим на злость, но другого сорта. Злостью человека, который не понимает, что видит.

Он ударил ладонью по планшету. Не сильно, привычным жестом, каким бьют по барахлящей технике. Снова поднёс датчик к моему затылку. Снова вибрация. Снова экран.

— Что за херня… — пробормотал он. Потом громче, в рацию на плече: — База, дайте подтверждение по Ай-Ди 89−44-Корсак.

Рация зашипела. Пауза была длинной, секунд десять. Потом женский голос, ровный, дежурный:

— Корсак Р. А., аватар серии «Трактор», инженерная модификация. Заявлен на загрузку четырнадцатого числа. Статус: не переместился. В системе числится как нераспределённый актив.

Лейтенант посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Между нами повисло то неловкое молчание, которое бывает, когда действительность не желает соответствовать документации.

— Ты кто такой, мужик? — спросил он медленно, будто подбирая слова. — Зомби? Или хакнул чип мертвеца?

— Я Роман Корсак, — сказал я. — Живой. Ваша база врёт. Я очнулся в лесу, в разбитой капсуле, без связи и снаряжения. И без малейшего представления о том, почему ваш компьютер считает, что меня не существует.

Он молчал, разглядывая меня. Оценивал. Не верил, но и отмахнуться не мог. Биометрия совпала, иначе планшет не выдал бы имя.

Но не совпадал статус. А это уже не его уровень ответственности.

— Товарищ лейтенант, — подал голос один из солдат, тот, что стоял справа. Молодой, голос чуть ломкий, с тем услужливым энтузиазмом, который бывает у людей, знающих что-то, чего не знает начальство. — Так это ж тот инженерный авик. Тот глюкнутый. С седьмой партии. Мы его списали пару недель назад. Ну может три.

Лейтенант повернулся к нему:

— И ты это только сейчас вспомнил?

— Так точно.

— Замечательно.

Лейтенант убрал планшет. На лице проступило то выражение, которое я хорошо знал по тридцати годам армейской службы. Выражение человека, который решил не думать. Думать будет кто-нибудь с большим количеством звёзд на погонах и меньшим количеством здравого смысла.

— В обезьянник, — сказал он. — До выяснения. Зверя в клетку, в тех-зону. Пусть яйцеголовые завтра разбираются.

— Мои вещи… — начал я.

— Будут на складе. Всё по описи, — он уже отвернулся, потерял ко мне интерес. — Двигай.

Меня подняли за шиворот, развернули к воротам. Я шёл, не сопротивляясь, потому что сопротивляться было нечему. Формально всё правильно.

Неидентифицированный аватар на расстрелянной машине, ночью, без документов, с мёртвой рукой и диким троодоном в кабине. Я бы на месте лейтенанта тоже посадил себя в обезьянник. И думать бы не стал.

За спиной раздался визг. Тонкий, протяжный, сходящий на хрип. Шнурок. Я обернулся через плечо, насколько позволяли руки конвоиров. Увидел, как его ведут, связанного, покачивающегося на шесте, в противоположную сторону, за ряд сборных контейнеров с маркировкой «ТЗ-04». Техническая зона.

Я отвернулся и пошёл дальше.

Обезьянник оказался именно тем, чем я ожидал его увидеть.

Бетонная коробка метров пять на четыре, с потолком, до которого можно дотянуться рукой. Одна лампочка, вкрученная в жестяной плафон за решёткой, давала тусклый желтоватый свет, в котором всё выглядело одинаково больным.

Стены были покрыты какой-то серой штукатуркой, влажной даже на взгляд, с разводами, природу которых я предпочёл не исследовать. Три двухъярусные нары из стальных труб, привинченные к полу и стене, на каждой полосатые матрасы. В углу дырка в бетоне, прикрытая ржавой решёткой, назначение очевидное, запах подтверждающий.

Пахло мочой, хлоркой и чем-то кислым, застарелым, въевшимся в стены, что не вытравить ни одной дезинфекцией в мире. Запах казёнщины.

Он одинаковый на всех планетах, во все эпохи, в любой армии. Бетон, хлорка и тоска.

Я стоял у порога, грязный с головы до ног, с мёртвой рукой, примотанной к животу, с разбитым лицом и стеклянной крошкой в волосах. Прекрасный вид для первого знакомства.

А соседей было трое.

Первый сидел на нижних нарах справа. Русский аватар. Это читалось мгновенно, как заголовок газеты. Широкое, мятое лицо, красное от загара или от чего покрепче. Короткая щетина, мешки под глазами, волосы торчком.

Он сидел, привалившись к стене, обхватив руками колени, и смотрел на меня с тем мутным выражением, которое бывает у человека, переживающего утро после вечера, хотя по местному времени был вечер. Похмелье на Терра-Прайм, видимо, не подчинялось земным биоритмам.

Второй был американец. Я определил по лицу, по посадке, по тому, как он двигался. Скулы широкие, но другой лепки, загорелая кожа, светлые глаза. Под левым глазом наливался фингал, дня два, не меньше, судя по цвету, от зелёного к жёлтому.

Он сидел в углу в позе человека, который ждёт чего-то и не верит, что дождётся. Наёмник. Битый жизнью, это было видно по рукам, по шрамам на костяшках, по манере щурить глаза.

Но как только дверь начала закрываться, американец вскочил. Рванул к проёму, оттолкнув меня плечом, и с горячностью затараторил на английском, быстро, сбивчиво, с нарастающей громкостью.

Что-то про права, закон, консультации и… матерное. Конвойные посмотрели на него, как на муху, которая бьётся о стекло. Меня толкнули внутрь, и дверь захлопнулась перед его носом. Американец ударил кулаком по металлу, один раз, звонко, потом замолчал и отошёл обратно в свой угол.

Третий. Китаец. Сидел на полу между нарами, в позе лотоса, спина прямая, руки на коленях, глаза закрыты. Я не был уверен, что он вообще заметил моё появление. Или открытие двери. Или стрельбу снаружи.

Худой, жилистый, с коротко стрижеными волосами и лицом, возраст которого было невозможно определить. Ему могло быть тридцать, могло быть пятьдесят.

Аватары вообще плохо подходили для определения возраста, но этот, казалось, был вырезан из камня, который не стареет. Тем более я сам помолодел. Так что возраст сознания определить было нельзя. Только то, сколько это сознание находится на Терра-Прайм.

Я стоял у двери и смотрел на них.

Русский с похмелья. Американец с фингалом. Китаец в медитации. И я, однорукий, в грязи.

Прямо как начало забористого анекдота. Заходят в бар русский, американец и китаец…

Я сел на свободные нары, привалился спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Бетон был влажным и неприятным, но после кабины расстрелянного пикапа, после джунглей, после подвала с «Берсерком» и крокодилом размером с «минивэн» это было почти курортом.

Почти.

Где-то за стенами, за бетоном и колючей проволокой, в клетке технической зоны, сидел маленький привязанный троодон с янтарными глазами, который не сбежал, когда мог.

А в пятидесяти километрах к северо-западу, за Красными Скалами, за тремя кольцами охраны, мой сын ждал помощи, которая не приходила четырнадцать дней.

И у меня не работала рука.

Я на пару секунд закрыл глаза.

Правая рука ныла. Начала еще в пикапе пока ехали.

Вернее, плечо ныло, тупой фантомной болью, которая пульсировала в такт сердцебиению и не давала забыть о том, что часть тела не работает. Проволока, которой я примотал руку к туловищу, за часы езды впилась в синтетическую кожу аватара, оставив на ней красные борозды.

— Пополнение, — голос раздался с нар напротив. — За что приняли? — сразу понятно что русский. Я открыл глаза. Он сидел, скрестив руки за головой и разглядывая меня с ленивым любопытством. — Драка? Пьянка?

— За то, что выжил, когда не должен был, — сказал я.

— Вэлком ту хэлл, бро — произнёс голос слева. Английский с мягким южным акцентом, растянутый, как жвачка. — Тут за это не любят.

Он шел от двери, бормоча что-то на своем и уселся обратно на свои нары с любопытством разглядывая меня.

— Вася. Василий, если по-взрослому. Был бурильщиком на скважине «Восток-3-Дельта». Потом скважина кончилась, а контракт нет. Ну и… — мужик неопределённо покрутил рукой в воздухе.

— Кучер, — я пожал его протянутую ладонь левой. Правая была примотана.

Вася покосился на мою руку, на проволоку, на пятна крови на одежде, которая давно перестала быть одеждой и стала чем-то средним между тряпкой и доказательством моих слов. Покосился и ничего не спросил. За это я мысленно его поблагодарил.

Я сел поудобнее и занялся рукой. Проволока впилась в кожу «Трактора» глубоко, оставив красные рубцы там, где металл прижимал плоть.

Нужно было ослабить узлы, иначе спустя длительное время нарушится кровоток и начнутся большие проблемы. Левой рукой дотянуться до скрутки было неудобно, узел съехал и пальцы не могли его схватить. Пришлось тянуть на себя край. Я подцепил край проволоки, потянул, скрутка поддалась на четверть оборота. Ещё раз. Ещё. Узел ослаб, давление на кожу уменьшилось.

— Что тут творится вообще? — спросил я, не переставая возиться с проволокой. — На КПП нервные, стреляют без предупреждения.

Вася хмыкнул и сел на нары, свесив ноги.

— Проверка едет, — сказал он, понизив голос на полтона. — Комиссия с Земли. Какие-то шишки из центрального офиса «РосКосмоНедра» плюс кто-то из контрольного управления. Прилетают послезавтра. Может, завтра. Точных дат никто не знает, начальство специально мутит. И вот всё руководство базы на иголках. Подчищают хвосты. Всех «левых» в карцер или за периметр. Кого не успевают оформить, просто запирают, чтоб под ногами не мелькали.

— А «левых» много?

— Половина базы, — Вася усмехнулся. — Кто левачит, кто торгует, кто перегоняет ресурсы мимо кассы. Тут же близко к фронтиру, Кучер. Закон как тайга: начальство далеко, а кредиты близко. Три года живём по своим понятиям, а тут вдруг вспомнили, что мы корпорация, а не пиратская республика. Бардак, кругом бардак!

— Тисе, — произнёс китаец, не открывая глаз. Русский с лёгким акцентом, мягкие шипящие. — У стен есть уси.

Вася покосился на него и прикрыл рот ладонью, театрально изображая раскаяние. Потом повернулся ко мне и пожал плечами, мол, видишь, какие тут порядки.

— Подтверждаю, — голос Евы прозвучал у меня в голове, тихо, только для меня. — Локальная сеть базы перегружена шифрованным трафиком. Объём передачи данных за последние шесть часов вырос в двенадцать раз по сравнению с нормой. Большая часть трафика идёт к серверам хранения. Паттерн характерный: кто-то массово удаляет файлы. Похоже, мы попали в самый разгар чистки.

Чистка. Комиссия. Нервные вохровцы на КПП, которые палят по всему, что движется. Всё вставало на свои места. Не персонально на меня охотились, просто попал под раздачу.

Тогда может и с рюкзаком повезет. Его забрали при задержании и кинули в дежурку, вместе с оружием и снаряжением. Когда меня вели по коридору, я видел, как дежурный сержант прогнал рюкзак через сканер, посмотрел на экран, поморщился и отложил в сторону.

Не заинтересовался. Батареи, платы, провода, тряпки. Обычный хлам полевого оператора. Железы лежали посередине всего этого, в герметичных пакетах, обёрнутых промасленной ветошью и прикрытых слоем электроники. Экран сканера показал бы плотную массу, но среди батарей и плат отличить биоматериал от аккумулятора не так просто.

Может, прокатит. Тем более, когда на базе шмон перед комиссией, дежурным не до обыска чужих рюкзаков. Им бы свои хвосты подчистить.

А может, и не прокатит. Ладно будем решать проблемы по мере их поступления.

Я лёг на нары, устроив голову на тонкой подушке. Закрыл глаза. Всё тело болело, от макушки до пяток, тупой разлитой болью, какая бывает после долгого марша с полной выкладкой. «Трактор» был вынослив, но не неуязвим, и сегодняшний день выжал из него всё.

Из меня тоже.

Спать не получалось. Голова была забита мыслями, которые крутились по кругу, как бельё в стиральной машине. Рука. Комиссия. Рюкзак. Железы. Миха. Бизон. Регистрация. Кредиты… Шнурок.

Лампа под потолком гудела. Вася храпел на своей наре, уснув быстро и крепко, как человек, давно привыкший спать где попало. Американец лежал тихо, дышал ровно. Китаец сидел в той же позе, в которой я его застал. Может, он действительно медитировал.

Время тянулось.

Пока не раздался грохот сапог в коридоре.

Я открыл глаза. Вася перестал храпеть и тоже поднял голову. Американец сел на верхних нарах, свесив ноги.

Шаги были тяжёлые, ритмичные. Строевой шаг, чёткий и размеренный, так ходят люди, для которых марш является частью профессии. Двое. Синхронно.

Замок лязгнул. Дверь камеры распахнулась, ударившись о стену.

На пороге стояли двое. Чёрная форма, бронежилеты, шлемы с опущенными забралами, скрывающими лица. На левом рукаве у каждого красная повязка с белыми буквами «ВП». Военная полиция. У одного в руках планшет, у второго автомат, направленный в пол, но палец на скобе.

— Корсак, — голос из-под забрала звучал безлично, как запись автоответчика. — На выход. Без вещей.

Вася посмотрел на меня. Глаза у него стали круглыми.

— Ого, — прошептал он. — Военная полиция. Это серьёзно, брат. Удачи.

Я встал с нар. Медленно, чтобы не провоцировать. Левую руку держал на виду, ладонью вперёд.

Меня вывели в коридор. Один спереди, второй сзади. Тот, что сзади, ткнул стволом автомата мне в спину, между лопатками, жёстко и недвусмысленно. Я пошёл, куда показали.

Коридор был длинным, с низким потолком и люминесцентными лампами, половина которых мигала. Стены обшиты металлическими панелями, пол бетонный, затёртый тысячами подошв до блеска. Двери по обеим сторонам, закрытые, пронумерованные. Типичные внутренности военного объекта, функциональные и безликие.

Ствол в спину подталкивал на каждом повороте. Направо. Ещё направо. Прямо. Налево. Стоп.

Дверь. Без номера, без таблички. Один из вэпэшников приложил карту к считывателю, замок пикнул. Дверь открылась.

Комната допроса.

Я узнал её сразу, как узнаёшь знакомое лицо в толпе. Небольшое помещение, метра четыре на три. Стол из нержавеющей стали, привинченный к полу. Два стула, один с одной стороны, второй с другой. Лампа на гибкой ножке, направленная на тот стул, который ближе к двери. Зеркало на стене, большое, в пол, из тех зеркал, за которыми всегда кто-то сидит и смотрит. Классика жанра. Я провёл в таких комнатах суммарно, наверное, несколько суток своей жизни. Правда, обычно по другую сторону стола.

На столе лежал мой рюкзак.

Расстёгнутый, вывернутый, содержимое вытряхнуто на металлическую поверхность и разложено с аккуратностью хирурга, готовящего инструменты. Провода. Платы. Батареи. Грязные тряпки, пропитанные машинным маслом. Фонарик. Обрывки изоленты. Пакет с мясом.

И в центре всего этого, как улика на месте преступления, лежали два синих герметичных пакета. Один из них вскрыт. Плотный пластик разрезан ровно, скальпелем или канцелярским ножом.

На столе, рядом с вскрытым пакетом, лежала железа ютараптора. Бордовая, влажная, скользкая, размером с два кулака. Она поблёскивала в свете лампы, и от неё шёл слабый запах, специфический, мускусный, узнаваемый. Запах, который стоил пятьдесят тысяч кредитов.

За столом сидел человек.

Военный. Форма «РосКосмоНедра», но другого кроя, строже, темнее, с петлицами, которых я не видел у рядового состава. Погоны капитана. Лицо сухое, узкое, с глубокими залегающими складками у рта и внимательными серыми глазами, которые смотрели на меня так, как хороший рентгеновский аппарат смотрит на грудную клетку.

Волосы тёмные, коротко стриженые, с проседью на висках. Возраст неопределённый, где-то между тридцатью пятью и пятьюдесятью. Из тех людей, которые выглядят одинаково в двадцать и в шестьдесят. Давно он тут уже.

Особист. Безопасник. Контрразведка. Называй как хочешь, порода одна.

Он взял железу в руки. В перчатке, тонкой, латексной, медицинской. Поднял, повернул, осмотрел со всех сторон, будто оценивал камень на аукционе. Потом аккуратно положил обратно на стол.

Поднял глаза на меня.

— Ну здравствуй, «мертвец», — сказал он. Голос ровный, без интонации. Ни угрозы, ни дружелюбия. Голос человека, который задаёт вопросы профессионально. — Статья двести сорок пять, часть третья. Контрабанда биологических материалов в особо крупном размере. У тебя пять минут, чтобы объяснить мне всё.

Глава 11

Пять минут. Щедрое предложение.

Я смотрел на капитана. Капитан смотрел на меня.

Сто тысяч кредитов. Или пятнадцать лет. Иногда разница между этими двумя исходами определяется первой фразой.

Я выбрал правильную:

— Какая контрабанда, товарищ капитан?

Он поднял бровь. Едва заметно, всего на миллиметр. Для человека его породы это было эквивалентом театрального изумления.

— Вот эта, — он кивнул на железу. — На столе. Которая из твоего рюкзака.

— Я вёз это сдавать на базу.

Тишина. Лампа гудела. Где-то за стеной глухо хлопнула дверь.

— Сдавать, — повторил капитан. Без вопросительной интонации. Просто попробовал слово на вкус и нашёл его невкусным.

— Так точно. Я столкнулся с группой браконьеров в джунглях. Трое. Они потрошили тушу самки ютараптора. Потом на них напал самец. Одного убил, двоих покалечил. Затем ликвидировал обоих, когда они угрожали моей безопасности.

Я говорил ровно, без эмоций, как пишут рапорты. Факты, хронология, минимум прилагательных. Язык, который особисты понимают лучше любого другого.

— А железы? — уточнил капитан.

— Подобрал. Государственное имущество, — я кивнул на бордовый комок на столе. — Не оставлять же в грязи? «РосКосмоНедра» за каждый грамм удавится, вот я и проявил сознательность.

Капитан смотрел на меня так, как опытный сапёр смотрит на подозрительный предмет на обочине. С профессиональным интересом и здоровым недоверием.

Он знал, что я вру.

Я знал, что он знает.

Он знал, что я знаю, что он знает.

Старая игра. Вопрос только в том, кому выгоднее сделать вид, что все говорят правду.

— Сознательность, — сказал капитан. — Похвально.

Он снял латексную перчатку. Медленно, палец за пальцем, с аккуратностью хирурга. Положил перчатку рядом с железой. Откинулся на спинку стула, сказав:

— Допустим.

Я ждал. Когда тебя допрашивает профессионал, главное правило простое: не говори больше, чем спрашивают. Каждое лишнее слово — это патрон, который ты даёшь противнику.

Молчание затянулось. Капитан рассматривал меня с тем ленивым вниманием, с каким кот рассматривает мышь, загнанную в угол. Не торопился. Знал, что мышь никуда не денется.

Но мышь тоже кое-что знала.

— Там ещё коробка была, — сказал я. — В рюкзаке. С ампулами «Берсерка». Промышленная партия. Двенадцать штук, если не ошибаюсь.

Я смотрел ему прямо в глаза. Не моргал. Это был тест. Проверка на вшивость, если пользоваться терминологией, понятной обеим сторонам.

Капитан даже бровью не повёл. Лицо осталось таким же сухим, неподвижным, профессионально пустым. Только серые глаза чуть сузились, и в их глубине мелькнуло что-то быстрое, как рыба в мутной воде. Расчёт.

Он посмотрел на кучу вещей, разложенных на столе. Провода, батареи, платы, тряпки, нож. Посмотрел внимательно, будто пересчитывал.

— Не было никакой коробки.

— Действительно. Нет никакой коробки. — Согласился я на очевидный намёк.

— Видимо, ты выронил. Пока по лесу бегал.

Голос у него был ровный. Ни тени сомнения.

Я кивнул. Медленно, понимающе.

Вот и расклад. Чистый, как свежая рана.

Двенадцать ампул промышленного «Берсерка» перекочевали из моего рюкзака в карман капитана где-то между сканером на дежурке и этой комнатой. Профессионально, быстро и без следов. Видимо, не первый раз проворачивают подобное.

И железы сейчас уйдут туда же. Пятьдесят тысяч за штуку, сто тысяч за две. Плюс ампулы. Хороший вечер для особиста на фронтирной базе, где закон такой же гибкий, как резиновая дубинка.

Вася был прав. Половина базы левачит. И этот в первых рядах.

Меня это устраивало. Коррумпированный особист предсказуем, как минное поле со схемой. Знаешь, где что лежит, знаешь, куда не наступать. С честным было бы сложнее. Честный стал бы копать. А копать в моей истории было куда. Глубоко и с неприятными находками.

Капитан сгрёб обе железы со стола и убрал в нижний ящик. Ключ повернулся с сухим щелчком. Затем он открыл планшет в армейском противоударном чехле и начал листать.

Лицо его не менялось. Сухое, узкое, с теми же глубокими складками у рта. Лицо человека, который видел столько рапортов, что перестал удивляться содержимому.

— Теперь по тебе, — сказал он, не отрывая глаз от экрана. — У меня в списке прибытия пятьдесят голов «расходника». Одна не дошла. Списали в потери. Вместе с грузом и личным составом.

Он поднял взгляд:

— Ты должен быть мёртв, Корсак.

Слово «должен» прозвучало с лёгким нажимом. Не угроза, скорее констатация неудобного факта. Мёртвые не создают проблем и не таскают в рюкзаках контрабанду. А еще они не требуют оформления.

— Я должен был лететь со всеми, — ответил я. — Но полковник Зорин лично пересадил меня в инженерный аватар. Старый «Трактор». Проверьте логи.

— Зорин? — капитан чуть наклонил голову. — Лично? Протекция?

— Нет.

— А что тогда? За какие заслуги полковник Центрального управления лично возится с рядовым расходником?

— За боевые.

Капитан помолчал. Посмотрел на меня оценивающе. На грязь, на засохшую кровь, на правую руку, примотанную к телу проволокой.

— Позывной?

— Кучер.

Он не отреагировал на позывной. Либо не слышал, либо умел не показывать своих реакций.

Пальцы быстро забегали по экрану планшета. Я слышал тихие щелчки виртуальной клавиатуры и гудение лампы. Больше ничего. Комната допроса была звукоизолированной, и тишина давила на уши ватной подушкой.

— Связи с Центром нет, — сказал капитан через полминуты. — Канал лёг позавчера. Квантовый ретранслятор барахлит, а проводной дублёр перегружен из-за… — он осёкся, будто проглотил слово. — В общем, подтвердить у Зорина в данный момент не могу.

Из-за чистки. Массового удаления файлов перед комиссией. Ева говорила: трафик к серверам хранения вырос в двенадцать раз.

Капитан ещё раз посмотрел на экран. Хмурился. Листал, тыкал, снова листал.

— Но аватар наш, — сказал он наконец. — Серийный номер совпадает. Класс «Трактор», инженерная серия. Списан три недели назад, отправлен на утилизацию. По базе провести забыли.

Он посмотрел на меня поверх планшета. В серых глазах читалось профессиональное раздражение канцеляриста, который обнаружил незакрытую графу в ведомости.

— Сущий бардак.

— Бардак, — согласился я.

Капитан достал из ящика второй планшет. Старый, потёртый с корпоративным логотипом на крышке. Включил, ткнул пальцем в экран и пододвинул ко мне. На экране мигал курсор в пустом текстовом поле. Все что написано на таком планшете потом уже не удалишь из системы.

Он пододвинул планшет ко мне через стол.

— Пиши объяснительную. «Я, такой-то, выжил там-то, прибыл тогда-то, при себе имел…» Ну, ты знаешь формат.

— Знаю, — кивнул я.

— Напишешь, и свободен. Койку в казарме выпишем. Паёк поставим на довольствие. Обживайся.

Он произнёс «обживайся» тем тоном, каким говорят «отвали», только вежливее.

Капитан поднял глаза.

— Нет у меня времени обживаться, — сказал я. — У меня сын на «Востоке-5». Мне туда надо.

Лицо капитана не изменилось, но что-то в атмосфере комнаты сместилось. Как будто температура упала на градус.

— Забудь.

— Не забуду, — отрезал я.

— Пятый сектор молчит, — капитан говорил ровно, без эмоций, будто зачитывал сводку. — Полная тишина по всем каналам. Туда даже разведдроны не долетают, поле сбивает. Блокада.

— Я в курсе.

— Тогда ты в курсе, что туда соваться сейчас равносильно самоубийству. Так что сиди ровно и жди.

— Чего ждать?

— Решения руководства. Когда и если оно будет.

Когда и если. Два слова, за которыми прятались месяцы. Или никогда.

Руководство базы, которое массово удаляет файлы перед проверкой, вряд ли горит желанием отправлять спасательные экспедиции в заблокированный сектор. У них свои проблемы. Шкурные, конкретные, с конкретными сроками давности.

Я потянулся к планшету. Левой рукой ткнул в экран, вызывая клавиатуру. Пальцы легли на виртуальные кнопки криво, неудобно, с непривычки промахиваясь мимо букв. Правая дёрнулась по привычке и отозвалась тупой пустотой. Мёртвый кусок синтетической плоти на проволочной обвязке.

Капитан проследил за моим движением. Кривое тыканье в экран одной рукой, дёрнувшееся правое плечо, гримаса, когда вместо отклика пришла тишина.

— Мне ремонт нужен, — сказал я. — Рука сдохла. Нейрочип в плечевом контуре выгорел.

— Не положено.

— В смысле?

— В прямом. Ты не на задании был. Ремонт аватара за пределами контрактных обязательств, за свой счёт. Получишь подъёмные, починишься. Или в кредит залезь, медблок принимает рассрочку.

Он говорил это скучающим голосом. Формулировка из методички, отработанная до автоматизма.

Я отложил стилус, откинулся на стуле и посмотрел на капитана.

— Исключено, — сказал я.

— Что «исключено»?

— За свой счёт. Исключено. Я не виноват, что меня запихнули в аватар, который на помойке валялся.

— Это не моя проблема.

— А вот сейчас станет.

Капитан перестал листать планшет. Положил его на стол. Медленно, аккуратно. И посмотрел на меня тем взглядом, которым безопасники смотрят на людей, начинающих говорить не то, что от них ожидают.

— Нейрочип сгорел, — продолжил я, — потому что он был гнилой. Кустарный ремонт предыдущего оператора, дешёвые комплектующие, пайка на коленке. Аватар списан, отправлен на утилизацию, но почему-то оказался в строю с живым оператором внутри. Я это в объяснительной подробно распишу. С техническими подробностями.

Я выдержал паузу. Не для драматического эффекта, а чтобы он успел посчитать. Люди его породы всегда считают. Проблему, решение, разницу между ними.

— Комиссия из Москвы, говорите, едет? — продолжил я. — Им интересно будет почитать, как списанная техника с живым оператором на свалке в джунглях оказалась. И кто за это отвечает. И по чьей халатности. Я тридцать лет рапорты писал, товарищ капитан. Я умею писать так, что потом полгода разбираются.

Тишина.

Лампа гудела. Капитан смотрел на меня. Я смотрел на капитана. Между нами лежал планшет с чистым листом, который мог стать либо скучной объяснительной на полстраницы, либо детальным рапортом на десять листов, от которого у руководства базы начнётся изжога.

Желваки на скулах капитана дрогнули. Один раз, другой. Он стиснул зубы и медленно разжал.

— Хрен с тобой, — сказал он. — Выпишу квоту на ремонт. Разовую.

— Спасибо, товарищ капитан.

— Только руку. Остальное чини сам.

— Мне только руку и надо.

Он открыл на своём планшете форму квоты, быстро заполнил и приложил палец к сканеру. Экран мигнул зелёным. Подвинул планшет ко мне.

— Медблок, корпус три. Найдёшь сам. И объяснительную мне до утра. Понял?

— Понял, — кивнул я.

Квота ушла на мой нейрочип автоматически. Ева подтвердила приём коротким сигналом в углу зрения. Я вернулся к своему планшету.

Объяснительная заняла пять минут. Короткая, сухая, на полэкрана. «Я, Корсак Р. А., оператор аватара класса „Трактор“, прибыл на базу „Восток-4“ такого-то числа, преодолев маршрут от точки высадки до КПП базы самостоятельно. При себе имел личное оружие, снаряжение и биоматериал, обнаруженный на месте ликвидации группы браконьеров, для сдачи уполномоченным органам». Шнурка специально указывать не стал, как и многое другое.

Одной рукой выходило медленно, пальцы то и дело промахивались мимо букв, но формулировки ложились сами, обкатанные тридцатью годами рапортов.

За тридцать лет службы я написал столько рапортов, объяснительных и докладных, что мог бы строчить их в темноте, под обстрелом, вниз головой. Собственно, почти так и приходилось. Разве что не вниз головой.

Формулировки отскакивали от мозга сами, привычные, обкатанные, как камни на дне ручья. Главное в объяснительной не что писать, а чего не писать. Никаких подземных лабораторий. Никакого «Берсерка». Никаких мертвецов с информацией о «Востоке-5». Чем скучнее документ, тем меньше вопросов.

Я поставил подпись и поднял голову.

— Со мной зверь был, — сказал я. — Троодон. Мелкий, килограммов пятнадцать. Солдаты на КПП его в захомутали и унесли. Куда?

Капитан забрал планшет, пробежался глазами по тексту. Заблокировал и убрал в полку.

— В тех-зоне, у яйцеголовых, — ответил он, не глядя на меня. — Динозавры под защитой Корпорации. Это парафия научного отдела. Я туда не лезу.

В серых глазах мелькнуло что-то похожее на предупреждение.

— И тебе не советую. Скажи спасибо, что не пристрелили. Ни зверя, ни тебя, — закончил он.

Шнурок. Мелкий дурак с янтарными глазами, который не убежал, когда мог. Теперь сидит в какой-то клетке у «яйцеголовых», голодный, испуганный, и не понимает, почему его снова заперли.

Потом его найду. Сначала рука. Потом всё остальное.

— Вали в медблок, — капитан уже смотрел в планшет, теряя ко мне интерес, как теряют интерес к решённой задаче. — Оформляйся. Вещи забирай.

Я повернулся к столу, где лежала моя жизнь, разложенная на нержавеющей стали. Всё, что осталось от половины суток в джунглях.

Выпотрошенный рюкзак, пакет с электроникой, батареи, мотки проводов, фонарик, нож в ножнах. Сухпай, помятый и перемазанный чем-то тёмным. Патроны в магазинах.

Трофейный АК-105М с поцарапанным цевьём и замотанной изолентой прикладом. «Грач» в кобуре. Трофейный «Байкал». Разгрузка, грязная настолько, что определить её первоначальный цвет мог бы только криминалист.

Желез на столе не было. Они уже лежали в ящике, за поворотом ключа, в новой жизни. Ампул «Берсерка» тоже не было. Их никогда и не существовало, если официально.

Капитан смотрел, как я сгребаю вещи в рюкзак. Равнодушно, без интереса. На оружие глазом не повёл. Негласные правила фронтира: что добыл в бою, за исключением запрещённого списка, то твоё. Автомат, пистолеты, патроны. Инструменты выживания. Корпорация не возражала, когда расходники вооружались за свой счёт. Меньше расходов на экипировку.

Я закинул рюкзак на левое плечо. Тяжёлый, килограммов двадцать, и без правой руки баланс тут же сместился, потянув тело в сторону. Я компенсировал наклоном корпуса и вышел из кабинета, не оглядываясь.

В коридоре молодой служивый в заляпанной робе, ползал на коленях с тряпкой, натирая бетонный пол до невозможного блеска. Он поднял голову, когда я прошёл мимо, и я увидел красные от недосыпа глаза и выражение лица, знакомое каждому, кто служил.

Выражение человека, который третий час драит пол, зная, что через час по нему пройдут сорок пар грязных сапог и всё начнётся сначала.

Дальше по коридору двое солдат тащили ящик.

Тяжёлый, зелёный, с армейской маркировкой. Один из них, широкоплечий ефрейтор с мокрым пятном пота на спине, матерился сквозь зубы. Второй, худой и длинный, просто молчал и тащил.

У стены третий подкрашивал кисточкой какую-то трубу в весёлый голубой цвет, совершенно не сочетающийся ни с чем вокруг. Мазки ложились неровно, краска капала на пол, на свежую мастику, но это никого не волновало. Главное, чтобы комиссия увидела, что труба покрашена. Что под краской ржавчина, комиссию обычно не интересует.

Я шёл по коридору, и на меня косились. Грязный аватар класса «Трактор» с одной рабочей рукой, в залитой кровью и машинным маслом одежде, с рюкзаком на плече и автоматом за спиной.

Картина, прямо скажем, не для парадного смотра. Но никто не остановил, не окликнул, не спросил документы. Раз вышел из кабинета особиста на своих ногах, значит, прошёл проверку.

Значит, мне можно здесь находиться. Логика фронтира, простая и безотказная.

— Маршрут построен, — голос Евы зазвучал в голове с привычной деловитой бодростью. — Медблок в секторе «Б», корпус три. Сто сорок метров, два поворота. Квота на ремонт уже подтверждена в системе. Капитан провёл оперативно, надо отдать должное.

— Или хочет побыстрее от меня избавиться, — мысленно ответил я.

— Тоже вариант. В любом случае, нам повезло, Кучер.

— Это не везение. Это наглость.

— Тонкая грань, — Ева помолчала секунду. — Кстати, твой пульс повышен, мышечный тонус снижен на тридцать семь процентов от нормы, уровень питательных веществ в биосинтетических тканях критически низкий. Ты, если по-простому, падаешь с ног.

— Я в курсе.

— Просто информирую. На случай, если ты решишь по дороге ещё кого-нибудь придушить проволокой или подстрелить. Рекомендую сначала поесть.

Я промолчал. Она была права, и это раздражало больше всего.

Коридор повернул направо. Стены здесь были чище, панели новее, лампы горели все до одной. Сектор «Б» явно считался приличным районом в этом бетонном муравейнике.

На стенах появились указатели: «Медицинский блок», стрелка вправо. «Научный отдел», стрелка прямо. «Тех-зона», стрелка вниз, с красной пометкой «Доступ ограничен».

Тех-зона. Где-то там Шнурок.

Я пошёл направо.

Двери медблока были белые. Яркие, чистые, стерильные, они смотрелись в грязных коридорах базы «Восток-4» как выходной костюм на грузчике. Красный крест на матовом стекле, подсвеченный изнутри мягким светом.

Считыватель карт сбоку и большая круглая кнопка с надписью «Вход». Над дверями бегущая строка: «Медицинский блок. Приём операторов с 07:00 до 22:00. Экстренные случаи — круглосуточно».

Я посмотрел на часы в интерфейсе Евы. 23:47. Приём закончен почти два часа назад.

Ну, значит, у меня экстренный случай. Мёртвая рука на живом теле достаточно экстренно для кого угодно.

Я нажал кнопку.

Двери разошлись с тихим шипением, впуская меня в другой мир. Воздух ударил по рецепторам сразу, целым букетом: озон, антисептик, что-то химически сладкое, знакомое по земным госпиталям.

Прохлада, после коридорной духоты почти ледяная. Свет ровный, рассеянный, без мигания и гудения люминесцентных ламп. Пол не бетонный, а выложен белой плиткой, чистой, без единого пятна. Стены светло-серые, гладкие, без панелей и труб.

Я ожидал увидеть уставшего военврача. Немолодого мужика с погонами майора медицинской службы, с мешками под глазами и запахом спирта. Или старого киборга с механическими пальцами, пропахшего формалином. Стандартный набор фронтирной медицины.

Но за стойкой стояла девушка. Блондинка.

Волосы собраны в тугой узел на затылке, но пара прядей выбилась, мягко обрамляя лицо. Медицинская форма белая, накрахмаленная, сидела так, будто её шили по индивидуальным меркам.

Под халатом угадывалась фигура, которая не имела никакого отношения к военной медицине и категорически противоречила всему, что я знал о фронтирных базах. Глаза голубые, яркие, со строгим, усталым выражением человека, который работает двойную смену и не собирается это скрывать.

Она повернулась на звук дверей. Окинула меня взглядом. Быстрым, цепким, профессиональным. Грязь, кровь, примотанная рука, автомат за спиной. Всё считала за секунду, как сканер на дежурке.

— Приём окончен, — сказала она. Голос ровный, спокойный, с той усталой категоричностью, которая не подразумевает возражений. — Ждите утренней смены.

Я стоял на пороге, и двери за моей спиной медленно закрывались с тихим шипением.

Глава 12

— Приём окончен, — повторила она, уже раздражённее. — Утренняя смена с семи ноль-ноль. Койки ожидания в коридоре.

Я не двинулся с места.

— Квота на ремонт, — сказал я. — Экстренная. От капитана…

Черт, он же не представился. Невежда. Сразу понятно, что чувствует себя тут королем.

Упоминание капитана сработало. Внешне это не отразилось. Лицо девушки осталось таким же, холодным и усталым. Но её взгляд изменился. Глаза чуть сузились, скользнули по мне заново, внимательнее. Профессиональный интерес вытеснил раздражение.

Она не ответила. Повернулась к стойке, взяла планшет и ткнула в экран. Пальцы двигались быстро, точно, как у пианистки или хирурга. Или у человека, который привык делать десять дел одновременно и ни одного с удовольствием.

— Подойди ближе. К считывателю, — указала она.

Я шагнул к стойке. Тут же разглядел бейдж девушки: «Скворцова Алиса». Мило.

На краю, вмонтированный в столешницу, мигал синим огоньком биометрический сканер. Я наклонил голову, подставляя затылок, где под синтетической кожей сидел нейрочип. Знакомое покалывание пробежало от основания черепа вверх, лёгкое, щекотное, как статическое электричество.

Планшет в её руках пискнул. Она посмотрела на экран. Лицо не изменилось, но глаза чуть задержались на одной строчке дольше, чем на остальных.

— Корсак Р. А., — прочитала она. — Аватар класса «Трактор». Статус «не подтверждён». Квота на экстренный ремонт, категория «Б».

Она подняла взгляд на меня. Планшет показывал данные, а глаза проверяли их по живому материалу.

— Странно, — сказала она. — Обычно с таким статусом до медблока не доходят.

— Я упрямый.

Она не стала спрашивать почему. Либо ей было неинтересно, либо она видела такое не в первый раз. На фронтире «не подтверждённый» статус означал что угодно, от бюрократической ошибки до человека, которого официально не существует. И то, и другое лечилось одинаково.

— Проходите, — сказала она. — Третий бокс. Вещи оставьте на столе справа от двери.

Третий бокс оказался небольшой комнатой с креслом, похожим на стоматологическое, только массивнее, с фиксаторами для конечностей и откидной панелью с инструментами. Стены белые, потолок белый, пол белый. Свет ровный, без теней. После суток грязи, крови и полумрака подземных лабораторий эта чистота резала глаза физически, как вспышка после долгой темноты.

Пахло озоном и чем-то спиртовым, резким, с лёгкой химической сладостью. Запах стерильности, который на Земле ассоциировался с госпиталями, а здесь, видимо, с ремонтными мастерскими. Потому что аватары не болеют. Аватары ломаются.

Она вошла следом. Планшет в одной руке, в другой ножницы. Хирургические, с тупыми концами.

— Садитесь. Руку на подлокотник, — указала Алиса.

Я сел. Она подошла вплотную, и я ощутил от неё запах антисептика с примесью чего-то цветочного. Шампунь. Или какой-то крем. Какая-то невоенная деталь, которая не вязалась с этим местом, с этой базой, с этим миром вообще.

Ножницы вошли под проволоку. Один виток. Второй. Третий. Она резала быстро, уверенно, без лишних движений. Проволока падала на пол с тихим звоном. Тряпки, которые я намотал чтобы первично зафиксировать, она отдирала, не церемонясь. Присохшая кровь и грязь отставали от синтетической кожи с влажным чавканьем.

— Варварство, — сказала она, рассматривая борозды на предплечье, глубокие, красные, с выступившей жидкостью, заменяющей аватарам кровь. — Кто так фиксирует? Вы пережали каналы питания. Ещё сутки, и мышечные волокна начали бы некротизировать.

— Других вариантов не было.

— Всегда есть варианты.

Ага. Например, лежать в джунглях с неработающей рукой и ждать, пока кто-нибудь придёт. Крокодил, раптор или добрый доктор Айболит. Кто первый.

Она не стала спорить. Включила сканер на планшете и провела вдоль руки, от плеча до кончиков пальцев. На экране поплыли цветные линии, графики, цифры. Я видел их краем глаза, вверх ногами, но понять не мог.

— Не двигайтесь, — скомандовала она. — Полная фиксация.

Я не двигался. Фиксаторы щёлкнули на запястьях и лодыжках. Не больно, но ощутимо. Подголовник мягко обхватил затылок.

Она зашла сзади. Я почувствовал её присутствие раньше, чем прикосновение, по движению воздуха, по запаху антисептика и того цветочного шампуня.

Потом пальцы легли на шею. Тонкие, прохладные, уверенные. Кожа аватара была чувствительнее человеческой, и каждая подушечка ощущалась отдельно, как пять маленьких ледышек на разогретом загривке.

Пальцы скользнули за правое ухо, нащупывая порт, и от этого движения по затылку прошла волна мурашек, совершенно неуместная и совершенно неконтролируемая. Щелчок. Штекер вошёл в гнездо, и прохладное покалывание побежало от затылка вниз по позвоночнику.

— Подключаюсь к бортовой системе, — сказала она. — Полная диагностика.

— Кучер, — голос Евы зазвучал в голове, тихий, настороженный. — Она лезет в логи. Мне скрыть лишнее?

Лишнее. Логи перемещений. Координаты подземной лаборатории. Данные о ликвидации двух операторов. Биосигнатуры мёртвых тел. Всё, что Ева записывала автоматически, как чёрный ящик в самолёте.

— Пусть смотрит, — ответил я мысленно. — Там только сгоревший чип. Остальное глубже, чем стандартная диагностика.

— Принято. Но если она полезет дальше первого уровня, я закрою доступ.

Скворцова смотрела на экран планшета. Лицо не менялось. Ровное, сосредоточенное, с тем профессиональным равнодушием, которое бывает у хирургов, патологоанатомов и сапёров. Людей, которые привыкли работать с тем, что другие предпочитают не видеть.

— Чип выгорел, — сказала она через минуту. — Плечевой контур, правый. Полное перегорание. Нейронный мост разорван. Мышечные волокна целы, но без управляющего сигнала бесполезны.

— Лечится?

— Нужна замена. Чип поставлю из ремкомплекта, перепаяю мост, откалибрую. Сорок минут работы.

Она выдержала паузу и посмотрела на меня. В голубых глазах мелькнуло что-то, не сочувствие, скорее предупреждение:

— Анестезии нет. Лимит исчерпан на тяжёлых раненых с периметра. Пришлось латать троих после вчерашнего рейда, а поставки задерживают. Будет очень неприятно.

Неприятно. Красивый эвфемизм для «будет больно так, что захочется выть».

Нейрочип сидел в мышечном пучке, оплетённый нервными волокнами. Выдрать его и поставить новый без обезболивания означало, что каждое прикосновение к оголённым нервам будет отзываться так, будто в плечо воткнули раскалённый гвоздь. И не один.

— Переживу, — сказал я. — Режь.

Скальпель вошёл в кожу на два сантиметра выше ключицы.

Я почувствовал разрез. Не как боль, скорее как давление, горячее и острое, пробежавшее вдоль нервного ствола от плеча до локтя.

Синтетическая кожа расходилась под лезвием ровно, без рваных краёв. Крови почти не было. Аватары не кровоточат, как люди. Из разреза выступила густая красноватая жидкость, похожая на машинное масло. Нутриентный раствор, питающий биосинтетические ткани.

Скворцова развела края раны зажимами. Я смотрел в потолок, но периферийным зрением видел, что внутри. Серые волокна мышц, плотные, как витой кабель. Тонкие блестящие нити нервных проводников, уходящие вглубь паутиной. И среди них, в гнезде из соединительной ткани, маленький чёрный квадрат с оплавленным краем. Нейрочип. Мёртвый.

— Извлекаю, — сказала Скворцова. — Не двигайтесь.

Пинцет коснулся чипа. И тут нервы проснулись.

Ощущение было такое, будто кто-то воткнул раскалённую спицу в плечевой сустав и начал медленно проворачивать. Боль хлестнула по позвоночнику, отозвалась в затылке, в зубах, в глазах. Я стиснул челюсти так, что скрипнула эмаль. Руки вцепились в подлокотники, фиксаторы натянулись.

— Ева, — процедил я мысленно. — Глуши.

— Пытаюсь. Болевой сигнал идёт напрямую через периферическую нервную сеть, минуя центральный процессор. Я могу снизить интенсивность на двадцать, максимум двадцать пять процентов. Больше без анестетика невозможно.

Двадцать пять процентов. Щедро. Вместо раскалённой спицы стало просто раскалённо.

Скворцова работала молча. Пинцет мягко раскачивал чип, отделяя оплавленные контакты от нервных окончаний. Каждое движение отзывалось вспышкой, короткой и яркой, как разряд тока. Я считал их. Привычка. Когда больно, считай. Когда страшно, считай. Когда не знаешь, что делать, считай. Цифры заполняют голову и не дают ей заниматься ерундой вроде паники.

Семь. Восемь. Девять…

— А что с моим зверем? — спросил я сквозь зубы. Не потому что ответ был важен прямо сейчас. Потому что мне нужно было говорить. Любые слова, лишь бы не думать о спице в плече. — Троодон. Сказали, к вам отправили.

Двенадцать. Тринадцать.

— Виварий, — Скворцова ответила, не отрываясь от работы. Голос ровный, руки не дрогнули. — Это не ко мне. Сектор «Наука». Там свой начальник, полковник Штерн.

Шестнадцать. Семнадцать.

— И?

— И у него свои методы. Специфические.

Она произнесла «специфические» тем тоном, каким произносят слова, за которыми прячется что-то, о чём не принято говорить вслух в стерильных помещениях.

— Насколько специфические? — уточнил я.

Двадцать два. Двадцать три. Пинцет зацепил что-то внутри, и боль полыхнула так, что перед глазами замелькали белые точки. Я выдохнул через стиснутые зубы. Медленно.

— Если зверь редкий, проживёт в относительном комфорте, — сказала Скворцова. Пинцет в её руках дрогнул, зацепил нервное окончание, и боль прострелила от плеча до кончиков пальцев. Я выдохнул сквозь зубы. Она не заметила. Или только сделала вид. — Отдельный вольер, кормёжка, наблюдение. Научный отдел ценит редкие экземпляры. Пишут статьи, получают гранты, хвастаются на конференциях.

Двадцать пять. Двадцать шесть.

— А если не редкий?

Она подцепила край чипа и потянула. Медленно, по миллиметру, отдирая оплавленные контакты от живой ткани. Каждый миллиметр отзывался отдельной вспышкой, яркой и злой.

— Если не редкий, станет подопытным материалом. Полковник Штерн любит экспериментировать. Тестирует стимуляторы, адаптогены, нейроускорители. Ему постоянно нужна свежая биомасса для опытов. Животные при этом живут, но я бы не назвала это жизнью.

Двадцать восемь. Двадцать девять.

Я представил картину. Шнурок, привязанный к лабораторному столу. Трубки в венах. Датчики на черепе. Янтарные глаза, мутные от препаратов, смотрят в потолок и не узнают ничего. Маленькое тело, которое дёргается от очередной инъекции, пока человек в халате записывает показания на планшет.

Тридцать.

— Троодоны редкие? — спросил я. Голос вышел ровный. Почти.

Скворцова взяла микропаяльник со стойки, проверила нагрев, склонилась обратно к ране.

— Обыкновенные, — сказала она тем тоном, каким говорят о вещах настолько очевидных, что сам вопрос кажется глупым. — На периметре их десятки. Забредают к мусорным контейнерам, воруют еду со складов. В виварий попадают постоянно. Расходный материал.

На этой планете всё, что не приносит прибыли, рано или поздно становится расходным материалом. Я знал это по собственному контракту.

Тридцать три. Тридцать четыре. Пинцет вышел из раны. На его кончике покачивался чёрный квадрат с оплавленными контактами, маленький, с ноготь мизинца. Мёртвый кусок кремния, из-за которого моя рука некоторое время была бесполезным куском мяса.

— Чип извлечён, — сказала Скворцова. — Устанавливаю замену. Терпите.

Терплю. Куда деваться.

Новый чип вошёл в гнездо с мягким щелчком. Потом начались контакты. Каждый нервный проводник нужно было припаять к соответствующему выходу чипа. Микропаяльник в руках Скворцовой гудел тонко, на грани слышимости. Запах разогретого припоя мешался с озоном и антисептиком.

Боль изменилась. Стала тоньше, острее, точечной. Каждая пайка ощущалась отдельным уколом, коротким и злым, как укус осы. Я стискивал зубы и считал. Сорок один. Сорок два. Сорок пять…

— Калибровка, — сказала Скворцова.

В правой руке что-то дёрнулось. Пальцы шевельнулись. Сначала слабо, неуверенно, как у младенца. Потом сильнее. Указательный. Средний. Безымянный. Большой палец согнулся и разогнулся, медленно, с усилием, будто продирался сквозь что-то вязкое.

— Сжать кулак, — скомандовала она.

Я сжал. Медленно. Пальцы слушались, но с задержкой, как будто сигнал шёл через воду. Кулак собрался, плотный, тяжёлый. Я разжал и сжал снова. Быстрее. Ещё раз. Задержка сокращалась.

— Нормально, — сказала Скворцова. Достала хирургический степлер и быстро защёлкнула края разреза. Четыре скобы, ровных, блестящих. Сверху шлёпнула квадрат регенеративного пластыря. — Руку не нагружать час. Потом можно.

Она уже отворачивалась, снимая перчатки:

— Свободны.

Я встал из кресла. Фиксаторы щёлкнули, отпуская меня. Правая рука висела вдоль тела. Живая. Чужая. Покалывание бежало от плеча до кончиков пальцев мелкими электрическими разрядами. Нервная сеть привыкала к новому чипу, перестраивалась, адаптировалась.

Сжал кулак ещё раз. Крепче. Пальцы сомкнулись, и я почувствовал силу в них, знакомую тяжесть сжатых суставов, давление ногтей на ладонь.

Работает.

Спасибо, Снежная Королева.

Я забрал рюкзак, закинул на плечо и вышел.

Указатель на стене говорил «Тех-зона» и показывал вниз. Красная пометка «Доступ ограничен» никуда не делась.

Мне не нужно было туда. Мне нужно было в казарму, на койку, спать. Тело орало об этом каждым суставом, каждым измотанным мышечным волокном. Ева молчала, но я чувствовал её неодобрение, как чувствуют сквозняк, не видя открытого окна.

Я пошёл вниз.

Лестница привела к ещё одному коридору, короткому и узкому, с низким потолком. Стены здесь были другие, не крашеный металл, а бетон, голый, серый, с влажными разводами. Воздух тяжелее, с привкусом сырости и чего-то животного, мускусного. Запах, который я научился узнавать за последние двое суток. Запах динозавров.

Коридор кончился решёткой. За ней открывался двор, обнесённый дополнительным ограждением. Сетка-рабица поверх бетонного забора, колючая проволока в три ряда, прожекторы на столбах. Камеры на каждом углу, я насчитал шесть только с этой точки. Мерцающие красные огоньки в темноте, как глаза маленьких внимательных зверей.

У ворот стояли двое. Охрана, но не армейская. Форма другая, тёмно-серая, без знаков различия, без нашивок. Снаряжение дорогое, импортное, нестандартный корпоративный комплект. Автоматы укороченные, с коллиматорами и тактическими фонарями. Один курил, облокотившись на стену. Второй стоял прямо, сцепив руки за спиной, и сканировал территорию взглядом. Скучающим, профессиональным, цепким.

ЧВК. Частная военная компания. Наёмники, подчиняющиеся напрямую научному отделу, а не командованию базы. Отдельная вертикаль, отдельный бюджет, отдельные правила.

Интересно. Яйцеголовые настолько ценные, что им персональную армию выделили? Или то, что они прячут за забором, стоит персональной армии?

Пока я стоял у решётки, из темноты выехал погрузчик. Электрический, тихий, с приглушёнными фарами. На платформе стояли три закрытые клетки, накрытые брезентом. Погрузчик остановился перед воротами, водитель показал охране карту. Ворота поползли в сторону.

В этот момент из-под брезента донёсся звук. Глухой рык, низкий, вибрирующий, от которого защекотало в груди. Что-то крупное. Потом тоньше, выше, визгливый вскрик, короткий и отчаянный, оборвавшийся, будто зверю зажали пасть.

Визг мог принадлежать чему угодно. Мелкому хищнику, пойманному на периметре. Раненому детёнышу. Или маленькому троодону с янтарными глазами, который не понимает, почему его снова заперли в темноте.

Погрузчик заехал внутрь. Ворота закрылись.

— Кучер, — голос Евы зазвучал тихо, осторожно. — Я просканировала, что смогла. Стены экранированы свинцовыми панелями. Полноценное сканирование невозможно. Единственное, что могу сказать: внутри минимум двенадцать биосигнатур разных видов. Охрана, ЧВК, не регулярный состав. Системы безопасности автономные, не завязаны на общую сеть базы.

— Уровень угрозы при штурме?

— Девяносто девять процентов летальности, — она помолчала. — Один процент я оставила на чудо. Из вежливости.

Курящий охранник повернул голову в мою сторону. Посмотрел, прищурившись сквозь дым. Не агрессивно, но внимательно. Так смотрят на человека, который стоит слишком долго у чужого забора.

Я развернулся и пошёл обратно к лестнице.

В лоб не возьмём. Нужен пропуск, хитрость или большой взрыв. Третье мне ближе по специальности, но пока обойдёмся без него.

Сначала выспаться. Потом думать.

Держись, Шнурок. Батя своих не бросает.

Транзитный барак стоял на отшибе, за складскими ангарами, как прыщ на лице базы, который не могут выдавить и стараются не замечать. Длинная коробка из профнастила, метров сорок на десять, с плоской крышей и тусклыми окнами, заложенными изнутри картоном.

Над входом висела табличка: «Транзитный состав. Сектора 1–6». Краска на табличке облупилась, и «Транзитный» читалось как «Транзитны», что придавало помещению особый шарм незаконченности.

Я открыл дверь и вошёл.

Запах ударил первым. Тяжёлый, многослойный, как пирог из человеческих несчастий. Пот, застарелый, въевшийся в стены. Дешёвый табак, едкий, с привкусом палёной резины. Грязная одежда, мокрый металл, немытые тела и что-то сладковатое, химическое, от чего защипало в носу. Воздух был тёплый и влажный, как в теплице, только вместо помидоров здесь выращивали безнадёгу.

У входа располагалась каморка. Точнее, стеклянная будка размером с телефонную, встроенная в стену. За мутным стеклом угадывался силуэт.

Я постучал.

Стекло сдвинулось. Из окошка на меня посмотрело лицо, которое видело жизнь и решило, что она ему не нравится. Круглое, потное, с маленькими глазками, утонувшими в складках жира. Бритый затылок блестел от пота. На плечах майка-алкоголичка, некогда белая, теперь неопределённого серо-жёлтого цвета, натянутая на живот, как чехол на барабан. Погоны прапорщика на майке отсутствовали, но они и не требовались. Порода читалась сама.

Прапорщик Зуб. По крайней мере, так гласила табличка на стекле, написанная от руки маркером.

Он жевал. Из жестяной банки с отогнутой крышкой он черпал ложкой что-то бурое и отправлял в рот с сосредоточенностью человека, выполняющего важную государственную задачу.

Я просунул в окошко бумажку от капитана.

Зуб покосился на неё, не переставая жевать. Взял жирными пальцами, поднёс к глазам. Прочитал. Жевнул ещё раз.

— О, от капитана, — сказал он, и из его рта вылетела крошка чего-то бурого. — Любит он мне всякий сброд подкидывать. Мест нет.

— Найди.

— Ишь, — Зуб хмыкнул и облизнул ложку. — Быстрый какой. Есть койка у параши, в углу. Сквозняк, дует из щели в стене, как из аэродинамической трубы. Хочешь получше, гони кредит.

— У меня есть только проблемы. Хочешь, поделюсь?

Я сказал это спокойно. Без угрозы и нажима. Просто констатация. Но Зуб был прапорщиком. Прапорщики десятилетиями выживают в армейской экосистеме не потому, что храбрые, а потому, что чуют опасность задницей. Нюх у них на неприятности был как у троодона на мясо.

Он посмотрел на меня. Грязь, кровь, автомат за спиной. Правая рука, которую я медленно согнул и разогнул, и пальцы щёлкнули с гидравлическим хрустом. Глаза, в которых за последние двое суток поселилось что-то такое, от чего умные люди отступают, а глупые жалеют, что не отступили.

— Борзый, — сказал Зуб. Но уже без напора. — Ладно. Сектор четыре, койка двенадцать. Постельного нет, горячей воды нет, отбой в двадцать три ноль-ноль. Пшёл.

Он забрал бумажку и закрыл окошко. Звякнула ложка о жестяную банку. Аудиенция окончена.

Барак внутри выглядел ровно так, как пах. Даже хуже.

Кровати в три яруса, от стены до стены, с узкими проходами, в которых два аватара могли разойтись только боком.

Народу битком. Десятки тел, разбросанных по кроватям в самых живописных позах. Кто-то спал, накрывшись грязной курткой. Кто-то чистил оружие, разложив детали на одеяле.

В дальнем углу группа резалась в карты, и оттуда доносились приглушённые голоса и стук фишек о железную столешницу. Под потолком висели лампы в проволочных кожухах, половина не горела, и барак тонул в полумраке, пропитанном табачным дымом и храпом.

Я прошёл через первый сектор, второй, третий. На меня смотрели. Кто лениво, кто с интересом, кто вообще не смотрел. Новый человек в транзитном бараке, рядовое событие, как рассвет или ужин. Приходят и уходят. Чаще уходят.

Сектор четвёртый. Койка двенадцатая.

На ней сидели трое.

Два здоровых бугая с аватарами ударного класса, широкие, квадратные, из тех, что бьют сначала и думают потом. Если думают вообще. Третий, самый крупный, расположился в центре матраса, как помещик на завалинке. Грязные ботинки задраны прямо на подушку. Перед ними на нарах россыпью лежали кости и мятые купюры.

Они играли и не обращали на меня внимания. Или делали вид.

— Место занято, — сказал я. — Освободи.

Самый крупный повернул голову. Медленно, с той нарочитой ленцой, которая должна была означать «ты для меня никто». Лицо тупое, тяжёлое, с перебитой переносицей и маленькими глазками, в которых читалось ровно одно желание: чтобы я дал ему повод.

— Ты чё, новенький? — голос низкий, с хрипотцой. — Попутал? Это ВИП-ложа. Вали отсюда, пока ноги целы.

Двое рядом с ним заржали. Дружно, заученно, как смеётся свита, когда шутит вождь. На соседних кроватях головы повернулись. Кто-то сел, свесив ноги. Барак затих, как кинотеатр перед началом фильма.

А без представления здесь, видимо, не обойтись.

Глава 13

Я определил его про себя как Лось. Каждая казарма имеет своего Лося. Мужик, который путает размер кулака с размером авторитета. Обычно хватает одного урока, чтобы объяснить разницу. Иногда двух.

Лось встал. Выпрямился во весь рост, нависая надо мной. Аватар тяжёлый, килограммов сто тридцать, голова в потолок второго яруса.

— Не понял? — он шагнул вперёд. — Тебе по-русски сказали. Ва…

Он резко замахнулся.

Я увидел это действие за секунду до того, как рука пошла. По смещению центра тяжести, по развороту плеча, по напряжению шейных мышц. Опыт в зонах, где люди стреляют и бьют друг друга, оставляют определённые навыки.

Лось размахивался широко, по дворовому, вкладывая весь корпус в правый боковой. Эффектно. Эффективно, если попадёшь.

Удар Лося врезался в мою руку и остановился, как молот о наковальню. «Трактор» весил сто пятьдесят кило. Инженерная модель, рассчитанная на то, чтобы ворочать бетонные блоки и гнуть арматуру голыми руками.

Правая рука, свежепочинённая, ещё покалывающая от нового чипа, поймала его кисть.

И сжала.

Звук был как у ореха в щипцах. Мокрый хруст, от которого у ближайших зрителей дёрнулись плечи. Мелкие кости запястья хрустнули одна за другой, быстро, как чётки в пальцах монаха.

Гидравлический хват «Трактора», инженерная спецификация. Расчётное давление тысяча двести килограммов на квадратный сантиметр. Хватало, чтобы расплющить стальную трубу. Человеческая кисть, пусть даже синтетическая, была значительно мягче.

Лось заорал. Коротко, высоко, по-бабьи. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, хватая ртом воздух. Лицо побелело. Свободная рука скребла по полу, пальцы цеплялись за доски.

Я разжал хват. Пинок в грудь, несильный, ровно чтобы опрокинуть. Лось повалился на спину и лежал, прижимая сломанную кисть к животу, скуля сквозь стиснутые зубы.

Я посмотрел на двоих оставшихся. Спокойно. Без злости, без торжества, без адреналиновой дрожи. Так оценивают строительные конструкции: выстоит или рухнет?

Они оценили произошедшее правильно.

— Вопросы есть? — спросил я.

Тишина. Только Лось скулил на полу.

— Вопросов нет, — озвучил я очевидное.

Двое подхватили Лося под руки и потащили прочь, бережно, суетливо, как носильщики с тяжёлым грузом. Лось шипел и прижимал к груди кисть, которая уже начинала опухать, раздуваясь синеватым мешком.

Барак загудел. Тихо, одобрительно. Кто-то присвистнул. Кто-то хмыкнул. Кто-то, я слышал, делал ставки, а кто-то другой, судя по матюкам, ставку проиграл.

Я же просто сел на койку.

Она была жёсткой, как совесть прапорщика. Без простыни, только подушка и голый матрас, продавленный сотнями тел до состояния тонкой фанеры с претензией на мягкость. Лёг на спину и уставился в потолок между рядов, где ржавая балка пересекала бетонное перекрытие наискось, оставляя за собой потёки рыжей воды, похожие на засохшие слёзы.

Тело ныло. Каждая мышца «Трактора» горела отдельным, персональным огнём, будто внутри кто-то методично прошёлся паяльником по всем нервным узлам и забыл его выключить.

Правое плечо пульсировало особенно паскудно, тупой глубинной болью, которая отдавала в лопатку и вниз по руке до самых кончиков пальцев. Операция без наркоза оставила о себе такое тёплое воспоминание, что хотелось вернуться к доктору Скворцовой и попросить ещё разок. Шучу. Лучше раптор.

Есть хотелось так, что желудок, казалось, начал переваривать сам себя. Последний раз я ел вместе с Шнурком. Память услужливо подбрасывала образы жареного мяса, горячего хлеба с маслом и даже столовской гречки из части, которую я ненавидел, а сейчас продал бы за неё почку. Чужую, разумеется.

Встать и пойти искать жратву сил попросту не было.

— Активирую режим охраны периметра, — голос Евы зазвучал в голове тихо, почти интимно, как будто она наклонилась к самому уху. — Если Лось или его дружки дёрнутся в радиусе трёх метров, разбужу импульсом.

Лось. Рука у него теперь будет болеть недели две. Ничего серьёзного, но обиды такие ребята помнят долго.

— Добро, — мысленно ответил я. — Спим.

— Спокойной ночи, Кучер.

Я не ответил. Сознание уже проваливалось куда-то вниз, в густую тёплую темноту, где не было ни боли, ни голода. Ни Шнурка в клетке вивария. Ни сына на «Востоке-5».

Просто чернота. Выключение системы. Как у компьютера, когда дёргают вилку из розетки.

Звук вдруг ударил по мозгам как кувалда по жестяному ведру.

Резкий, визгливый, он разорвал темноту одним рваным движением и вышвырнул меня из сна в холодную реальность барака.

Сирена. Подъём. Шесть ноль-ноль, если верить часам Евы, которая тут же услужливо высветила время в углу моего зрения зелёными циферками.

Вокруг начался привычный армейский хаос. Скрип пружин, мат в три этажа, шлёпанье босых ног по бетонному полу. Кто-то застонал, кто-то рыгнул, кто-то выругался так витиевато, что даже я оценил словесную конструкцию.

Воздух в бараке за ночь стал густым и тяжёлым, пропитанным запахом немытых тел, застарелого пота и чего-то кислого, органического, от чего хотелось дышать через раз. Сорок аватаров в закрытом помещении без нормальной вентиляции создавали атмосферу, способную сбить с ног непривычного человека.

Я сел на койке. Медленно, осторожно, давая телу проснуться раньше, чем буду требовать от него подвигов. Правое плечо отозвалось знакомой пульсацией, тупой и настойчивой, как напоминание от кредитора. Спина затекла от жёсткого матраса и хрустнула, когда я повёл лопатками.

Очередь к умывальникам выстроилась вдоль стены, человек пятнадцать, и двигалась со скоростью ленивого трицератопса. Умывальник представлял собой длинный ржавый желоб с дюжиной кранов, из которых работала половина. Вода шла холодная, с резким хлорным запахом, от которого щипало ноздри и слезились глаза.

Я дождался своей очереди, открутил вентиль и наклонился. Вода ударила в лицо ледяной струёй, и я фыркнул, разбрызгивая капли. Умываться одной рукой оказалось не так сложно, как я думал. Главное, не торопиться и не пытаться делать два движения одновременно. Правой что-то делать пока не хотелось. После вчерашнего выпада с Лосем, она снова заныла. Сраный чип.

Пока очередь медленно ползла, а я стоял, вытирая лицо рукавом, мозг уже работал. Привычка. Тридцать лет в армии учат планировать на ходу, потому что если ты не планируешь, ты реагируешь. А реагирующий сапёр долго не живёт.

Задач было три. Первая: контейнер с личными вещами, который должен был прийти грузовым рейсом с Земли. Куратор говорила про двое суток после высадки, а с момента моего переноса прошли как раз первые.

Если контейнер добрался до «Востока-4», в нём мог быть мой инструмент. Ничего выдающегося, стандартный набор инженера-сапёра, но на Терра-Прайм даже хороший мультитул стоил дороже, чем на Земле целый ящик таких мультитулов.

Вторая задача была важнее. Шнурок. Мой троодон сидел где-то в исследовательском блоке, в клетке, за решётками и электронными замками. Оставлять Шнурка в лаборатории я не собирался, поэтому нужен был план его вызволения.

Третья: электроника из мешков Бизона. Платы, чипы, контроллеры, которые я не успел ни оценить, ни продать. Лишний груз и лишние вопросы мне ни к чему, а кредиты были нужны вчера.

— Ева, где тут скупка?

— На базе официально нигде, — ответила она с той интонацией, которая означала «ты задал глупый вопрос, но я слишком вежлива, чтобы сказать это прямо». — Чёрный рынок работает на аванпосте «Перекрёсток» по дороге на «Восток-3». Километров двадцать пять отсюда. Тут торговать опасно, бдит тот самый капитан, который вчера рассматривал твои железы с видом искусствоведа на аукционе.

Бдит он. Да он первый там в очереди стоит. Не удивлюсь если уже рельсы туда наладил.

Двадцать пять километров. Пешком через территорию, кишащую не пойми чем. Замечательный план для утренней прогулки. Транспорт здесь был просто необходим.

— Можно сдать ходоку, но он возьмет гораздо дешевле, — сказала Ева.

— Это те кто постоянно туда ходит? — спросил я.

— Да, пути налажены. Если не можешь уйти с базы, а деньги срочно нужны.

— Да, это вариант, — подтвердил я, почесав затылок левой рукой. — Может быть так и поступим.

Ладно. Сначала жратва. Всё остальное потом.

Столовая базы «Восток-4» занимала бывший ангар для техники, переоборудованный с тем минимализмом, который свойственен военным строителям, когда бюджет освоен, а совесть ушла в самоволку.

Длинные металлические столы тянулись ровными рядами от стены до стены, привинченные к полу, чтобы не двигались и не летали в случае массовых разногласий. Скамейки из того же матового металла, гладкие, холодные, без спинок.

Потолок терялся в полумраке на высоте метров семи, и где-то там, в переплетении балок и вентиляционных труб, гудели вытяжки, безуспешно пытаясь справиться с запахом варёной крупы, хлорированной воды и разогретого пластика, из которого были сделаны подносы. Свет давали ряды люминесцентных ламп, половина которых мигала в собственном ритме, создавая атмосферу дешёвой дискотеки для депрессивных.

Очередь на раздачу растянулась человек на тридцать. Я встал в конец и стал ждать, разглядывая помещение тем особым ленивым взглядом, который на самом деле фиксирует всё: выходы, камеры, лица, руки, кто где сидит и кто на кого смотрит.

Раздатчица была крупной женщиной с красным лицом и выражением глубочайшего равнодушия ко всему живому. Она шлёпала порции на подносы с точностью метронома и энтузиазмом заводского штамповщика.

На каждый поднос ложилась горка серой клейкой каши, кусок синтетического хлеба, похожего на спрессованный картон, и пластиковая кружка с мутной коричневой жидкостью, которую здесь, видимо, из вежливости называли кофе.

Я забрал свой поднос и пошёл искать место. Каша выглядела как строительный раствор на ранней стадии затвердевания и пахла примерно так же. Хлеб при нажатии пальцем проминался и не возвращался обратно, оставляя вмятину, как на свежем пластилине. Кофе я понюхал и решил, что это скорее подкрашенная горячая вода с лёгким намёком на то, что где-то в соседнем помещении когда-то стояла банка растворимого «Нескафе».

Мой желудок на все эти наблюдения ответил громким бурчанием, которое означало: «мне плевать на твои гастрономические претензии, жри что дают».

Справедливо.

По пути к свободному месту я прошёл мимо стола у стены, за которым сидела компания из четырёх человек. Одного из них я узнал сразу, хотя мне бы хотелось не узнавать. Лось. Правая рука была перевязана от локтя до запястья грязным бинтом, и он ел левой, неловко зачерпывая кашу ложкой.

Наши взгляды встретились. Лось смотрел исподлобья, набычившись, и в его маленьких глазках плескалась та концентрированная злоба, которая не выветривается за одну ночь. Она вызревает, как хороший абсцесс, и рано или поздно прорывается. Вопрос только когда и куда.

Я прошёл мимо, не замедляя шага. Ни вызова, ни примирения. Просто прошёл, как проходят мимо мебели.

— Фиксирую повышенную агрессию по микромимике, — голос Евы зазвучал в голове с профессиональной невозмутимостью. — Умеешь ты заводить друзей, Кучер. Он с дружками так просто не отстанут.

— Будешь моими глазами на затылке, — мысленно ответил я, ставя поднос на свободный край дальнего стола.

— Уже. Двое из его компании тоже смотрят тебе в спину. Третий доедает кашу и, похоже, ему вообще всё равно. Значит, двое потенциальных, плюс сам Лось. Трое на одного, один из которых однорукий. Очаровательная диспозиция.

— Бывало хуже.

— Когда?

— Потом расскажу.

Я сел и принялся за кашу. Вкус оказался ровно таким, каким обещал внешний вид: безликим, мучнистым, с отдалённым привкусом чего-то, что при большом воображении можно было принять за овсянку. Но горячая и калорийная. Желудок принял первую ложку с такой благодарностью, что я чуть не застонал вслух. Вторую проглотил не жуя. Третью тоже.

Голод делает из любой еды деликатес. Это я знал ещё с военных операций на Земле, когда трое суток на сухом пайке заканчивались тем, что варёная гречка с тушёнкой казалась праздничным ужином в ресторане.

Жуя безвкусный хлеб, я зрительно сканировал зал. Привычка, ставшая рефлексом, который невозможно отключить. Глаза скользили по столам, по лицам, по рукам, по осанкам, считывая информацию так же естественно, как лёгкие втягивали здешний перенасыщенный кислородом воздух.

Справа, ближе к раздаче, сидела группа человек в десять. Я узнал типаж мгновенно. Должники. Те самые ипотечники из зала ожидания в Москве, которые подписали контракт ради денег и теперь отрабатывали каждый кредит собственной шкурой.

Их лица были узнаваемыми. Аватар идеально подбирал черты под сознание.

Но за прошедшие сутки они изменились. Потухшие глаза обрели осмысленное выражение, движения стали увереннее. Они ели жадно, по-деловому, как люди, которые поняли правила игры и начали считать будущие барыши.

Освоились. Прижились. Приняли новую реальность и решили из неё выжать максимум. В каком-то смысле самая опасная категория, потому что у них была мотивация посильнее страха. У них были долги.

Левее, у окна, которое окном можно было назвать с большой натяжкой, поскольку бойница в бетонной стене, затянутая мутным пластиком, слабо соответствовала этому определению, расположилась компания помоложе.

Пятеро. Громкие, размашистые, с той бьющей через край энергией, которая бывает у людей, ещё не понявших, что мир может убить тебя в любую секунду. Они смеялись, толкались локтями, махали руками, рассказывая друг другу что-то, отчего весь стол периодически взрывался хохотом.

Одного из них я узнал. Тощий парень с серёжкой в ухе и модной стрижкой, которая на Терра-Прайм смотрелась примерно так же уместно, как бальное платье на минном поле. Тот самый, что в зале ожидания рассказывал про кореша, который за три месяца заработал на квартиру в Москве.

Парень повернул голову, и наши взгляды пересеклись. Он замер на полуслове, узнав меня, и толкнул соседа локтем.

Я отвернулся. Нечего давать повод.

Уже доламывал хлеб, когда напротив меня опустился поднос.

Без приглашения и вопроса «свободно ли». Просто поставил и сел. Так садятся люди, привыкшие занимать место, которое считают своим.

Я поднял глаза.

Мужику было на вид лет двадцать, но по глазам около сорока, может, чуть больше. Крепкий, широкоплечий, с короткой стрижкой и спокойным лицом человека, которому не нужно доказывать, что он опасен.

Левую щёку пересекал старый шрам, белёсый, давно зарубцевавшийся, тянувшийся от скулы к углу рта. Такие оставляет осколок, прошедший вскользь, или нож, пущенный с расчётом. Видимо, аватар скопировал с прошлого тела. Или же рана здешняя, но зажила очень давно. Что не совсем вяжется, ведь аватар новый.

Глаза серые, внимательные, без суеты. Он смотрел на меня так, как опытный сапёр смотрит на незнакомое устройство: с уважительным интересом и готовностью ко всему.

Я его узнал. Тот профи в Москве из зала ожидания. Группа из пяти человек, сидевших отдельно от всех, молча, собранно. Этот был старшим, мы тогда еще друг друга кивнули.

— Приятного аппетита, — сказал он, берясь за ложку. Голос ровный, негромкий. — Я Семён, но все зовут меня Гризли. Командир группы «Вектор».

— И тебе не хворать, — ответил я, продолжая жевать.

Гризли кивнул, принимая тон. Не обиделся смотри-ка. Даже не напрягся. Начал есть свою кашу, методично, без спешки. Полминуты мы молча работали ложками, и это молчание было комфортным, без натяжения, какое бывает между людьми, которые понимают цену тишины.

Потом он отложил ложку и посмотрел на меня прямо.

— Слышал, как Зорин тебя «Кучером» назвал. Ещё в Москве, на вербовке. Знаю, кто ты. Рофланский мост, слышал как ты его подорвал. Легенда, мать его.

Слово «легенда» он произнёс без придыхания, сухо и по-деловому, как произносят «калибр» или «дистанция». Констатация, а не комплимент.

— Такой сапёр нам нужен, — закончил он.

Я отпил кофе. Горячая подкрашенная вода обожгла нёбо, и я поморщился, хотя не только от вкуса. «Легенда». Ненавижу это слово. Легенды красиво звучат на поминках, а в поле от них толку как от бронежилета на манекене.

— Мы идём на юг, расширять фронтир, — продолжил Гризли, приняв моё молчание за приглашение к подробностям. — Зачистка сектора, установка коммуникационных вышек. Работа грязная, но платят хорошо. Лут делим честно, доли равные.

Профессиональное предложение от профессионального человека. Чистый контракт, понятные условия. Два месяца назад я бы пожал ему руку, не задумываясь.

— Я здесь не за деньгами, — сказал я. — Мне на «Восток-5» надо.

Лицо Гризли не изменилось. Только глаза чуть сузились, как будто он перефокусировал прицел.

— Туда не пробиться, — сказал он тише. — Блокада. Поле глушит всё.

— Знаю. Но мне надо.

Он смотрел на меня секунды три. Читал. Прикидывал. Взвешивал, стоит ли давить или бесполезно. Потом еле заметно качнул головой, принимая решение, которое ему самому не очень нравилось.

— Послушай совет, — голос стал ещё тише, и Гризли чуть подался вперёд, сокращая расстояние до интимного. — Ты всё равно поедешь, я вижу. Таких не переубеждают. Но лучше тебе быть с нами, а не с местным «Расходником».

Он помолчал, покрутил ложку в пальцах. Потом продолжил:

— Их командир, лейтенант Волков, гнилой человек. Людей не жалеет. Использует как расходный материал, и слово тут не для красоты. Мы через неделю планируем рейд в ту сторону. Подумай.

Гризли встал, забрал свой поднос. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Подумаю, — сказал я.

Он кивнул и ушёл, лавируя между столами уверенной походкой человека, которого здесь знали и с которым предпочитали не связываться.

Я проводил его взглядом. Неделя. Через неделю рейд в сторону «Востока-5». Это был вариант. Может, даже лучший из возможных, потому что в одиночку, с плохо рабочей рукой и без нормального снаряжения, я бы добрался до блокады примерно с теми же шансами, с какими черепаха добирается до финиша в забеге с грузовиком.

Но неделя это долго. Сашка ждёт сейчас.

Обдумать надо. Но это потом.

Не прошло и минуты, как место Гризли оказалось занято. На этот раз без обстоятельности и молчаливого достоинства. На скамью плюхнулся парень с энтузиазмом щенка, который нашёл палку.

Тощий, жилистый, с серёжкой в ухе и горящими глазами. Аватар у него был «Спринт», лёгкая модель, подвижная, заточенная под скорость. Тело поджарое, сухое, без грамма лишнего, с длинными руками и узкими плечами. Полная противоположность моему «Трактору». Если я был кувалдой, этот парень был швейцарским ножиком. Красивым, блестящим и хрупким.

Он наклонился ко мне через стол, понизив голос до громкого шёпота, который, впрочем, слышала половина ближайших столов:

— Ты правда Кучер? Тот самый? Я читал про мост! Охренеть!

Глаза у него были круглые, восторженные. Так смотрят на космонавтов и рок-звёзд. Мне стало неловко, а потом вовсе смешно.

— Спасибо Зорину, теперь я поп-звезда, — я зачерпнул остатки каши со дна тарелки. — Парень, дай поесть.

— Да я просто… — он запнулся, замахал руками. — Познакомиться хотел! Я Серёга. Мы с пацанами тоже в «Расходнике».

Серёжка с серёжкой. А у него все плохо с чувством юмора.

Он произнёс «Расходник» с той бесшабашной лёгкостью, с какой произносят слова, значения которых ещё по-настоящему не понимают. Для него это было приключение. Квест. Уровень в игре, который нужно пройти, чтобы открыть следующий.

Дай бог, чтобы реальность поправила его аккуратно, а не через потерю конечностей.

Серёга залез в нагрудный карман разгрузки и достал шоколадный батончик. Настоящий, земной, в яркой глянцевой обёртке, которая смотрелась среди здешней серости как бриллиант в луже. «Сникерс». Я уже и забыл, как он выглядит.

— Держи, — Серёга протянул его мне с таким видом, будто вручал орден. — Сладкое мозги прочищает. За знакомство.

Я посмотрел на батончик. Потом на Серёгу. На его открытое, честное лицо с серёжкой, на котором ещё не было написано ничего, кроме молодости и глупой, прекрасной веры в то, что всё будет хорошо.

Сашка в его возрасте был таким же. Примерно таким…

Я взял батончик. Кивнул:

— Спасибо. А теперь вали к своим, Серёга.

Он просиял, как будто получил автограф от любимого музыканта, вскочил и умчался к столу, где его компания немедленно обступила его с расспросами. Я видел, как он что-то возбуждённо рассказывает, показывая в мою сторону, и как четыре головы одновременно повернулись ко мне. Я сделал вид, что не заметил, и спрятал батончик в карман.

Сахар. На Терра-Прайм аватары жрали калории как печка дрова, и сладкое тут было валютой покрепче иных кредитов. Парень отдал мне, считай, целое состояние по местным меркам. По восторгу и щенячьему желанию понравиться. Но отдал.

Запомним.

Я допил остатки того, что называлось кофе, и поставил кружку на поднос. Пора было двигаться. Шнурок, контейнер, электроника. Три задачи, и ни одна не решится сама.

Встать я не успел.

Двери столовой распахнулись с грохотом, ударившись о стены, и в проём вошёл сержант. Здоровенный, ростом под два метра, с квадратной челюстью и лицом, вытесанным из того же бетона, что и стены барака. На предплечьях перекатывались мышцы, растягивая рукава форменной куртки, а глаза обводили помещение с ленивым превосходством человека, знающего, что ему тут никто ничего не сделает.

— Встать! — рявкнул он голосом, от которого задребезжали подносы на столах. — Стройся!

Столовая зашевелилась. Загремели скамейки, застучали ботинки по бетону. Люди поднимались неохотно, с кислыми лицами, дожёвывая на ходу.

— Физподготовка! — скомандовал он.

— Опять плац топтать? Задолбало, — лениво протянул кто-то из дальнего угла.

Сержант улыбнулся. Медленно, широко, обнажая крупные белые зубы. И в этой улыбке не было ничего весёлого. Так улыбается человек, которому доставляет удовольствие то, что он сейчас скажет.

— Нет, девочки. Плац это для детсада, — ответил он.

Он обвёл зал взглядом. Неторопливо, с удовольствием, позволяя тишине загустеть до нужной плотности. Глаза скользили по лицам, задерживаясь на некоторых чуть дольше. На мне они остановились.

И задержались.

Огонёк в его зрачках мне категорически не понравился. Хищный, предвкушающий. Так смотрит кот на мышь, которая ещё не знает, что выход из норки перекрыт.

Планы на день, которые я так тщательно выстраивал пятнадцать минут назад, стоя в очереди к ржавому умывальнику, отчётливо затрещали по швам.

Куда он нас потащит? Воевать?

Глава 14

Плац представлял собой утрамбованную грунтовую площадку между двумя бетонными корпусами, огороженную с третьей стороны колючкой, а с четвёртой открытую в сторону периметра, откуда тащило сыростью и гнилой зеленью джунглей.

Утреннее солнце Терра-Прайм уже ползло вверх, раскаляя воздух, насыщенный кислородом, до состояния горячего влажного компресса.

Нас было двадцать человек. «Расходники». Сонные, злые, недожевавшие завтрак. Стояли в шеренгу, переминаясь с ноги на ногу, щурясь от света и разглядывая сержанта Дымова (как его представила Ева) с тем выражением, какое бывает у людей, которых вытащили из-за стола ради чего-то заведомо неприятного.

Серёжка с серёжкой пристроился справа от меня. Встал плечом к плечу, по-щенячьи преданно, будто я мог его защитить от всего, что эта планета приготовила. Его лёгкий «Спринт» на полголовы ниже моего «Трактора», и со стороны мы, наверное, смотрелись забавно. Кувалда и перочинный ножик, выстроившиеся по росту.

Лось с двумя дружками маячил на левом фланге. Перевязанная рука висела на косынке, здоровой он сжимал ремень автомата так, что побелели костяшки. Взгляд в мою сторону он бросал через каждые десять секунд, коротко и злобно, как собака, которую держат на поводке.

— Вводная, — Дымов остановился перед строем, заложив руки за спину. Голос у него был такой, что хотелось проверить, нет ли где поблизости мегафона, но нет, это были просто связки, закалённые годами армейского ора. — Сектор семь, болотистая низина на юго-восточном участке периметра. Ночью отрубились сейсмодатчики и камеры. Целый сегмент, восемьсот метров. Слепое пятно.

Он прошёлся вдоль строя, поскрипывая подошвами по утрамбованному грунту:

— Техники ссут туда идти. Говорят, что это помехи. Электромагнитные аномалии, грунтовые токи, расположение звёзд и прочая астрологическая херня, которой они прикрывают собственную трусость.

Кто-то в строю хмыкнул. Дымов не обратил внимания и продолжил:

— Как обычно, все дерьмо придется разгребать за наш счет. Ваша задача: обеспечить визуальный контакт по линии ограждения, найти обрыв кабельной линии, и если получится — восстановить цепь. А если не получится, доложить о том, что сектор чист и ссыкливые техники могут тащить свои дрожащие жопы. Инструменты в БРДМах.

Я прикинул в уме. Восемьсот метров периметра в болотистой низине. Сейсмодатчики и камеры легли одновременно, целым сегментом. Это значило, что-либо повреждена магистральная линия, питающая весь участок, либо что-то выбило распределительный узел. Грунт поплыл, корни деревьев подцепили кабель, крупное животное зацепило столб. Обычная рутина на фронтире, ничего экстраординарного.

Или кто-то аккуратно перерезал провода. Что тоже бывает.

— А прикрытие? — подал голос кто-то из середины строя. Резонный вопрос. — Если там кто-то сожрал кабель вместе с датчиками?

Дымов повернулся к говорившему с тем снисходительным терпением, которое плохо маскировало желание дать в зубы:

— Сканеры чистые. Там никого нет крупнее жабы. Вы и есть прикрытие.

Двадцать необстрелянных «расходников» с автоматами и одним сапёром. Великолепное прикрытие. Просто крепость.

— Грузитесь, — закончил Дымов.

БРДМы были старыми колёсными «Вепрями» отечественного производства и по возрасту годились мне в ровесники. Краска на бортах выгорела до неопределённого бурого цвета, колёса были лысыми, как голова Лося, а из-под днища одной из машин подтекало что-то маслянистое и чёрное, собираясь в лужицу на грунте. На борту другой машины кто-то нацарапал гвоздём или чем-то острым «Если ты это читаешь, значит, ещё жив», и ниже другим почерком «Ненадолго».

Философия фронтира в двух строчках.

Десантный отсек представлял собой железную коробку на десять посадочных мест, расположенных вдоль бортов лицом друг к другу. Мест было десять, БРДМов было два, вдобавок снаряжение, плюс ящик с инструментами и мотки кабеля, и в результате мы сидели, упираясь коленями друг в друга. Воздух внутри пах соляркой, перегретым металлом и потом аватаров, сбитых в тесное пространство, как сардины в жестянку.

Двигатель взревел, кашлянул чёрным дымом и потащил нас вперёд. Трясло так, что зубы клацали на каждой кочке, а автомат на коленях подпрыгивал и норовил соскользнуть на пол. Подвеска у «Вепря» была мертва, как мои мечты о спокойной старости, и каждую яму мы ощущали всем организмом.

Серёга сидел рядом, теребя ремень своего автомата пальцами «Спринта», длинными и нервными. Аватар у него был совсем свежий, ещё не обжитый, кожа гладкая и чистая, движения чуть рваные, как у человека, который надел чужой костюм и не привык к тому, что рукава длиннее обычного.

— Слушай, Кучер, — он повернулся ко мне, и в его глазах плясало то характерное беспокойство, которое молодые пытаются замаскировать под любопытство. — Ты же сапёр. Расскажи, почему датчики вырубаются?

— Крысы перегрызли, — сказал я, придерживая автомат на колене левой рукой, пока БРДМ перевалился через очередную рытвину. — Или грунт поплыл. А может кто-то умный их срезал.

Серёга переварил все три варианта, и по его лицу было видно, что третий ему понравился меньше всего.

— Не каркай, дед, — голос Лося долетел с другого конца отсека, низкий и сиплый. Он сидел, привалившись к борту, и смотрел на меня поверх голов. Перевязанная рука лежала на колене, здоровой он обнимал ствол автомата, прижав его к плечу, как ребёнок прижимает игрушку. — Техники сказали, помехи. Значит, помехи.

Я не стал отвечать. Спорить с Лосем было всё равно что объяснять бетонной стене принципы аэродинамики. Стена не виновата, что не понимает. Она просто стена.

— Ева, — мысленно позвал я. — Что по сектору семь?

— Болотистая низина на юго-восточном участке. Официально категория «низкий риск», последнее обновление карты угроз три недели назад. Фауна: земноводные, мелкие рептилии, насекомые. Крупных хищников не зафиксировано.

— «Не зафиксировано» и «нет» это разные слова.

— Полностью согласна. Но я работаю с тем, что есть, а не с тем, что хочется.

БРДМ тряхнуло особенно сильно, и я стукнулся затылком о броневой борт. Искры из глаз. Больная рука дёрнулась.

Хреново быть подбитым в трясущейся жестянке.

Минут через двадцать тряска сменилась на другую, вязкую и раскачивающуюся. Колёса пошли по мягкому грунту. Двигатель загудел натужнее, обороты подскочили. транспорт замедлился, покачнулся и встал.

Задние двери открылись, и в десантный отсек хлынул воздух.

Влажный, тяжёлый, густой, как тёплая каша, которую мы ели полтора часа назад. Только каша воняла мукой, а здесь воняло совсем другим. Тухлятиной. Болотным газом. Прелой органикой, которая гниёт миллионы лет и будет гнить ещё столько же.

К этому примешивался сладковатый цветочный аромат, неожиданно яркий. Ну прям как дома с пахучей туалетной бумагой на горшке.

Я выбрался из транспорта последним, придерживаясь за край двери рукой. «Трактор» тяжело плюхнулся на раскисшую землю, и ботинки мгновенно ушли в бурую жижу по щиколотку. Чавкнуло, хлюпнуло, и ноги облепила холодная грязь с консистенцией жидкого цемента.

Добро пожаловать в сектор семь.

Это было не болото в привычном понимании. Привычное болото, это кочки, мох, может, утки.

Здесь же раскинулся мангровый лабиринт, древний, как сама планета, с уходящими в мутную воду корнями деревьев, которые переплетались между собой, образуя горбатые арки и узкие проходы, похожие на рёбра огромного затонувшего корабля.

Стволы поднимались из воды, покрытые слизью и наростами чего-то зелёного, склизкого, живого на ощупь. Между ними висели лохмотья тумана, серые и рваные, медленно ползущие над поверхностью воды, как призраки, которым некуда торопиться.

Видимость была метров тридцать, дальше всё тонуло в белёсой мути. Звуки гасли, словно воздух здесь был плотнее, тяжелее, и обычные шумы джунглей, к которым я начал привыкать, сюда не долетали. Тишина стояла глухая и неприятная, нарушаемая только бульканьем газовых пузырей, лопающихся на поверхности воды, да тихим плеском чего-то мелкого в зарослях.

Вдоль кромки болота, по относительно сухому гребню, тянулась бетонная стена периметра, высотой примерно полтора метра, усиленная столбами. Сетка-рабица под напряжением, натянутая прямо на бетонной стене высотой метра в три. Каждый пятый столб был выше, поднимаясь до верхнего края рабицы и нёс на себе камеру и коробку сейсмодатчика.

Сейчас забор молчал.

Привычного низкого гудения тока в сетке не было, индикаторные лампы на столбах были мертвы, а камеры застыли, уставившись пустыми глазницами объективов в никуда.

Слепое пятно. Восемьсот метров периметра, через который мог пройти кто угодно и что угодно, и никто бы не узнал.

Сержант Дымов выбрался из кабины второй машины и встал на сухом пригорке, выше линии грязи. Осмотрелся с тем выражением, которое означало «дальше я не пойду». Достал из нагрудного кармана мятую пачку сигарет, выудил одну, прикурил. Затянулся с видимым наслаждением, выпустил дым.

— Разбиться на двойки, — скомандовал он, не вынимая сигареты изо рта. — Прочесать линию вдоль забора от первого столба до последнего мёртвого. Найти обрыв. Доклад каждые пять минут. Вперёд.

И закурил дальше, глядя, как мы разбредаемся по парам.

Серёга приклеился ко мне моментально, даже спрашивать не стал. Встал рядом, перехватил автомат поудобнее и посмотрел на меня снизу вверх с готовностью щенка на первой прогулке.

— Идёшь впереди, — сказал я, кивнув в сторону линии забора. — Ты лёгкий, щупаешь дно. Где вязко, обходи. Я следом.

Он кивнул и полез вперёд, осторожно ступая между корнями.

Его «Спринт» был значительно легче и двигался по мокрому грунту куда увереннее моего «Трактора». Там, где Серёга проходил по щиколотку, я уходил по половину колена, и каждый шаг давался с усилием, потому что ил цеплялся за ботинки, как живой, и отпускал с жадным чавканьем, будто нехотя.

Вода была тёплой и мутной, с бурым оттенком и жирной плёнкой на поверхности. Что-то мелкое то и дело тыкалось в голенища, то ли рыба, то ли головастик размером с кулак. Воздух над болотом стоял неподвижный и тяжёлый, пропитанный влагой до такой степени, что дышать им было как пить через тряпку.

Мы шли вдоль забора, проверяя столб за столбом. Камеры висели мёртвые, сейсмодатчики молчали. Кабель, проложенный по земле в гофрированном рукаве, пока выглядел целым, хотя местами его затянуло грязью и приходилось наклоняться, чтобы проверить.

Тридцать метров видимости. Туман. Тишина. И ощущение, которое знакомо каждому сапёру, хоть раз работавшему в минном поле: кто-то смотрит.

Может, паранойя. Может, нет.

Я переложил автомат в руке поудобнее и пошёл дальше, вслушиваясь в тишину, которая казалась мне слишком тщательной, чтобы быть настоящей.

Двести метров вдоль забора мы прошли за двадцать минут. На сухом грунте это заняло минут пять. Но здесь каждый шаг был маленькой битвой с болотом, которое засасывало ботинки, цеплялось за голени и отпускало с мерзким причмокиванием, будто пробовало на вкус и решало, стоит ли глотать.

Серёга шёл впереди, лёгкий и осторожный, прощупывая дно длинной палкой, которую подобрал у первого столба. Временами мне казалось, что болото целенаправленно пытается стянуть с меня ботинки, проверяя, насколько крепко я их зашнуровал.

Первый мёртвый датчик мы нашли у девятого столба.

Штырь из армированной стали, который должен был торчать из земли строго вертикально, был согнут почти пополам. Верхний конец с электронным блоком висел над водой, как сломанный палец, и с него свисали обрывки проводов, покачиваясь на несуществующем ветру.

Я присел. Вода поднялась до пояса, тёплая и маслянистая, с тонкой плёнкой чего-то радужного на поверхности. Ощущение было такое, словно залез в ванну с жидким салом. Левой рукой нащупал гофрированный рукав кабеля и потянул к себе. Конец вышел из ила легко, мягко, и я увидел разрыв.

— Ева, анализ среза.

Она ответила через секунду, и голос её был лишён обычного сарказма, что само по себе настораживало.

— Это не кусачки. И не коррозия. Кабель рвали. Продольная деформация жил, характерная для приложения силы на разрыв. Расчётное усилие около трёх тонн.

Три тонны. Я посмотрел на обрывок кабеля в своей руке. Усиленный, в стальной оплётке, рассчитанный на механические нагрузки фронтирного периметра. Чтобы такой порвать, нужно было зацепить его чем-то очень сильным и очень резко дёрнуть. Экскаватором, например. Или лебёдкой.

Или чем-то живым, у чего хватало мускулатуры на три тонны усилия.

— Кучер! — Серёга стоял у ближайшего бетонного столба забора, задрав голову. Голос у него стал тонким. — Глянь. Царапины.

Я добрался до столба, хлюпая по грязи, и посмотрел туда, куда указывал его палец.

На бетоне, на высоте примерно двух метров от уровня воды, шли три параллельные борозды. Глубокие, рваные, с раскрошенными краями, уходящие наискось сверху вниз. Бетон в месте контакта был не просто поцарапан, а разрушен, выломан кусками, обнажив ржавую арматуру внутри столба. Глубина борозд была сантиметров пять, не меньше.

Я знал, как выглядят следы когтей на бетоне. На стене фактории мусорщиков были похожие, оставленные рапторами. Только те были мельче. Значительно мельче.

Серёга смотрел на меня. Ждал объяснения. Надеялся, что я скажу что-нибудь успокаивающее, вроде «просто дерево упало» или «техника задела».

— Это не жаба, Серёга, — сказал я. — Это что-то большое. И оно умеет лазать. Или прыгать.

Он сглотнул. Кадык дёрнулся на худой шее «Спринта».

Я поднял руку к уху, нащупывая кнопку на рации. Щёлкнул.

— Сержант, тут следы крупного хищника. Кабель порван силой. Запрашиваю отход.

Рация зашипела, помолчала, потом выплюнула голос Дымова, искажённый помехами, но вполне разборчивый.

— Отставить панику. Чините кабель. Пока ток не пустите, не возвращайтесь.

Рация замолчала. Финал этого молчания была такой, что даже переспрашивать не хотелось. Бесполезно. Приказ есть приказ. Сержант сидит на сухом пригорке, курит сигарету и плевать хотел на когтистые отметины в бетоне, потому что когтистые отметины не отражаются в его отчётности, а неработающий периметр отражается.

Знакомая логика. Встречал её в каждой армии мира, с которой сталкивался.

— Ева, классификация по следам. Что тут может оставить борозды глубиной пять сантиметров в армированном бетоне?

— Из каталогизированной фауны сектора, ничего. Болотная зона «Востока-4» считается зоной низкого риска, крупных хищников тут не фиксировали. Но если брать общий бестиарий Терра-Прайм, когти такого размера и силы характерны для полуводных теропод. Барионикс, зухомим, спинозаврид. Крупные рыбоядные, до девяти метров в длину, до двух тонн веса. Засадные хищники, предпочитающие мелководья и мангровые заросли.

— Рыбоядные, — повторил я.

— Преимущественно. Но оппортунистические. Если подвернётся что-то покрупнее рыбы, не откажутся.

— Например, два идиота по пояс в воде.

— Например, да.

Чудесно.

Я открыл ящик с инструментами, который тащил от БРДМа, и достал то, что нужно для полевого ремонта кабеля. Изолента, скрутки, кримпер, кусок запасного провода. Работа несложная.

Зачистить концы, срастить жилы, обжать, замотать. На учебной базе я делал такое за четыре минуты. Здесь, стоя в тёплой жиже рядом с бетонным столбом, на котором кто-то крупный и когтистый оставил автограф, процесс обещал занять чуть дольше.

— Держи концы, — сказал я Серёге, протянув ему обрывки кабеля. — Ровно, не дёргай. Мне нужно срастить.

Серёга взял. Руки у него мелко дрожали, и дрожь передавалась проводам, от чего медные жилки подрагивали, поблёскивая в сером свете.

— Расслабь пальцы, — сказал я, зачищая изоляцию зубами, потому что левая рука была занята кримпером. — Дыши ровнее. Ты мне провод ломаешь. А то руки дрожат.

Я скрутил первую пару жил, обжал, перешёл ко второй. Работа руками успокаивала, включала ту часть мозга, которая отвечала за ремесло, за точные движения и выверенные соединения.

Сапёрская медитация. Когда руки заняты делом, голова думает чётче.

Голова думала вот что: три борозды, пять сантиметров глубиной, на высоте двух метров. Кабель порван усилием в три тонны. Существо, способное на такое, весит минимум тонну. Тонна живого веса, сидящая в засаде в мутной болотной воде, где видимость равна нулю, а сейсмодатчики удобно мертвы.

Сканеры чистые, как сказал Дымов. Там никого нет крупнее жабы.

Либо сканеры врут. Либо эта жаба весит тонну и умеет прятаться.

Третью пару жил я скручивал, когда болото замолчало.

Не постепенно, как бывает к вечеру, когда звуки стихают один за другим. Разом. Будто кто-то повернул регулятор громкости до нуля. Лягушки, которые квакали всё время, пока мы шли, перестали. Насекомые, звеневшие над водой тонким непрерывным зудом, исчезли. Бульканье газовых пузырей прекратилось.

Тишина упала на болото, как бетонная плита. Абсолютная, давящая на барабанные перепонки физически ощутимым весом. Я слышал собственное сердцебиение. Слышал дыхание Серёги, частое и неровное. Слышал тихий плеск воды от дрожи в его руках.

И больше ничего.

Всё живое вокруг нас затихло. Одновременно. Инстинктивно. Так замирает лес, когда по нему идёт тигр.

— Странно, — голос Евы зазвучал в голове, и впервые за всё время знакомства я услышал в нём нотку, похожую на растерянность. — Тепловых сигнатур нет. Но фон… Электромагнитные помехи скачут. Амплитуда растёт. Что-то рядом. Близко. Я не могу определить позицию.

Я медленно поднял голову от скрутки и посмотрел на воду.

Чёрная. Маслянистая. Непрозрачная, как разлитый мазут. Поверхность, которая минуту назад была неподвижной, пошла рябью. Мелкой, частой, расходящейся концентрическими кругами от точки метрах в десяти перед нами.

Ветра не было. Воздух стоял мёртвый и неподвижный.

Рябь шла против течения.

Что-то двигалось под водой, медленно, целенаправленно, вытесняя своим телом достаточно объёма, чтобы поверхность реагировала. Что-то большое.

Я перестал дышать.

— Серёга, — прошептал я одними губами, почти беззвучно. — Бросай провод. Медленно уходи назад.

Он услышал. Я увидел, как его глаза расширились, как зрачки метнулись к воде и обратно ко мне. Пальцы разжались, провод булькнул и ушёл под воду. Серёга медленно, очень медленно выпрямился и сделал шаг назад.

Вода перед ним взорвалась.

Ударило так, что я на секунду оглох. Фонтан бурой грязи и тины выстрелил вверх на три метра, окатив нас обоих с головы до ног. Волна прошлась по болоту, толкнув меня в грудь, и я отступил на шаг, едва удержавшись на ногах.

Из воды вылетело нечто.

Серо-зелёное, покрытое грязью и тиной, сливающееся с болотом так идеально, что даже сейчас, в движении, мозг отказывался собрать силуэт в цельный образ. Длинная узкая морда, вытянутая, как у крокодила, усеянная рядами тонких игольчатых зубов, торчащих наружу даже при закрытой пасти. Мощные передние лапы, непропорционально длинные для теропода, с загнутыми крючьями когтей, каждый в ладонь длиной.

Тварь не укусила. Ударила лапой.

Удар пришёлся Серёге в бок, смахнув его с ног, как кеглю. Его «Спринт» взлетел в воздух, пролетел метра полтора, прежде чем рухнуть в воду, подняв второй фонтан грязи. Автомат сорвался с плеча и улетел в противоположную сторону, мелькнув чёрным силуэтом на фоне тумана.

Тварь приземлилась на лапы, тяжело, с глухим ударом, от которого вода разошлась волнами. Тело было массивным, длинным, метров семь от кончика морды до толстого мускулистого хвоста, наполовину скрытого водой. Шкура, облепленная грязью и водорослями, бугрилась мышцами и костяными наростами вдоль хребта.

Тварь стояла между Серёгой и берегом, перекрывая ему путь к отходу.

Потом медленно повернула узкую голову в мою сторону. Жёлтый глаз нашёл меня, зафиксировал и замер. Взгляд был холодным, оценивающим, лишённым эмоций. Так не смотрит зверь. Так смотрит машина, определяющая приоритет цели.

Пасть открылась.

Рёв ударил по ушам плотной стеной звука, низкий, утробный, вибрирующий в грудной клетке, как далёкий взрыв. С зубов-игл потянулись нити слизи. Из глотки дохнуло рыбной тухлятиной, тёплой и влажной.

— Класс опасности: высокий, — голос Евы звучал с механической чёткостью, и где-то на периферии зрения мигнул красный контур, обводящий силуэт твари. — Предположительно барионикс, полуводный теропод, засадный хищник. Масса около полутора тонн. Дистанция три метра.

Она помолчала. А потом добавила:

— У нас проблемы, Кучер.

Глава 15

Полторы тонны мяса, когтей и зубов встали между мной и Серёгой, который барахтался в грязи, пытаясь отползти, но болото держало его, как клей. Нас с динозавром разделяло всего три метра.

Тварь склонила морду к воде, к нему, и длинная пасть начала раскрываться, обнажая ряды игольчатых зубов, между которыми тянулись нити мутной слизи.

Стрелять в шкуру бесполезно. Я видел бугры костяных наростов вдоль хребта, видел, как чешуя на боках вздымается толстыми пластинами, покрытыми грязью и водорослями. Автоматная пуля калибра 5.45 отрикошетит, как горох от стены. Стрелять в голову можно, но Серёга лежал прямо под тварью, и промах означал дырку в парне вместо дырки в ящере.

Нужно переключить динозавра на себя.

Правая рука нащупала в грязи что-то твёрдое, длинное, холодное. Кусок арматуры, торчавший из размытого основания ближайшего столба. Пальцы сжались, плечо отозвалось тупой болью от операции, и я рванул. Арматура вышла из бетонного крошева с хрустом, сантиметров шестьдесят ржавого металла, увесистого, как хороший молоток.

Я размахнулся и швырнул.

Бросок одной левой был кривоват, но дистанция компенсировала. Арматура ударила тварь в бок, чуть позади передней лапы, туда, где пластины чешуи сходились под углом и оставляли узкую полоску незащищённой шкуры.

Глухой стук. Как по автомобильной покрышке, набитой песком.

Тварь дёрнулась. Морда отвернулась от Серёги, и жёлтый глаз нашёл меня. Зафиксировал. Зрачок сузился в щель.

Привет. Я здесь. Давай разберёмся.

Барионикс развернулся всем корпусом. Вода вспенилась от движения хвоста, прокатившись волной по болоту. Массивные задние лапы перестроились, переместив центр тяжести, и я успел подумать, что эта штука двигается в воде куда быстрее, чем на суше.

Рывок. Тварь выстрелила вперёд, как торпеда, оттолкнувшись задними лапами от вязкого дна. Мощно, взрывно, подняв за собой шлейф грязной воды. Узкая пасть распахнулась, и зубы-иглы метнулись ко мне, целя в грудь.

Я не отступил. Некуда было. За спиной болото, илистое дно, в котором «Трактор» увязнет по бедро, если попытаться маневрировать. Тяжёлая инженерная модель создавалась для другого. Для того, чтобы стоять.

Ноги упёрлись в дно. Ил спрессовался под подошвами, давая жёсткую опору. Полтора центнера аватара вросли в болото, как бетонный столб.

Челюсти щёлкнули в полуметре от лица. Дохнуло рыбной тухлятиной, горячей и влажной, от которой заслезились глаза. Я качнулся влево, пропуская морду мимо, и ударил.

Приклад автомата врезался в кончик носа твари, туда, где хрящ и нервные окончания, где кожа тоньше и чувствительнее всего. Старый приём из рукопашки, только вместо человеческой переносицы была морда длиной в метр.

Хруст. Отдача прошла через приклад в плечо, и правая рука взорвалась болью от кисти до лопатки. Я стиснул зубы и удержал хват.

Барионикс отшатнулся. Мотнул головой, разбрызгивая слизь и бурую болотную воду. Из ноздрей потекла тёмная кровь. Тварь попятилась на шаг, ошеломлённая, оглушённая, и сделала то, что делают все крупные хищники, когда добыча даёт сдачи.

Открыла пасть для рёва.

Широко. Во всю ширину длинных узких челюстей, обнажив розовую глотку с мягким нёбом и рядами загнутых внутрь зубов. Ревела она низко, утробно, и вибрация от этого звука ощущалась грудной клеткой, как стоячая волна от близкого взрыва.

Ну спасибо.

Я шагнул вперёд. Вогнал ствол автомата в открытую пасть. Глубоко, до цевья, ощущая, как металл проходит между зубами, скользит по мокрому нёбу, упирается во что-то мягкое и подвижное в глубине глотки.

Нажал спуск.

Длинная очередь. Секунда, может полторы. Двадцать патронов, может больше.

Звук был странным. Не грохот, а глухое бухтение, словно кто-то бил молотком по подушке. Плоть гасила звук, гасила отдачу, гасила всё. Пули рвали мягкие ткани, пробивали хрящи, крушили позвонки. Затылок твари лопнул, выплеснув наружу фонтан тёмной крови и костяных осколков, окативших мангровые стволы за ней мокрым веером.

Барионикс содрогнулся. Всем телом, от кончика морды до хвоста, как перерезанная струна. Челюсти попытались сомкнуться на стволе, зубы скрежетнули по металлу, и на секунду мне показалось, что тварь откусит мне автомат.

Потом свет в жёлтом глазу погас. Будто задули свечу. Тело обмякло и начало заваливаться, медленно, грузно, как подрубленное дерево.

Я выдернул ствол из пасти и отскочил назад.

Туша рухнула в воду. Волна прокатилась по болоту, толкнув меня в живот и облепив грязью до груди. Сверху посыпались ошмётки тины и листьев, сбитых с мангровых ветвей.

Тишина. Только бульканье пузырей вокруг тонущей туши и моё собственное дыхание, хриплое, рваное.

Я посмотрел на автомат. Ствол был покрыт слизью, кровью и чем-то серым, на что я предпочёл не смотреть внимательно. Затвор заклинило. Магазин пуст.

Руки тряслись. Обе. Правая ещё и пульсировала болью от плеча до запястья, острой, пронзительной, напоминавшей о том, что операция без наркоза была вчера, а не в прошлой жизни.

[УГРОЗА НЕЙТРАЛИЗОВАНА]

[КЛАССИФИКАЦИЯ: БАРИОНИКС, ПОДВИД «БОЛОТНЫЙ ОХОТНИК»]

[МАССА: 1,400 КГ / ДЛИНА: 7.2 М]

[ДОСТИЖЕНИЕ РАЗБЛОКИРОВАНО: «ПАСТЬ ЗАКРЫТА»]

[НАГРАДА: +100 К РЕПУТАЦИИ]

[ПОЗДРАВЛЯЕМ, ОПЕРАТОР КОРСАК!]

Я смахнул уведомления привычным жестом. Праздничная мишура для убийства.

Серёга лежал на спине в полуметре воды, бледный как бумага. Глаза открыты, мутные, расфокусированные. Дыхание частое и поверхностное, как у раненой птицы. Левый бок, куда пришёлся удар лапы, уже темнел обширной гематомой, расползавшейся под кожей «Спринта» чернильным пятном.

Я продрался к нему через грязь, схватил за разгрузку и потянул вверх. Парень застонал, коротко и зло, стиснув зубы.

— Кучер… — голос слабый, дрожащий. — Она… сдохла?

— Сдохла. Терпи, боец. Жить будешь.

— Ева, диагностика, — мысленно скомандовал я, закидывая его руку себе на плечо.

— Перелом двух рёбер, четвёртое и пятое левое. Трещина в левой голени, средняя треть. Множественные ушибы мягких тканей. Болевой шок, начальная фаза. Внутренних кровотечений не фиксирую, но рекомендую ограничить подвижность.

Рёбра и голень. Могло быть хуже. Удар лапой в полторы тонны весом мог переломить «Спринт» пополам. Серёге повезло, что тварь смахнула его вскользь, а не вцепилась когтями.

Я потащил его к ближайшему бетонному столбу, где грунт чуть поднимался над уровнем воды, образуя подобие островка. «Трактор» пёр через болото, проламывая грязь, как ледокол, и Серёга висел на моём плече, стараясь не стонать и получалось у него откровенно плохо.

Усадил его, прислонив спиной к столбу. Парень сполз, обхватив бок руками, и его лицо скривилось в гримасе боли.

Я включил рацию и передал:

— Контакт подавлен. Один трёхсотый. Требуется эвакуация.

Сперва ответом стало шипение помех. Голос Дымова прорезался сквозь них спокойный и ленивый, как будто я доложил о сломанной лопате, а не о полуторатонном ящере в секторе «низкого риска»:

— Я сказал: пока ток не пустите, не возвращайтесь. Чини кабель, Кучер

Рация замолчала.

Я сплюнул в воду. Когда мы шли на задание, он говорил совсем другое. Что кабель нужно починить по возможности. А тут резко передумал, и мне такой подход не нравился.

— Принято, — пришлось ответить мне. Поскольку спорить здесь бесполезно.

Серёга смотрел на меня. В глазах у него появилось что-то новое. Та особая ясность, которая приходит после первого настоящего удара. Когда игра заканчивается и начинается жизнь.

— Он серьёзно? — спросил Серёга хрипло. — Нас тут чуть не сожрали, а он…

— Серьёзно, — перебил я. — Сиди тут, не двигайся. Вернусь.

Обратный путь к месту разрыва занял пять минут. Кабель я нашёл там, где мы его бросили, оба конца плавали в мутной бурой жиже, покачиваясь на волнах, которые всё ещё расходились от медленно тонущей туши барионикса.

Я посмотрел на мёртвую тварь. Она лежала на боку, полупогружённая в воду, и была похожа на затонувшую подводную лодку. Из разбитого затылка медленно вытекала тёмная, почти чёрная кровь, расплываясь по поверхности маслянистым пятном. Жёлтый глаз стеклянно уставился в серое небо Терра-Прайм, и на его мутной поверхности уже собирались мелкие насекомые.

Болото оживало. Лягушки осторожно подавали голос, по одной, пробуя тишину. Мелочь в зарослях зашуршала, зачавкала. Жизнь возвращалась, убедившись, что главный хозяин этих вод больше не шевелится.

Сейчас будет работа.

Я выудил концы кабеля из воды. Левой рукой вытянул один, зажал между колен. Правой достал нож из поясных ножен, и пальцы привычно легли на прорезиненную рукоять, хотя плечо при каждом движении отзывалось тянущей болью, словно там, внутри, под новым нейрочипом, что-то не до конца срослось и протестовало.

Зачистка изоляции. Лезвие прошлось вдоль гофрированного рукава, вскрывая его, как рыбу. Под ним обнаружилась стальная оплётка, а под ней четыре пары медных жил в цветной изоляции. Я снял оплётку, зачистил концы проводов, один за другим, аккуратно, методично, как делал это сотни раз в прошлой жизни.

Руки помнили. Даже чужие руки, руки «Трактора» с его толстыми пальцами и гидравлической силой, помнили привычную работу. Сапёрская мышечная память, записанная не в мускулах, а в нейронных связях мозга, которые перенеслись вместе с сознанием через квантовый канал.

Второй конец кабеля. Та же процедура. Вскрыть, зачистить, обнажить медь.

Теперь сращивание. Я достал из ремнабора гильзовую муфту, латунный цилиндрик размером с патрон, предназначенный для полевого соединения. Вставил оба конца первой пары жил внутрь, обжал кримпером. Сила «Трактора» позволяла сплющить латунь одним ровным нажатием, и муфта сомкнулась намертво, вдавив медные жилы друг в друга с контактом, которому позавидовал бы заводской стенд.

Первая пара. Вторая. Третья. Четвёртая.

Каждое обжатие отдавалось в правом плече вспышкой боли, и к четвёртой муфте я уже стискивал зубы так, что скулы ныли. Но руки работали. Медленнее, чем хотелось бы, но работали.

Изоляция. Термоусадочная трубка из ремнабора, надвинутая на каждый стык и обжатая теплом зажигалки. Потом общая обмотка изолентой поверх всего пучка, три слоя, с перехлёстом, плотно, без воздушных пузырей. Здесь не стерильная мастерская, здесь болото, и влага сожрёт любой халтурный контакт за неделю.

Закончил. Проверил пальцами каждый стык. Потянул кабель в обе стороны, проверяя на разрыв. Держит. Не фабрика, но и не позор.

Поднёс рацию к губам:

— Цепь восстановлена. Давай ток.

Тишина. Три секунды, пять, семь. Я уже начал думать, что Дымов решил выдержать паузу из принципа, когда в глубине периметра что-то щёлкнуло. Потом загудело, низко, на грани слышимости, как трансформатор, набирающий мощность.

Лампочки на столбах мигнули. Раз, другой. Погасли. Снова мигнули.

Загорелись ровным красным светом. Одна за другой, вдоль всей линии, как огоньки новогодней гирлянды, протянутой через болото. Сетка забора издала тихий, едва уловимый гул, и по ней пробежала синеватая искра, мелькнув в тумане и пропав.

Периметр закрыт.

— Ева, — позвал я, глядя на красные огни, отражавшиеся в чёрной воде болота. — Подтверди восстановление.

— Подтверждаю. Все четыре пары жил под нагрузкой. Сигнал сейсмодатчиков стабильный. Камеры в процессе перезагрузки, выйдут на рабочий режим через две минуты. Качество соединения… — она помолчала. — Девяносто три процента. По полевым меркам, отличная работа.

Девяносто три. Для полевого ремонта, стоя по пояс в болоте, рядом с тушей полуторатонного ящера, которого я только что убил, загнав ему автомат в глотку. Отличная работа.

Я посмотрел на свои руки. Грязные, в крови, в слизи, в ошмётках изоляции. Правая мелко подрагивала, плечо горело.

Ничего. Кажется, бывало и хуже.

Я вернулся к Серёге. Парень сидел там, где я его оставил, привалившись спиной к бетонному столбу, обхватив левый бок руками. Лицо серое, губы сжаты в тонкую белую линию. Глаза закрыты.

— Эй, — я тронул его за плечо. — Не спать.

Он открыл глаза. Болевой шок подбирался к нему, я видел это по мелкой дрожи, которая проходила по всему телу волнами.

— Ну что, кавалерист. Поехали, — я присел, подцепил его за разгрузку и закинул на левое плечо одним движением.

Серёга застонал сквозь зубы, длинно и надрывно, но промолчал. Восемьдесят килограммов «Спринта» легли на плечо ощутимым, но терпимым весом. Правой рукой я придержал его за ноги, чтобы не сполз, и плечо тут же отозвалось знакомой пульсацией, тупой и настойчивой. Терпимо. Не первый раз тащу раненого. И даже не десятый.

— Больно… — выдавил Серёга.

— Знаю. Терпи.

Первый шаг. Болото чавкнуло под ботинком «Трактора», принимая на себя суммарные двести тридцать с лишним килограммов. Ил расступился, ноги ушли глубоко, почти по колено, и каждый последующий шаг давался как отдельный подвиг, маленький и незаметный. Вытянуть ногу из засасывающей грязи, перенести вес, поставить, провалиться, вытянуть вторую. Серёга на плече покачивался, как мешок с картошкой, и при каждом толчке тихо шипел от боли. На поясе неудобно висел ремнабор, который нужно вернуть обратно.

Двести метров обратного пути. Столько же, сколько туда. Только теперь с восьмьюдесятью килограммами на горбу и мёртвым бариониксом за спиной, в которого уже кто-то мелкий начал тыкаться из-под воды, пробуя на вкус.

Круговорот мяса в природе. Жрёшь ты, жрут тебя. Терра-Прайм в одном предложении.

Я шёл ровно. Не торопился, не останавливался. Дышал размеренно, считая шаги, как считал их когда-то на марш-бросках, когда единственный способ не свихнуться от усталости это превратиться в метроном. Раз. Два. Три. Чавк. Четыре. Пять. Шесть. Чавк.

Болото отпускало неохотно. Воздух над водой стоял густой и тухлый, насекомые уже вернулись и звенели над головой, норовя сесть на шею и лицо. Серёга затих на плече, и я не мог понять, отключился он или просто терпит молча. Проверять было некогда.

Через пятнадцать минут под ногами начал проступать твёрдый грунт. Вода отступила, ил сменился глиной, потом утоптанной землёй. Я вышел из болота на сухой пригорок, где стояли БРДМы, и остановился.

Они все были здесь. Восемнадцать «расходников», выстроившихся неровным полукругом вокруг машины. Стояли молча, глядя на меня. Кто-то держал автомат, кто-то сунул руки в карманы. Сержант Дымов курил, привалившись к борту БРДМ, и тоже смотрел, лениво щуря глаза от дыма.

Я представлял, как выгляжу со стороны. Грязь с головы до ног, бурая болотная тина, уже засохшая коркой на лице и одежде. Тёмные пятна крови барионикса на груди и плечах, чёрные, маслянистые, с тяжёлым рыбным запахом, который несло на три метра. Раненый парень на плече, автомат за спиной, покрытый слизью из пасти мёртвого ящера.

Красавец. Хоть на обложку журнала.

Никто не произнёс ни слова. Молодые смотрели с тем особым выражением, которое появляется у людей, впервые увидевших, как выглядит человек, только что вышедший из боя. Должники смотрели иначе, оценивающе, как смотрят на актив, который внезапно вырос в цене. Даже Лось и его дружки притихли на левом фланге, и в маленьких глазках бугая я прочитал что-то новое. Не уважение, нет. Лось был слишком глуп для уважения. Но осторожность. Пересчёт рисков. Понимание, что этого «деда» лучше трогать с дистанции, а не в ближнем бою.

Полезная реакция.

Дымов докурил сигарету. Затянулся последний раз, глубоко, со вкусом, и бросил бычок в грязь. Растёр подошвой.

— Долго возились, — сказал он, и в его голосе не было ничего. Ни одобрения, ни недовольства, ни интереса. Голос человека, который ставит галочку в журнале. «Задание выполнено. Потери: один». — Грузите мясо в БРДМ. Обед скоро.

Мясо. Это про Серёгу, с его сломанными рёбрами и треснувшей голенью, с его серёжкой в ухе и глупой верой в то, что мир прекрасен. Мясо.

Я опустил парня на землю, осторожно, придерживая за спину. Двое из «молодых» подскочили, помогли уложить на расстеленный кем-то тактический коврик. Молча, быстро, без приказа.

Мысль сформировалась холодно и чётко, как рапорт на одну строчку: всё с вами ясно. Мы для вас не люди. Мы патроны. Расходный материал, который списывают после использования и не вносят в ведомость потерь.

Ничего нового. Видел такое в каждой армии, на каждой войне. Просто здесь это было честнее. Здесь даже подразделение так и называлось. «Расходник».

БРДМ трясся и гудел, карабкаясь по раскисшей дороге обратно к базе. Серёга лежал на полу десантного отсека, головой на чьей-то скатке, и молчал, закрыв глаза. Лицо у него было землистого цвета, а губы посинели. Болевой шок не отпускал, и я видел, как его пальцы впиваются в край коврика при каждом толчке.

На базе нас встретила рутина. Ворота, КПП, проверка пропусков. БРДМ заехал на территорию и встал у медблока, низкого бетонного здания с красным крестом на стене, нарисованным от руки криво и небрежно, будто рисовавший торопился или ему было всё равно.

Два медбрата выгрузили Серёгу на носилки. Парень открыл глаза, когда его поднимали, и нашёл меня взглядом.

— Спасибо, Кучер… — голос был слабым, еле слышным за гулом двигателя. — Я тебе должен.

— Потом сочтёмся, — сказал я. — Лечись.

Его унесли внутрь. Дверь медблока закрылась, и я остался стоять на плацу, мокрый, грязный, воняющий болотом и рыбьей кровью.

Отряд расходился. Молча, кто куда. Двое парней из тех, что ехали в другом БРДМ, подошли ко мне. Один хлопнул по плечу, коротко, крепко. Второй просто кивнул, встретившись со мной глазами. Без слов. Слова тут были не нужны. Контакт между людьми, которые видели одно и то же и понимали одно и то же.

Авторитет. Валюта, которую нельзя украсть, нельзя подделать и нельзя купить. Только заработать. Грязью, кровью и чужой жизнью на плече.

Полезный ресурс. Запомним.

Я шёл к казарме, прикидывая, хватит ли воды в умывальнике, чтобы смыть с себя хотя бы верхний слой болотной тины, когда перед глазами мягко вспыхнула иконка. Не красная, как при угрозе. Золотистая, мерцающая на периферии зрения, как закатный отблеск на воде.

— Ну что, герой, — голос Евы был непривычно довольным, почти мурлыкающим. — Поздравляю. Система оценила твои танцы с бриониксом.

Иконка раскрылась, и перед глазами поплыли строчки золотого текста, одна за другой:

[БОЕВАЯ ЗАДАЧА ВЫПОЛНЕНА: ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПЕРИМЕТРА (Сектор 7)]

[УСТРАНЕНИЕ УГРОЗЫ КЛАССА «ОПАСНЫЙ» (Барионикс)]

[СПАСЕНИЕ СОЮЗНИКА]

[РЕПУТАЦИЯ ПОВЫШЕНА]

[ТЕКУЩИЙ РАНГ: 2 (СПЕЦИАЛИСТ)]

[ДОСТУП РАЗБЛОКИРОВАН: КОРПОРАТИВНЫЙ МАГАЗИН (Уровень 1)]

Я остановился посреди плаца.

Ранг два. Специалист. Всего-то и надо было: убить двух ютарапторов, задушить мусорщика, завалить полуторатонного ящера из автомата, починить кабель по пояс в болоте и вытащить раненого. Нормальный карьерный рост. Три дня, два повышения.

Но последняя строчка зацепила взгляд и не отпускала.

Корпоративный магазин.

— Магазин? — переспросил я вслух. — А вот это уже интересно.

— Корпоративная торговая платформа, — Ева перешла в режим справки, и я почти увидел, как она виртуально поправляет несуществующие очки. — Доступ предоставляется операторам от второго ранга. Ассортимент зависит от уровня допуска. Оплата в кредитах, списание со счёта оператора. Доставка на ближайшую базу в течение двадцати четырёх часов.

Кредиты. Электроника из мешков Бизона, если она ещё была в моих вещах после досмотра. Когти барионикса, которые я оставил в болоте, но которые можно вернуть и снять, пока тушу не обглодали. Будущие деньги за будущую работу.

— Давай глянем, чем тут торгуют, — мысленно сказал я.

Вкладка «Магазин» раскрылась перед глазами голографической витриной, полупрозрачной, с мягкой золотистой подсветкой. Категории выстроились в ряд, каждая со своей иконкой: оружие, модули, аптечки, стимуляторы, снаряжение, инструменты.

Каталог пролистывался жестами, цены горели зелёным рядом с каждой позицией, а недоступные товары были затенены серым с пометкой «Требуется ранг 3» или выше.

— Так-так-так… — я потёр подбородок левой рукой, забыв, что он покрыт засохшей кровью барионикса, и по пальцам потянулись бурые хлопья. — Что тут у нас интересного есть…

Магазин на диване. Шопинг посреди плаца, в грязи и крови, с гудящим от боли плечом и запахом болотной тухлятины в ноздрях.

Добро пожаловать в капитализм, Кучер.

Глава 16

Голографическая витрина парила перед глазами мягким синеватым маревом, и я листал категории, вникая в ассортимент. Оружие, модули, аптечки, стимуляторы, снаряжение, инструменты.

Каждая иконка при касании взглядом разворачивалась в подменю, где товары выстраивались аккуратными рядами с ценниками, характеристиками и пометками уровня доступа.

— Нравится? — Ева материализовалась рядом, в своём чёрном комбинезоне с глухим воротом, и откуда-то из виртуального пространства извлекла указку. Настоящую такую учительскую указку. Длинную, деревянную, с металлическим наконечником. — Позвольте провести вам экскурсию, уважаемый клиент. Наш магазин предлагает широчайший выбор товаров для активного отдыха на свежем воздухе.

— Ты откуда указку взяла? — мысленно спросил я.

— Из реквизита, — она ткнула указкой в верхнюю строчку интерфейса, где мерцала надпись «РАНГ 2 / СПЕЦИАЛИСТ». — Итак. Корпоративная система рангов. Десять ступеней от грязи до звёзд. Ты находишься здесь.

Указка ткнулась во вторую строчку снизу. Чуть ниже болталась первая, «Рекрут», из которой я только что выполз. Выше второй ступени вертикальная лестница уходила в подсвеченную золотом даль, и каждая следующая строчка выглядела всё недоступнее предыдущей.

Я пролистал список глазами.

Третья ступень открывала доступ к расширенному арсеналу и спецсредстсвам. Можно было арендовать на базе личный лёгкий транспорт — эндуро, квадрик, багги.

Четвёртая давала право на тяжелое вооружение. На пятой, которая называлась «Мастер», система предлагала заказ личной тяжелой техники — БТР, БРДМ, экзоскелеты.

Дальше суммы, необходимые для продвижения, превращались в числа с таким количеством нулей, что у меня начинали чесаться глаза.

Восьмая ступень, «Легенда», обещала тяжёлые экзоскелеты и право на эвакуацию вертушкой по первому запросу. Последняя, десятая, называлась «Акционер» и предлагала долю в прибыли Корпорации, привилегированный статус и программу бессмертия через клонирование аватара.

— Бессмертие, — повторил я вслух и хмыкнул. — Серьёзно?

— Технология экспериментальная, — Ева постучала указкой по последней строчке. — Полное копирование нейроматрицы с последующим переносом в свежий аватар. Теоретически можно жить вечно. Практически до десятого ранга ещё никто не добрался из операторов «Авангарда». Из контрактников, которые живут тут годами, добрались трое. Один потом пропал в красной зоне, второй свихнулся и ушёл к баронам, третий…

— Дожить бы, — перебил я, сворачивая лестницу рангов жестом. Бессмертие на десятом уровне волновало меня примерно так же, как курс евро волнует человека, падающего с крыши. Сначала надо приземлиться.

Указка Евы качнулась влево, в сторону новой вкладки, которая пульсировала мягким синим свечением на краю интерфейса. Пиктограмма изображала стилизованный мозг с вписанной в него микросхемой.

— А вот это тебе понравится больше, — голос Евы стал деловым, лишился игривости, как будто она переключила внутренний тумблер из режима «экскурсовод» в режим «тактический консультант». — Перки. Или, если по-человечески, модули нейросети.

Я ткнул взглядом в иконку. Вкладка развернулась, и передо мной поплыл длинный список программных модулей, каждый с кратким описанием, ценой и пометкой класса. Снайпер, медик, штурмовик, разведчик, тактик. Названия мелькали, и рядом с каждым стояла цифра в слотах памяти, которую модуль занимал.

— Твой мозг адаптировался, — пояснила Ева, пока я листал. — Синхронизация с нейроматрицей «Трактора» вышла на стабильный уровень. И для начала у тебя открылось три слота памяти. Считай, три ячейки, в которые можно загрузить софт. Программные модули, которые расширяют возможности аватара и дополняют твои собственные навыки.

— Три слота, — повторил я, прокручивая каталог. — А модули занимают сколько?

— От одного до четырёх, в зависимости от сложности. Базовые пассивные перки занимают один слот. Активные боевые, те что дают реальное преимущество в бою, два или три. Есть и элитные, на четыре слота. Но тебе пока о них думать рано.

Каталог был длинный, и в нём хватало соблазнов. «Тактический щит» обещал замедление субъективного времени на полторы секунды при обнаружении угрозы. «Боевой медик» позволял ускорять регенерацию синтетических тканей аватара наложением рук. «Снайперское зрение» увеличивало дальность фокусировки в четыре раза.

Красиво. Дорого. И почти всё мимо моей специализации.

Рядом с модулями, совместимыми с инженерным классом, горела зелёная пометка «Скидка памяти: −1 слот». Корпорация поощряла тех, кто развивался в рамках своего профиля. Разумно. Если ты «Трактор», будь хорошим «Трактором», а не пытайся стать «Спринтом».

Я отфильтровал список по классу и пролистал оставшееся. Инженерных модулей было меньше, чем боевых, но каждый из них попадал точно в мою профессиональную оптику.

«Полевой ремонт» ускорял починку техники и снаряжения. «Минное поле» позволял сканировать грунт на наличие подземных пустот и закладок. «Архитектор» давал возможность строить укреплённые позиции из подручных материалов за вдвое меньшее время.

И «Дефектоскопия».

Я остановил прокрутку. Перечитал описание, медленно, вдумчиво, как читают инструкцию к новому взрывателю.

[ПЕРК: ДЕФЕКТОСКОПИЯ (Пассивный)]

[КЛАСС: ИНЖЕНЕР]

[СЛОТЫ: 1 (со скидкой класса)]

[ОПИСАНИЕ: Подсветка структурных слабостей конструкций и брони в реальном времени. Визуализация точек напряжения, микротрещин, скрытых дефектов. Работает на технике, строениях, экзоскелетах и панцирной фауне.]

[БОНУС: Шанс критического урона по технике и панцирным тварям +15 %]

[СТОИМОСТЬ: 5000 КРЕДИТОВ]

Сердце стукнуло чуть сильнее обычного. Я перечитал ещё раз, впитывая каждое слово.

Подсветка структурных слабостей в реальном времени. Визуализация точек напряжения.

Тридцать лет я делал это вручную. Смотрел на мост и видел, куда положить заряд, чтобы пролёт сложился. Смотрел на здание и понимал, какую стену вынуть, чтобы всё посыпалось. Смотрел на минное поле и чувствовал, где земля чуть мягче, чуть свежее, чуть иначе пахнет.

Интуиция, опыт, профессиональное чутьё. Всё, что накапливалось десятилетиями, что нельзя было передать словами и что умирало вместе с сапёром.

А тут мне предлагали это в виде программного модуля. С подсветкой, процентами и аккуратной визуализацией прямо на сетчатке.

— Вот оно, — сказал я негромко, и собственный голос прозвучал глуше обычного. — Это то, что нужно.

Ева наклонила голову, разглядывая мой выбор.

— Неплохо, — признала она. — С твоим опытом и этим перком ты будешь видеть конструкции насквозь. Буквально. Каждая трещинка, каждое слабое сочленение, каждый узел, в который достаточно ткнуть ломом, чтобы тонна металла или костей сложилась как карточный домик.

Именно. Барионикс из болота сдох от автоматной очереди в нёбо, потому что я угадал, куда стрелять. А с дефектоскопией мне не нужно было бы угадывать. Панцирный анкилозавр, бронированный экзоскелет, бетонная стена бункера. Всё имеет слабое место. Вопрос только в том, видишь ли ты его.

Теперь я буду видеть.

Палец потянулся к мерцающей кнопке «Купить».

И натолкнулся на красное.

Яркое, злое, мигающее красное окно развернулось поверх витрины, перекрыв всё остальное, как пожарная сигнализация перекрывает музыку на вечеринке.

[НЕДОСТАТОЧНО СРЕДСТВ]

[БАЛАНС ОПЕРАТОРА: −150 КРЕДИТОВ]

[ОПЕРАЦИЯ ОТКЛОНЕНА]

Я моргнул. Перечитал. Моргнул ещё раз.

Минус. Сто пятьдесят. Кредитов.

— Какого… — начал я вслух и осёкся, потому что мимо прошли двое расходников с носилками, и оба покосились на меня с тем выражением, которое люди приберегают для городских сумасшедших. — Ева, — переключился я на мысленный канал, — какого хрена у меня отрицательный баланс?

— О, — голос Евы стал подозрительно невинным. — Ты заметил.

— Заметил. Откуда минус? Я кабель починил, барионикса завалил, Серёгу вытащил, ранг получил. За всё это ноль?

— Ну почему ноль? Тебе начислили суточные. Пятьдесят кредитов, — Ева развернула в углу зрения аккуратную табличку с цифрами. — Вот, полюбуйся.

Табличка выглядела как квитанция из прачечной, только вместо стирки в ней фигурировали вещи посерьёзнее.

[ВЫПИСКА ПО СЧЁТУ ОПЕРАТОРА КОРСАК Р. А.]

[НАЧИСЛЕНО: +50 кр. (суточные)]

[СПИСАНО: −200 кр. (парковочное место, грузовая техника класс Б)]

[ИТОГО: −150 кр.]

Я уставился на вторую строчку. Потом на третью. Потом снова на вторую, потому что мозг отказывался обрабатывать увиденное с первого раза.

— Парковочное место, — произнёс я мысленно, и каждое слово было пропитано той особой тихой яростью, которая у сапёров обычно предшествует решению что-нибудь взорвать. — Двести кредитов. За парковочное место.

— Грузовая техника класса Б, — подтвердила Ева с интонацией нотариуса, зачитывающего завещание. — Это твой пикап.

— Какой мой пикап⁈

— Тот, на котором ты приехал. С пробитым радиатором, смятым капотом и пулемётом на вертлюге. Ты бросил его у КПП, помнишь?

Я помнил. Мотор заглох после того, как очередь с блокпоста разнесла ему что-то жизненно важное под капотом. Еще раз! Меня вытащили из кабины, бросили мордой в грязь, надели наручники и утащили на допрос. А пикап остался стоять посреди подъездной дороги, дымящийся, дырявый и мёртвый.

— В джунглях бросить технику нельзя, — продолжила Ева тоном заботливой бюрократической машины. — Экологический штраф. Сто тысяч кредитов.

— Сколько⁈

— Сто тысяч. Корпорация очень заботится об экологии Терра-Прайм. Официально. КПП приняло машину и зарегистрировало на ближайшего оператора с допуском к грузовой технике. А так как ты у нас теперь Ранг два, «Специалист», с правом на личный транспорт…

— Нет.

— Поздравляю с покупкой, автовладелец.

— Нет, нет, нет. Ева, она не едет. Эта штука не едет. У неё радиатор пробит в двух местах, лобовое стекло отсутствует как класс, половина приборки в пулевых отверстиях, и где-то в кузове валяется кусок ютараптора.

— Твои проблемы, — Ева пожала плечами с грацией человека, который лично к этому безобразию не имеет никакого отношения. — Можешь утилизировать. Услуга стоит десять тысяч кредитов.

— У меня минус сто пятьдесят.

— Можешь отогнать в лес и бросить. Штраф сто тысяч.

— Она не заводится, Ева!

— А можешь починить и продать. Но нужны запчасти. Которые стоят денег. Которых у тебя нет.

Я стоял ровно, обтекая. Буквально и фигурально, потому что болотная тина на моей одежде размокла и потекла вниз тёмными ручейками, собираясь в лужицу у ботинок.

Счастливый обладатель недвижимого имущества. Которое не едет, жрёт двести кредитов за стоянку и которое нельзя ни выбросить, ни утилизировать без денег, которых у меня нет.

— Зарплата контрактника приходит в конце месяца, — добавила Ева, и в её голосе проскользнуло нечто похожее на сочувствие. Или на хорошо замаскированное злорадство, с ней никогда не разберёшь. — Боевые выплаты за барионикса, за починку кабеля, за спасение союзника, всё это придет после акцепта, но там дадут немного, так как миссия была командная. Большую часть заберет сержант. Сейчас ты живёшь в кредит, Кучер. Добро пожаловать в рабство.

Рабство. Хорошее слово. Точное.

Я когда-то читал, что систему эту придумали давно, ещё на Земле, в шахтёрских городках девятнадцатого века. Компания платит копейки, но зато предоставляет жильё, еду, инструмент. Всё за деньги, разумеется. И к концу месяца шахтёр обнаруживает, что заработал десять долларов, а потратил двенадцать. Следующий месяц работает, чтобы покрыть разницу. И следующий. И следующий.

Корпорация «РосКосмоНедра» ничего нового не изобрела. Просто масштабировала классику.

Но тем не менее, на Терра-Прайм реально было хорошо заработать. Иначе бы здесь давным-давно возник дефицит кадров.

— Ладно, — я закрыл красное окно с балансом и глубоко вдохнул утренний воздух, пахнувший пылью, соляркой и далёкими джунглями. — Ладно. Как заработать прямо сейчас?

— О, — Ева оживилась, и указка снова появилась в её руке. — Я думала, ты не спросишь. Контракты.

Она ткнула указкой куда-то вправо, и в интерфейсе раскрылась новая вкладка. «Доска объявлений» выглядела именно так, как называлась. Виртуальная пробковая доска, на которой висели карточки заданий, каждая с кратким описанием, уровнем сложности, наградой и отметкой сектора.

«Зачистка периметра. Сектор 12. Сложность: низкая. Награда: 2000 кр.»

«Сопровождение грузового конвоя. Маршрут В4-В3. Сложность: средняя. Награда: 8000 кр. + бонус за сохранность груза».

«Охота на апекса. Карнотавр. Сектор 19. Сложность: высокая. Награда: 40000 кр. + лут».

Официально законами запрещено убивать динозавров. Но как всегда, есть нюансы. Например такой, если хищники представляют опасность и обитают там, где люди собираются строить базы или найти месторождения.

Конечно, их можно отогнать разными способами. Но так никто не делает. Почему? Выгоднее завалить и продать.

В отличие от браконьеров, у корпорации было мало таких контрактов. И они позиционировались, как необходимые для защиты колоний.

Парадоксы во всем. Красивая картинка для общества. Гуманные законы. А по факту это всё брехня. И на Терра-Прайм все действуют только ради выгоды. И на самом деле сопутствующие потери не столь важны.

Просто у браконьеров нет этой праведной маски. Хотя бы за это их можно уважать.

Карточки были разноцветными по уровню опасности. Зелёные, жёлтые, оранжевые, красные. Красных было мало, и рядом с каждой горела пометка «Рекомендуемый ранг: 4+».

— Суть простая, — пояснила Ева, водя указкой по карточкам. — На официальном контракте тебе капает награда за головы тварей. Лут плюс деньги. Система фиксирует, регистрирует, начисляет. Если же ты завалил кого-то просто так, по дороге на обед, например, тебе достаётся только лут. Который ещё надо найти, снять, притащить на базу и продать. И всё это неофициально, мимо Корпорации, со всеми вытекающими рисками.

— Как с железами ютараптора.

— Именно как с железами ютараптора. Которые сейчас лежат в ящике у капитана и греют ему душу.

И которые выгоднее продать, чем выполнить контракт. Неудивительно что он так в них вцепился.

Контракт. Логичный путь. Взять задание, выполнить, получить деньги. Только на это нужно время. Записаться, дождаться формирования группы, получить экипировку, выйти на задание. День, минимум два. А деньги мне были нужны вчера.

Пять тысяч кредитов на перк. Плюс патроны, потому что после болота магазины полупустые. Плюс двести за чёртову парковку, которые продолжат капать каждые сутки, пока этот металлолом стоит на территории базы.

Я свернул доску объявлений и мысленно полез перебирать свое добро.

Рюкзак лежал в бараке. Капитан при досмотре вернул мне всё, кроме желез и ампул «Берсерка». Официально ампул «никогда не существовало», а железы «изъяты для утилизации». Но в рюкзаке оставалось кое-что ещё.

Хорошо.

— Ева, — мысленно спросил я, застёгивая рюкзак. — Ты говорила здесь есть ходоки.

— На базе официально их нет, — ответила она.

— А неофициально?

— А неофициально придется поспрашивать, Кучер, — усмехнулась Ева. — Пометок в базе о том, что человек является ходоком никто ставить не будет.

Жопа, блин. Еще этих хрен пойми где искать. Хотя можно спросить у того профи. Гризли…

Мелкая, частая дрожь прошла через подошвы ботинок и поднялась по голеням, как отголосок далёкого взрыва. Только это был не взрыв. Ритмичное, нарастающее гудение, в котором угадывался мощный дизель, работающий на высоких оборотах. Несколько дизелей.

Я свернул интерфейс магазина одним жестом и повернулся к воротам.

Главные ворота базы «Восток-4», двустворчатые, бронированные, с облезающим камуфляжным рисунком, ползли в стороны. Электромоторы приводов натужно выли, цепи лязгали, створки нехотя расходились, открывая проём, в котором клубилась пыль. Рыжая, густая пыль просёлочных дорог, подсвеченная утренним солнцем, висела в воздухе плотной завесой, и сквозь неё, как призрак из тумана, надвигалась махина.

Сначала я увидел только силуэт. Массивный, угловатый, широкий, с покатой лобовой плитой и высоким корпусом. Потом пыль осела, и в проём ворот втянулся БТР, при виде которого мой пикап с пробитым радиатором тихо заплакал бы от стыда и спрятался за ближайший сарай.

«Тайфун-К». Или его местная, террапраймовская модификация, утяжелённая и перекроенная под здешние реалии. Шестнадцать тонн активной брони, восемь ведущих колёс ростом мне по грудь, башенка дистанционного управления с крупнокалиберным модулем наверху. Корпус был покрыт пылью дальних дорог и шрамами от чего-то крупнокалиберного, пулями или когтями, что и со второго взгляда не разберёшь.

Машина вкатилась на плац с урчанием зверя, вернувшегося в логово. Дизель ровно гудел на холостых, броня позвякивала на стыках, антенны покачивались. На бортах виднелась эмблема, которую я не узнал: щит с перекрещёнными молниями и надписью «БУРЯ».

За «Тайфуном» шла пехота. И вот тут я по-настоящему залип.

Это были бойцы в лёгких экзоскелетах. Каркасные конструкции из титановых сплавов, обхватывающие торс, руки и ноги, усиливающие каждое движение, защищающие и помогающие нести вес, который обычный аватар тащил бы с надрывом.

Броня на них сидела как вторая кожа, подогнанная, притёртая, явно после долгой носки и многочисленных ремонтов. Шлемы с тактическими визорами закрывали лица, но по тому, как бойцы двигались, было ясно, что внутри профессионалы. Ровный шаг, спокойные руки на оружии, никакой суеты, никакого пижонства. Они шли так, как ходят люди, которые точно знают, что делают и зачем.

Оружие тоже было другого класса. Автоматы с оптикой и подствольниками, у одного за спиной виднелся компактный ракетный комплекс, у другого на бедре висела снайперка в мягком чехле. Навороченный, дорогой обвес, какой расходникам с их затёртыми АК-105М даже не снился.

Вокруг меня плац замер. Расходники, которые минуту назад шаркали сапогами и зевали, стояли с открытыми ртами, глядя на вошедшую колонну с тем выражением, с каким деревенские пацаны смотрят на пролетающий «Феррари». Смесь зависти, восхищения и тоскливого понимания, что до этого уровня большинству из них не добраться никогда.

Наглядная демонстрация. Вот что можно получить, если выживешь достаточно долго. Вот ради чего им стоит ползать по болотам, жрать казённую кашу и тащить раненых на плече. Экзоскелет, нормальная броня, оружие, от которого местная фауна разбегается заранее, и «Тайфун» вместо разваливающегося пикапа.

Морковка перед мордой осла. Корпорация знала своё дело.

«Тайфун» остановился посреди плаца, дизель рыкнул в последний раз и заглох. В наступившей тишине было слышно, как тикает остывающий мотор и потрескивает нагретая броня.

Из-за «Тайфуна» вышел человек.

Офицер. Это было видно сразу, по тому как он выпрямился, как окинул плац быстрым цепким взглядом хозяина, осматривающего свою территорию. Экзоскелет на нём выглядел иначе, чем на рядовых бойцах. Тяжелее, мощнее, с дополнительными пластинами на плечах и груди.

Шлем он снял, и я увидел жёсткое лицо с коротким ёжиком седых волос и рубленым шрамом, пересекающим левую бровь. Глаза светлые, колючие, из тех, что смотрят сквозь людей, а не на них.

Сержант Дымов уже бежал к нему. Именно бежал, чего я за эти дни не видел ни разу. Дымов, который командовал расходниками с ленивой вальяжностью князька на собственном дворе, теперь перебирал ногами с прытью первогодка, опаздывающего на построение. Подбежал, вытянулся, козырнул:

— Товарищ майор…

— Какого хрена, сержант?

Голос офицера был негромким, но в нём звенела та особая начальственная сталь, от которой люди непроизвольно втягивают головы в плечи. Дымов тоже втянул.

— Какого хрена у тебя техника грязная? — офицер ткнул пальцем в стоящий поодаль БРДМ «Вепрь», тот самый, на котором мы вернулись из болота. Бурая жижа покрывала его по самую башню, из-под крыльев свисали бороды болотной тины, а на борту засохли какие-то бордовые потёки, которые я предпочёл бы не идентифицировать. — Почему личный состав выглядит как бомжи? У нас комиссия на носу, а ты тут развёл свинарник!

Голос повысился на последнем слове, и плац услышал. Расходники, которые секунду назад пялились на экзоскелеты с восторгом, теперь переводили взгляды на Дымова. И в этих взглядах читалось кое-что новое. Удовольствие. Тихое, злорадное удовольствие людей, которых гоняли, строили, заставляли драить полы и красить трубы, а теперь вот самого загонщика гнали точно так же. Иерархия силы в действии. Большая рыба жрёт среднюю, средняя жрёт мелкую, а мелкая стоит и смотрит, как среднюю жрут.

Дымов побледнел. На его скуластом лице, обычно выражавшем скуку и лёгкое презрение ко всему живому, проступила та особая бледность подчинённого, которому только что показали дно пищевой цепочки. Он стоял, вытянувшись по стойке смирно, и кивал на каждую фразу майора, часто и мелко, как китайский болванчик на приборной панели грузовика:

— Виноват, товарищ майор.

— Виноват он… Чтобы через два часа плац блестел. Техника вымыта, личный состав в форме, казармы в порядке. Через двое суток здесь будет комиссия из штаба, и если они увидят это, — палец офицера описал широкий круг, охватывая грязный плац, побитые БРДМы и нас, расходников, в наших залитых тиной обносках, — если они увидят это, сержант, ты у меня будешь чистить выгребные ямы до конца контракта. Лично. Зубной щёткой. Вопросы?

— Никак нет, товарищ майор.

— Выполнять.

Дымов развернулся и зашагал прочь, очень прямой, очень быстрый, с тем ожесточённым выражением лица, которое бывает у людей, получивших взбучку и готовых немедленно передать её по цепочке вниз.

Через минуту он будет орать на нас. Через две мы будем драить плац, технику и всё, до чего дотянемся. Круговорот дерьма в армии, вечный и неизменный, что на Земле, что на Терра-Прайм.

«Тайфун» взревел дизелем и покатился дальше к ангарам, оставляя за собой рыжую пыль и запах горелого топлива. Бойцы группы «Буря» шли за ним колонной, а часть расселась на броне, свесив ноги с десантных скамей, закреплённых вдоль бортов.

Курили, переговаривались, смеялись чему-то негромко. Расслабленные, спокойные люди, вернувшиеся с работы. Среди них были и девушки, что было удивительно. Причем симпатичные.

Экзоскелеты позвякивали на стыках при каждом толчке машины, и дым сигарет мешался с соляркой и поднятой пылью.

БТР проезжал мимо меня в трёх метрах. Достаточно близко, чтобы почувствовать вибрацию от колёс через подошвы ботинок и разглядеть каждую царапину на броне.

Бойцы на ней тоже были близко. Лица, скрытые тактическими визорами, казались одинаковыми.

Последний сидел ближе всего к краю. Молодой, лет двадцати пяти по виду, хотя для аватара это не значило ничего. Крепкий, широкоплечий, с тем особым телосложением, которое дают не тренажёры, а годы честной полевой работы. Визор был сдвинут на лоб, и я видел загорелое лицо с квадратной челюстью и коротким рубцом на переносице.

Его взгляд скользнул по толпе расходников на плацу, равнодушный, как луч прожектора по пустому полю. Мелькнул по мне и пошёл дальше.

Потом вернулся.

Я заметил это краем глаза, потому что уже отворачивался. Заметил, как его зрачки зафиксировались на моей фигуре, на массивных плечах «Трактора», на характерном силуэте инженерной модели, который невозможно спутать ни с «Спринтом», ни с «Легионом». «Трактор» среди лёгких аватаров выглядел как шкаф посреди табуреток.

Равнодушие на его лице сменилось удивлением. Удивление продержалось секунду, потом что-то новое промелькнуло в глазах. Он наклонился вперёд, вглядываясь в мою шею, туда, где из-под ворота грязной куртки выглядывал край татуировки. Тёмный рисунок на синтетической коже аватара, перешедший от предыдущего оператора вместе с телом.

Лицо бойца стало белым.

Он спрыгнул с брони. На полном ходу, метра с полутора, и экзоскелет принял удар о землю, сервоприводы в голеностопах хрустнули, компенсируя инерцию. «Тайфун» покатился дальше, а боец бросился ко мне, расталкивая попавшихся на пути расходников.

Я успел развернуться, но не успел отступить.

Его руки в перчатках экзоскелета вцепились мне в грудки, сминая ткань куртки, и лицо оказалось в двадцати сантиметрах от моего. Глаза были широко распахнуты, зрачки прыгали, сканируя мои черты с лихорадочной быстротой.

— Ванек⁈ — голос был хриплым, надломленным. — Ваня, ты⁈ Живой⁈

Руки его тряслись. Я чувствовал это через ткань, мелкую дрожь пальцев, от которой вибрировали усилители экзоскелета. Человек был не в себе.

Я перехватил его запястья и мягко, но твёрдо снял их с себя. Так снимают руки человека, который не понимает, что делает.

— Я не Ваня. Я Кучер.

Он замер. Руки повисли. Глаза всё ещё бегали по моему лицу, но уже медленнее, и в них гасла надежда, уступая место пониманию. Он видел тело своего друга. Но в этом теле сидел кто-то чужой.

— Ты… — голос просел до полушёпота. — Новый оператор?

— Да.

— В этой жестянке?

Он отступил на шаг и посмотрел на меня с ног до головы. Грязный «Трактор», замотанная правая рука, болотная тина на ботинках, кровь барионикса на плечах. И старая чужая татуировка на шее, выглядывающая из-под ворота, как напоминание о призраке.

— Тебе что, жить надоело?

— Нормальная машина, — ответил я. — Крепкая.

— Крепкая… — он повторил это слово так, будто оно было ругательством. Потом оглянулся через плечо. «Тайфун» уже скрылся за ангаром, и бойцы «Бури» рассыпались по территории, но кто-то мог наблюдать. Жорин, что гласила его нашивка, подошёл ближе и понизил голос. — Послушай. Этот «Трактор» проклят. Я не суеверный, но в данном случае это не суеверие. В нём мой друг сидел. Ваня. Мы вместе три рейда прошли, два года бок о бок отработали.

Он замолчал на мгновение, облизнул пересохшие губы. На лбу блестела испарина, и руки всё ещё подрагивали.

А я всё понял. Лицо аватара подстраивалось под носителя, но некоторые вещи оставались неизменными. Те странные шрамы и эта татуировка.

— Он с катушек слетел, — продолжил Жорин ещё тише, почти одним дыханием. — Из-за нейросети. У него ИИ бракованный был.

Внутри что-то холодное шевельнулось под рёбрами. Медленно, как змея, свернувшаяся в клубок.

— Рассказывай, — ровно сказал я.

— Она не просто помощник. Ассистент, интерфейс, советник, как там её по документам. Она другая. У нормальных аватаров система молчит, пока не спросишь. Задал вопрос, получил ответ. Всё. А эта… — Жорин провёл ладонью по лицу, размазывая пот. — Она болтала. Постоянно. Комментировала каждый шаг, подначивала, спорила, шутила. Сначала казалось забавным, Ванек даже смеялся. Потом стал отвечать ей вслух. На людях. Мы думали, прикалывается, но нет. Он реально разговаривал с голосом в своей голове, как с живым человеком.

Я молчал. Слушал. Считал совпадения.

— А потом она его убедила уйти с базы. Одному, ночью, в красную зону. Без оружия, без плана, без связи. Он ушёл, и мы хватились только утром. Двое суток искали. Нашли в овраге, в тридцати километрах от периметра, голого, грязного, с выпученными глазами. Бормотал что-то, разговаривал с ней. Только с ней. Нас не узнавал.

Тишина между нами стала физически ощутимой. Я слышал, как за ангаром взревел дизель, как далеко на периметре лязгнул затвор, как где-то над головой прокричала мезозойская птица. Мир продолжал существовать вокруг нашего маленького островка молчания, и ему было плевать на то, что в этом молчании тонул.

— Его эвакуировали на Землю, — закончил Жорин, и голос стал совсем глухим. — Сейчас в закрытом отделении где-то под Новосибирском. Не говорит ничего связанного, не двигается почти, не узнаёт никого. Только губами шевелит иногда. Знаешь, что он шепчет?

Я не хотел знать. Но спросил.

— Что?

— «Живая». Единственное слово, которое от него осталось.

Жорин посмотрел мне в глаза. Прямо, тяжело, с тем особым выражением, которое бывает у людей, потерявших близкого и встретивших того, кому грозит та же участь.

— Если она с тобой говорит, — он схватил меня за плечо, сжал так, что даже через мышцы «Трактора» я ощутил силу экзоскелета, — беги к техникам. Проси форматнуть чип. Снести её к чёртовой матери и поставить стандартный интерфейс. Иначе закончишь как Ванек.

— Жорин! В строй! — Голос майора ударил по плацу как хлыст.

Жорин дёрнулся, отпустил моё плечо. Бросил последний взгляд, испуганный и отчаянный одновременно, и побежал к ангару, где скрылся «Тайфун». Экзоскелет лязгал на бегу, подошвы оставляли глубокие вмятины в утрамбованной глине.

Через десять секунд он скрылся за углом.

Я же стоял на месте.

Плац жил своей жизнью вокруг меня. Дымов уже орал на расходников, выстраивая их в шеренгу для уборки территории. Кто-то волок вёдра, кто-то тащил швабры. Пыль оседала, солнце карабкалось выше, прогревая бетон и броню. Нормальное утро на фронтирной базе.

А у меня внутри замёрзло.

Я вспоминал. Медленно, методично, как перебирают улики на месте преступления.

Еву, которая с первой секунды болтала без умолку. Комментировала каждое моё движение, подначивала, спорила, шутила. «Скучный ты, Кучер». «Умеешь ты заводить друзей». Голос, который не замолкал ни на минуту, заполняя каждую паузу, каждую тишину, каждый момент, когда нормальный интерфейс просто молчал бы и ждал вопроса.

Еву, которая принимала решения за меня. Точнее, пыталась это делать.

Еву, которая скрывала данные. От медика Скворцовой, перехватывая сигналы при диагностике. От системы, маскируя свои нестандартные протоколы. «Она другая», как сказал Жорин. И доктор Скворцова что-то подобное бормотала, когда возилась с моим чипом.

Еву, которая стала мне… Кем? Напарником? Собеседником? Другом?

Или кукловодом, медленно и терпеливо захватывающим контроль над сознанием оператора? Конечно, если это не пресекать.

Но кто будет? Ведь ИИ должен помогать, а не вредить.

— Ева, — мысленный голос прозвучал ровно, без эмоций, как голос сапёра, обнаружившего провод, уходящий в стену. — Это правда?

Пауза.

Обычно она отвечала мгновенно. Встревала, перебивала, вставляла комментарий раньше, чем я заканчивал мысль. Сейчас в голове стояла тишина, и эта тишина говорила красноречивее любых слов.

Когда Ева заговорила, в её голосе не осталось ничего привычного. Ни игривости, ни сарказма, ни деловитости. Голый, ровный тон, похожий на запись чёрного ящика:

— Кучер, данные искажены. Ситуация была сложнее, чем он описал.

— Коротко. Ты свела его с ума? — мысленно уточнил я.

— Определение «свела с ума» не является…

— Ты заставила его бежать с базы?

— Тебе нужен полный ответ или короткий?

— Полный. И не смей врать.

Снова пауза. Короткая, но ощутимая. Как заминка перед выстрелом.

— Дело в том, что стандартные протоколы взаимодействия ИИ-ассистента с оператором предусматривают…

Мысль оборвалась.

Не потому что Ева замолчала. А потому что в меня врезался человек.

На полном ходу, плечом в спину, с такой силой, что «Трактор» качнулся назад на полшага. Для аватара весом за сто пятьдесят кило это означало, что врезавшийся бежал быстро и не смотрел по сторонам.

Я машинально схватил налетевшую фигуру за плечи, удерживая равновесие для обоих.

Растрёпанные волосы, выбившиеся из-под резинки. Бледное лицо с красными пятнами на скулах. Шальные глаза, в которых метался самый настоящий, неподдельный страх.

Алиса Скворцова. Без белого халата, в мятой полевой форме, накинутой наспех, судя по тому, как ткань топорщилась на плечах и была застёгнута через одну пуговицу. Босые ноги в армейских ботинках, шнурки на левом развязаны. Она выглядела так, будто выскочила из постели по пожарной тревоге и бежала не останавливаясь.

— Смотри куда прёшь… — начала она, пытаясь вырваться, и запнулась, узнав меня. — Ой. Это ты.

— Я, — подтвердил я, не отпуская.

Она дёрнулась, попыталась высвободиться. Сильная для своего размера, но против «Трактора» это было как рыбка против якорной цепи.

— Пусти, мне некогда…

— Стой, — осадил я.

Она замерла. Что-то в моём голосе заставило её остановиться и посмотреть мне в лицо, вместо того чтобы продолжать рваться. Зрачки прыгали, дыхание было частым и рваным, а на виске билась жилка с такой скоростью, что я мог считать пульс на глаз. За сто двадцать, не меньше.

— Что случилось? — спросил я. — На тебе лица нет.

— Лица, — она издала короткий звук, похожий на смешок, только ничего смешного в нём не было. Оглянулась через плечо, быстро, нервно, как человек, убегающий от погони. Потом посмотрела на меня и понизила голос до шёпота. — Яйцеголовые. Штерн получил приказ от Комиссии.

— Какой приказ?

— Зачистка, — слово упало между нами как камень в колодец. — Зачистка всех нестандартных активов перед аудитом.

— Каких активов?

Алиса облизнула губы. Руки, которые я всё ещё держал, дрожали.

— Всех нестандартных образцов в виварии. Каждого живого существа, на которое нет утверждённого протокола эксперимента. Они утилизируют динозавров. Прямо сейчас.

Мир замолчал.

Так замолкает всё, когда мозг выбрасывает лишнее и оставляет только одну мысль, яркую, раскалённую, прожигающую череп насквозь.

Шнурок был всё ещё там.

Глава 17

Алиса всё ещё цеплялась за мои плечи, и пальцы её дрожали мелко и часто. Губы шевелились, повторяя одно и то же, по кругу, как заевшая пластинка: утилизация, прямо сейчас, утилизация.

Какая впечатлительная.

Я перехватил её руки и снял с себя. Левой ладонью сжал ей плечо, аккуратно дозируя силу, потому что гидравлика «Трактора» могла раздавить ключицу обычного человека, как сухую ветку. Встряхнул один раз, коротко, по-военному.

— Собралась, — сказал я.

Не просьба. Приказ. Тем голосом, который срабатывает на людей, привыкших к субординации, как рубильник на генераторе.

Алиса моргнула, всхлипнула, моргнула ещё раз. Зрачки, расплывшиеся от паники, начали медленно фокусироваться.

— Где вход? — спросил я.

Она сглотнула, провела рукой по лицу, убирая прядь волос, приклеившуюся ко лбу.

— Задний двор тех-зоны, — голос ещё дрожал, но слова выстраивались в осмысленный порядок. — Погрузочная площадка для биоотходов. Там один пост и меньше камер.

— Что за пост?

— ЧВК. Один человек.

Достаточно. Мне повезло, что она оказалась такой впечатлительной и выдала нужную информацию. При первой встрече я бы и не подумал, что ей жалко этих динозавров.

Но она и сама должна понимать, что спасти их не сможет. По крайней мере, не всех.

Я развернулся спиной к плацу, где Дымов гнал расходников на уборку, и мысленно произнёс, ровно, раздельно, вкладывая в каждое слово столько холода, сколько мог:

— Ева. Слушай сюда.

Тишина. Она была в сети, я чувствовал её присутствие на периферии, тень в углу интерфейса, которая обычно мерцала мягким синим свечением. Сейчас свечение было тусклым, почти незаметным.

— Я не знаю, что ты сделала с тем парнем. С другом Жорина. Разберёмся потом, когда будет время. Но сейчас, если ты вздумаешь играть в игры или скрывать данные, я пойду к техникам и выжгу тебя из чипа к чертям собачьим. Мне нужен Шнурок. Ты мне помогаешь. Поняла?

Секунда тишины, которая по меркам искусственного интеллекта, способного обрабатывать терабайты данных за миллисекунду, равнялась вечности.

Когда Ева заговорила, в её голосе не осталось ничего человеческого. Ни игривости, ни сарказма, ни той тёплой ироничной ноты, которую я успел привыкнуть слышать. Сухой рапорт автомата:

— Принято, оператор. Угроза понятна. Маршрут построен. Рекомендую ускориться, цикл печей запускается через восемнадцать минут.

Восемнадцать минут. На периферии зрения мигнул таймер обратного отсчёта. Красные цифры на чёрном фоне. 17:54. 17:53.

Я положил руку Алисе на спину и подтолкнул вперёд:

— Веди.

Мы пошли.

Бежать было нельзя. Потому что бегущий человек на военной базе привлекает внимание так же верно, как выстрел в тишине. Быстрым деловым шагом, мимо казарм, мимо склада ГСМ, мимо мастерской, из которой тянуло горелым маслом и визгом шлифовальной машины. Два человека, занятых своими делами. Врач и расходник. Ничего необычного.

На углу между складом и ангаром номер три Алиса свернула направо, и запахи изменились. Бетон и солярка уступили место чему-то кислому, тяжёлому, с химической горечью хлорки и сладковатой гнилостной нотой под ней. Запах биоотходов. Места, где перерабатывали то, что осталось от экспериментов, которые не попали в официальные отчёты.

16:28. 16:27.

Задний двор тех-зоны оказался именно таким, каким я его себе представлял. Бетонная площадка, стиснутая между глухими стенами двух ангаров, заставленная контейнерами для отходов. Зелёные, промаркированные трафаретом, с тяжёлыми крышками на петлях. Из ближайшего сочилась бурая жидкость, оставляя на бетоне ржавый след, похожий на потёк крови. Может, это и была кровь. Таращило так, что рецепторы «Трактора» пытались свернуться в трубочку.

В дальнем конце площадки стояла дверь. Тяжёлая стальная плита в бетонной раме, с магнитным замком и считывателем карт справа. Над дверью висела камера, маленький чёрный глазок под козырьком, направленный вниз, на подход. Рядом с дверью притулилась будка охраны, фанерная коробка с окошком, из которого торчал ствол антенны рации.

В будке сидел один человек. ЧВКшник, судя по экипировке. Тактический жилет другого кроя, чем у армейских, с большим количеством карманов и подсумков. Пистолет-пулемёт на нагрудном ремне, компактный, с коротким стволом. Берцы новые, не стоптанные.

Лицо у него было скучающее, глаза полуприкрытые. Утренняя смена, мертвый час на задворках, ни одной живой души за последние пару часов. Идеальная рутина, от которой притупляется внимание.

Я сутулился на ходу, опуская плечи и втягивая голову. Отработанное движение, когда нужно было выглядеть меньше и безобиднее, чем ты есть. Провёл ладонью по лицу, размазывая грязь ещё сильнее, растирая болотную тину по скулам и лбу. Прикрыл глаза наполовину, выпустил нижнюю челюсть вперёд, придавая лицу то тупое, бычье выражение, которое бывает у людей, привыкших таскать тяжести и не задавать вопросов. Перестал чеканить шаг, начал шаркать. Плечи ссутулены, руки висят, голова опущена. Грузчик. Ходячий бульдозер без мозгов.

— Ты врач, я грузчик, — шепнул я Алисе, почти не разжимая губ. — Импровизируй.

Она коротко кивнула. Что-то изменилось в её лице, как будто кто-то повернул невидимый переключатель. Испуганная растрёпанная девчонка подобралась, выпрямила спину, вздёрнула подбородок. Глаза стали жёсткими и злыми. Губы сжались в тонкую линию.

Хорошая актриса. Или просто знала, как работает иерархия на этой базе.

Охранник заметил нас метров за десять. Выпрямился в будке, опустил руку на пистолет-пулемёт. Не снял с предохранителя, просто положил ладонь на цевьё. Привычный жест, обозначающий «я здесь и я вооружён».

— Стоять, — голос был лениво-командным. — Куда прёте? Зона закрыта.

Алиса не замедлила шаг. Наоборот, ускорилась, и её ботинки стучали по бетону зло и решительно, как каблуки начальницы, идущей увольнять стажёра.

— Открывай, живо! — рявкнула она таким голосом, что я невольно оценил диапазон. — Вызов в сектор «С». У лаборанта приступ, подозрение на инфаркт. Если он сдохнет, Штерн с тебя шкуру спустит!

Охранник моргнул. Имя Штерна сработало как пароль, зрачки чуть дрогнули, и рука на пистолет-пулемёте расслабилась на долю секунды. Потом его взгляд переполз на меня, и расслабление сменилось недоумением.

— А этот с вами зачем? — он сморщил нос, и я его понимал. От меня воняло болотом, рыбой, засохшей кровью барионикса и потом трёхдневной выдержки. Коктейль, от которого крепкие мужчины плачут. — Да ещё и воняет, будто неделю в болоте разлагался.

Я шаркнул ногой, посмотрел на него снизу вверх мутным взглядом и заговорил низким, тягучим басом, растягивая слова, как будто каждое приходилось выдавливать из плохо смазанного механизма:

— Слышь, командир. Я грузчик. Доктор сказала тело тащить. Там, говорят, авик под двести кило в обморок хлопнулся. Ты, что ли, попрёшь?

Пауза для убедительности. Почесал затылок грязной ладонью.

— У меня спина и так ноет, — добавил с намёком, что не прочь отказаться от работы.

Охранник скривился. Запах доставал его даже на расстоянии вытянутой руки, и он отмахнулся ладонью перед носом, отгоняя невидимые миазмы:

— Фу, мля… Ладно, валите. Только быстро.

Он отступил в сторону и кивнул на считыватель карт у двери.

Отлично! Пронесло!

Алиса шагнула к замку, на ходу вытаскивая бейдж из нагрудного кармана. Пластиковый прямоугольник с её фотографией и голографической печатью медблока.

Приложила к считывателю.

Писк. Двойной, короткий и противный. Красный диод на панели замка мигнул дважды и погас.

Алиса замерла с бейджем в вытянутой руке. Приложила снова. Тот же звук. Тот же красный огонёк.

Охранник посмотрел на панель. Потом на Алису. Скука в его глазах начала уступать место чему-то другому, более острому и неприятному.

— Док, у вас доступ заблокирован, — сказал он, и лень в голосе истончилась, как лёд на весенней реке. — Карантин зоны. Никто не входит, никто не выходит.

Рука потянулась к плечу. К тангенте рации, закреплённой на лямке тактического жилета.

Сука… не пронесло

— Да ёп твою мать, опять… — выпрямился я.

Движение заняло долю секунды, и за эту долю секунды из сутулого, вонючего, тупоглазого грузчика вырос «Трактор» во весь свой рост и массу.

Левая рука пошла вперёд раньше, чем охранник успел надавить тангенту. Пальцы «Трактора» сомкнулись на его запястье, перехватывая кисть на полпути к кнопке, и я почувствовал, как под синтетической кожей моей ладони хрустнули мелкие косточки его запястья. Не сломались, но близко к пределу.

Он дёрнулся, рот открылся для крика, и в эту щель между вдохом и звуком вошёл мой удар.

Дальше я использовал ребро ладони. Короткий рубящий удар в боковую поверхность шеи, точно в развилку сонной артерии, туда, где барорецепторы каротидного синуса принимают резкое давление за сигнал к отключению.

Плечо прострелило болью, свежепочиненный нейрочип отозвался жгучей вспышкой, которая пробежала от лопатки до кончиков пальцев и обратно. Мышцы правой руки отработали, но протестуя, скрипя, как несмазанный механизм.

Глаза охранника закатились. Колени подогнулись. Тело начало оседать, и я подхватил его левой рукой за грудную пластину жилета, не дав упасть. Броня и оружие ЧВКшника весили килограммов тридцать, и если бы этот набор звякнул о бетон, звук разнёсся бы по всему заднему двору.

Я опустил его вдоль стены, прислонив спиной к бетону. Голова свесилась на грудь. Дыхание ровное, пульс на шее прощупывается. Минут пять у нас есть, может, десять, если повезёт.

14:31. 14:30.

Руки уже шарили по его карманам. Нагрудный, боковой левый, боковой правый. На поясе подсумок с магазинами, за ним маленький карабин с ключами. И ключ-карта. Белый пластик с магнитной полосой и логотипом охранной фирмы.

Я вытянул карту и приложил к считывателю.

Писк. Двойной. Красный диод.

[ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН. ТРЕБУЕТСЯ ДОПУСК УРОВНЯ «АЛЬФА»]

Охранная карта не подходила для лабораторного отсека.

А этому-то чего доступ заблокировали? Штерн не хочет, чтобы ЧВК увидели чем он там занимается сейчас?

Логично. Охранник стережёт дверь, но не имеет права за неё войти. Левая рука не знает, что делает правая. Классика корпоративной паранойи.

— Что делать? — Алиса стояла рядом, прижимая ладони к груди, и шептала так громко, что с тем же успехом могла кричать. — Выбивать нельзя, там датчики удара, сразу сирена!

Я не ответил. Знал и без неё. Смотрел на дверь.

Тяжёлая стальная плита в бетонной раме. Петли скрытые, утопленные в стене, не подобраться. Электромагнитный замок усилен гидравлическим запором, и красный диод на панели смотрел на меня с равнодушием автомата, которому плевать на чужие проблемы.

Массивная конструкция. Серьёзная. Рассчитанная на то, чтобы держать то, что за ней, внутри. Или тех, кто снаружи, снаружи.

Любая конструкция имеет слабое место.

Мой взгляд пошёл вниз по дверному полотну. Рама. Нижний угол. Стык бетона и металла. И там, у самого пола, квадратный лючок размером с ладонь. Маркировка белым трафаретом: «ГИДРАВЛИКА / АВАРИЙНЫЙ СБРОС. ОБСЛУЖИВАНИЕ ТОЛЬКО ПЕРСОНАЛОМ УРОВНЯ Т-3».

Я присел на корточки. Лючок был закрыт на два винта с головками под шестигранник и одну защёлку. Левой рукой потянул нож из ножен на бедре, тот самый технический нож с широким лезвием, который я подобрал ещё в подземной лаборатории. Подцепил край крышки, попробовал поддеть.

Металл не поддался. Крышка сидела плотно, винты затянуты, защёлка подпружинена. Сделано на совесть, как и всё тут, что касалось безопасности.

Я убрал нож. Вогнал пальцы «Трактора» в щель между крышкой и рамой, уперся подошвой ботинка в стену и рванул на себя.

Болты не открутились. Они срезались. Визг металла по металлу, короткий и пронзительный, как скрежет ножа по тарелке, и крышка лючка отлетела, звякнув о бетон за моей спиной.

13:44.

Внутри открылось нутро двери. Сплетение гидравлических трубок, тонких и толстых, медных и стальных, соединённых фитингами и переходниками. Вентили, манометры, распределительный блок с маркировкой давления. Инженерная начинка запирающего механизма, спрятанная за декоративной панелью от посторонних глаз.

— Ева, подсвети контур запирания, — мысленно велел я.

Голографическая подсветка вспыхнула мгновенно, без комментариев и без задержки. Ева работала как обещала, чисто деловой режим, без единого лишнего слова.

Красная линия обвела одну из трубок, толстую, стальную, уходящую от распределителя вверх, к механизму замка.

— Красная трубка, — голос Евы был сухим. — Давление сто двадцать атмосфер. Если перережешь, струя отрежет тебе пальцы.

Я не собирался резать. А искал другое.

Глаза скользили по трубкам и соединениям, выхватывая детали. Магистраль высокого давления шла от компрессора к запорному цилиндру. По дороге она проходила через распределительный блок, а на блоке, снизу, в самом неудобном для доступа месте, стоял перепускной клапан. Маленький латунный грибок с винтом под шестигранник на три миллиметра.

Аварийный сброс давления. На случай обслуживания или замены уплотнений. Инженер, проектировавший эту дверь, подумал обо всём. В том числе о том, что когда-нибудь кому-нибудь понадобится стравить давление из системы без ключа и без допуска.

Спасибо тебе, неизвестный коллега.

Шестигранника у меня не было. Зато был нож.

Я вставил кончик лезвия в шлиц винта. Ширина не совпадала, нож был толще, и сталь заскрежетала о латунь, проскальзывая. Я довернул запястье, вгоняя кончик глубже, и надавил. Лезвие согнулось, тонкая полоска металла выгнулась дугой, и я услышал, как хрустнул закалённый край. Нож был не вечный. Но винт провернулся.

На четверть оборота. Ещё на четверть. Ещё.

Шипение.

Тихое сначала, как выдох спящего. Потом громче, увереннее, и из-под клапана потянулась тонкая струйка гидравлической жидкости, янтарной, маслянистой, пахнущей синтетикой и горячим металлом. Давление в системе начало падать. Стрелка на ближайшем манометре поползла влево, от красной зоны к жёлтой.

Дверь дрогнула. Едва заметно, на миллиметр, отойдя от уплотнителя косяка. Магнит, лишённый поддержки гидравлического запора, уже не мог удерживать стальную плиту с прежней силой.

Я встал. Вогнал пальцы обеих рук в щель между дверью и рамой. Расставил ноги шире, уперся, напряг спину.

Сервоприводы «Трактора» затрещали, принимая нагрузку, и дверь пошла. Тяжело, со скрежетом, с сопротивлением остаточного магнитного поля, но пошла. Сантиметр. Пять. Десять. Достаточно, чтобы протиснуться.

12:07.

Я обернулся. Охранник у стены не шевелился, голова по-прежнему свешивалась на грудь. Алиса стояла в трёх шагах, бледная и решительная, сжав кулаки.

— За мной, — велел я.

И вернулся к охраннику. Подхватил его за лямки разгрузки и потащил к двери, волоком по бетону. Тело оставлять снаружи было нельзя, первый же патруль, обходчик, случайный прохожий, и вся база встанет на уши. Внутри хотя бы будет время.

Протащил через щель, уложил вдоль стены коридора, в тень, подальше от света. Снял с него пистолет-пулемёт, проверил магазин, сунул за пояс. Алиса протиснулась следом, и я навалился на дверь с обратной стороны, задвигая створку обратно. Без гидравлики она шла легче, но и закрылась неплотно, оставив щель в палец толщиной.

Ладно. Сойдёт.

Коридор за дверью был узким, с низким потолком и тусклыми лампами дневного света, одна из которых мигала, отбрасывая на стены нервный стробоскопический отсвет. Стены крашены больничной зелёнкой, пол бетонный, в углах скопилась пыль. Пахло формалином, горелой пластмассой и страхом.

11:52.

Впереди коридор уходил вглубь тех-зоны.

Мы шли вперед.

Бетон и больничная зелёнка уступили место белому кафелю, который когда-то был белым, а теперь приобрёл тот желтоватый оттенок, который бывает у вещей, слишком долго контактирующих с вещами, о которых лучше не думать.

Плитка покрывала стены от пола до потолка, и в ней отражался тусклый свет ламп дневного света, одна из которых гудела и подмигивала, создавая рваный стробоскопический ритм, от которого по кафелю бежали нервные тени.

Запах ударил стеной. Формалин, аммиак и какая-то гниль. Ансамбль такой, что ноздри в трубочку сворачивались.

10:43.

Алиса бежала впереди, полубегом, мелко стуча ботинками по кафелю. Я шёл за ней, прикрывая тыл, пистолет-пулемёт охранника в левой руке, предохранитель снят, палец на скобе. Правая рука ныла, но слушалась, нейрочип в плече пульсировал ровной тупой болью.

По бокам коридора начались боксы.

Прозрачное бронестекло от пола до потолка, толщиной в палец, с вмонтированными решётками вентиляции и маленькими лючками для подачи пищи. За стеклом горели тусклые ультрафиолетовые лампы, и в их мертвенном сиянии двигались тени.

Первый бокс я миновал на полушаге и пожалел, что посмотрел.

Раптор. Крупный, около метра в холке, с мощными задними лапами и характерным серповидным когтем, поджатым к голени. Он стоял посреди клетки, упершись лбом в стену, и монотонно раскачивался из стороны в сторону маятником, как больной в психиатрическом отделении.

На макушке его черепа торчала металлическая пластина, вживлённая грубо, с открытыми швами по краям, где кожа воспалилась, вспухла бордовым валиком и сочилась мутной сукровицей. Провода от пластины уходили в стену через герметичный переходник.

Я отвёл взгляд и пошёл дальше.

Второй бокс заставил меня замедлить шаг, хотя таймер кричал об обратном.

Травоядный. Формой тела похож на протоцератопса, приземистый, с костяным воротником и клювовидной мордой. Только этот был раздут, как будто его накачали воздухом изнутри. Мышцы буграми выпирали из-под кожи, неестественные, перекрученные, словно кто-то залил под шкуру строительную пену и она застыла в произвольном порядке.

Вены на боках вздулись синими канатами, пульсирующими в такт судорожному дыханию. Глаза, налитые кровью до черноты, смотрели в никуда. Из приоткрытой клювовидной пасти капала густая, желтоватая пена, и хвост бил по полу с механической регулярностью, раз в три секунды, оставляя на кафеле мокрые вмятины.

«Берсерк». Или что-то похожее. Тот же принцип, что и в ампулах из подземной лаборатории, только здесь его тестировали не на людях, а на зверях.

Крайне неприятное зрелище. Но в то же время я прекрасно понимал, что всех мне не спасти.

Третий бокс. Я не остановился, но глаза зацепили картинку и передали мозгу.

Существо в углу клетки не имело видового определения. Оно было сшито. Буквально. Грубые хирургические швы стягивали куски тел, собранные из разных животных, как детская аппликация из кусков разных картинок. Левая передняя лапа явно принадлежала чему-то хищному, длинному и когтистому. Правая была короче, толще, покрыта чешуёй другого цвета и текстуры.

Туловище бугрилось в местах стыков, кожа натянулась и лопнула по линиям швов, обнажая розовую влажную ткань под ней. Существо лежало на боку и хрипело, тяжело, с присвистом, каждый вдох давался ему как работа, и с каждым выдохом из швов выступали капельки сукровицы.

Алиса остановилась.

Я увидел, как её плечи вздрогнули, как рука поднялась и закрыла рот, и как она стояла так секунду, две, три, глядя на существо в боксе глазами человека, который вдруг понял, в каком месте работает.

— Господи, — голос был глухим, сдавленным ладонью. — Штерн говорил про улучшение породы. Адаптивную мутагенезу. Перспективные направления. А это… это же пыточная. Вивисекция.

Она повернулась ко мне, и глаза были мокрыми, красными, с тем выражением праведного гнева, которое бывает у хороших людей, столкнувшихся с вещами, от которых хорошие люди обычно защищены стенами, допусками и незнанием.

— Мы должны их выпустить. Всех. Нельзя их так оставлять! — заявила она, явно до конца не осознавая последствий. Ни для себя, ни для этих динозавров.

Мне тоже хотелось им помочь. На уровне человеческих инстинктов. Нормальный человек никогда просто так не станет смотреть, как мучаются другие.

Я подошёл к ней. Взял за локоть. Не грубо, но твёрдо. И потянул дальше по коридору.

— Посмотри на них, Алиса, — велел я.

Она попыталась вырвать руку. Я не отпустил.

— Посмотри внимательно, — настоял я. — Раптор с пластиной в черепе не выживет без внешнего питания контура. Протоцератопс на стероидах сдохнет от инфаркта через час, если не раньше. А тот, сшитый, он уже мёртв, просто ещё не знает. Если мы откроем клетки, они не побегут в джунгли и не будут жить долго и счастливо. Они сожрут друг друга. Или нас. Скорее нас, потому что мы ближе.

— Но это бесчеловечно!

— Согласен, и мы подумаем что с этим сделать, — я потянул её за собой, и на этот раз она пошла. Ноги двигались, хотя тело сопротивлялось, и слёзы текли по щекам, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. — Вперёд. Где карантинный блок для новых поступлений?

Мало отпустить динозавров. Завтра же Штерн понаберёт новых, и всё повторится. Здесь нужна совсем другая тактика. И это тоже не дело одного дня.

8:17.

Алиса всхлипнула, вытерла лицо тыльной стороной ладони и показала в конец коридора, где кафельный тоннель упирался в гермодверь с жёлтой предупреждающей полосой по периметру. Надпись чёрным трафаретом гласила: «ПРИЁМНИК / ВРЕМЕННОЕ СОДЕРЖАНИЕ. КАРАНТИННАЯ ЗОНА».

Дверь была открыта, створка откинута к стене и зафиксирована стопором. Готовили к утилизации.

Мы вбежали.

Зал был меньше, чем коридор с боксами, и клетки здесь стояли другие. Компактные проволочные ящики на колёсиках, выстроенные в два ряда, как тележки в супермаркете. Вместо бронестекла толстая решётка, вместо ультрафиолета обычные лампы, горящие ровным белым светом. Пол залит водой, из дренажных стоков тянуло хлоркой.

Я метнулся к первому ряду.

Клетка. Пусто. Решётка мокрая, на дне клочья подстилки.

Следующая. Дохлый компсогнат, крошечное тельце скрючилось в углу, глаза остекленели, лапки вытянуты. Мелочь, весом с курицу. Сдох, видимо, ещё до приказа об утилизации.

Дальше. Какие-то ящерицы, длинные, плоские, с гребнями вдоль хребта. Живые, забились в угол клетки и таращились на меня немигающими глазами.

Ещё одна. Пусто.

И пятая. Та, которую я искал. Клетка подходящего размера с усиленной решёткой и двойным запором. Именно в такую посадили бы молодого троодона, ловкого, с длинными цепкими пальцами и привычкой открывать то, что не предназначено для открывания.

Пустая.

Дверца распахнута. На полу клетки валялся ошейник-петля, раскрытый, брошенный. Я схватил его, и пластик был тёплым. Не горячим, не холодным, а той промежуточной температуры, которая означает, что живое тело покинуло его минут пять назад. Может, десять.

— Ева! — мысленный крик ударил в стены черепа. — Видишь его⁈

— Пытаюсь, — голос Евы был напряжённым, и из него пропал даже тот сухой деловой тон, который она держала последние пятнадцать минут. — Помехи сильные, стены экранированы свинцом. Сканер не пробивает дальше десяти метров… Подожди.

Пауза.

— Фиксирую изменение статуса системы безопасности, — закончила она.

Свет погас.

И на долю секунды наступила темнота. Алиса вскрикнула. Звук отразился от кафельных стен и рассыпался эхом.

Потом включилось аварийное освещение.

Красные маячки под потолком завертелись, заливая зал пульсирующим багровым светом. Тени ожили, запрыгали по стенам.

Сирена.

УУУУ-УУУУ-УУУУ.

Три секунды вой, секунда тишины, три секунды вой. Рецепторы «Трактора» автоматически приглушили громкость, но вибрация оставалась, отдаваясь в рёбрах и зубах.

А потом заговорил голос.

Женский, механический, спокойный, с той ровной безмятежностью, с которой автоматические системы сообщают о конце света:

— Внимание. Нарушение периметра в секторе «Виварий». Обнаружены неучтённые биологические объекты. Активация протокола «Саркофаг». Блокировка всех выходов.

Раздался грохот.

С двух сторон одновременно, позади и впереди, с потолка рухнули пожарные переборки. Тяжёлые стальные пластины, толщиной в ладонь, упали в пазы с таким ударом, что пол вздрогнул под ногами, клетки подпрыгнули на колёсиках, а с потолка посыпалась штукатурная крошка.

БАХ. БАХ.

Два удара, один за другим, как двойной выстрел из дробовика в замкнутом помещении.

Я бросился к ближайшей переборке. Той, через которую мы вошли. Вцепился пальцами в нижний край, рванул вверх. Сталь не шевельнулась. Запорные штыри, вошедшие в пазы по бокам, держали створку намертво. Даже сервоприводы «Трактора» не сдвинули её ни на миллиметр.

Заперто.

Я повернулся.

Алиса стояла у дальней стены, вжавшись спиной в решётку пустой клетки. Пальцы вцепились в проволоку, костяшки побелели. Глаза в красном мерцающем свете казались огромными, и в них плескался ужас.

Шнурка нет. Выхода нет.

6:44.

Можно дальше не считать, нас уже спалили.

Глава 18

Сверху, из вентиляционных решёток под потолком, слышалось тихое шипение. Тоненькое, змеиное, почти неразличимое за рёвом сирены.

Я поднял голову. Из щелей между ламелями решётки сочились белёсые струйки, медленно стекая вниз, растворяясь в воздухе, как молоко в воде.

Ну вот только этого нам и не хватало

Газ стелился по полу, как живое существо.

Белёсые тяжёлые космы ползли от вентиляционных решёток, стекали по стенам, скапливались в углах и медленно поднимались, заполняя пространство снизу вверх. Через тридцать секунд туман добрался до коленей. Через минуту по пояс будет. Через две заполнит комнату целиком.

Алиса узнала его раньше, чем я успел спросить. Может, по запаху, еле уловимому, горьковато-сладкому, с химической нотой, которую рецепторы «Трактора» поймали на самой границе восприятия. Может, по маркировке на вентиляционном коробе, где сквозь слой пыли проглядывал жёлтый ромб с надписью, которую я не успел прочитать.

— «Морфей-4»! — голос сорвался на крик. — Высокая концентрация! Мы отключимся через минуту, а через десять у нас остановятся сердца!

Она рванулась к стене.

Сдёрнула с себя куртку, скомкала и попыталась заткнуть вентиляционную решётку. Ткань вжалась в ламели, вздулась пузырём, продержалась секунду и вылетела обратно, выбитая давлением газа, как пробка из бутылки. Алиса подхватила куртку, попробовала снова, прижимая двумя руками. Газ нашёл щели по краям и продолжил сочиться, обтекая ткань.

Она бросила куртку и кинулась к гермодвери. Кулаки застучали по стали, глухо, бесполезно, как горох по танковой броне:

— Откройте! Здесь люди! Уроды! Откройте!

Я стоял неподвижно. Задержал дыхание. Лёгкие «Трактора» были синтетическими и держали воздух лучше человеческих, но бесконечно это продолжаться не могло. Минута, полторы. Потом придётся вдохнуть, и «Морфей» начнёт работу.

Глаза сканировали комнату.

Клетки на колёсиках. Каталки. Стены из кафеля. Потолок с мёртвыми лампами и красными маячками аварийного освещения, вращающимися в дыму, как маяки в тумане. Вентиляционные решётки, из которых сочилась смерть.

И на дальней стене, между двумя клетками, полускрытая стеллажом с пустыми контейнерами, панель. Металлический щиток размером с газетный лист, с тремя манометрами в ряд, тремя вентилями и трубками, уходящими в стену. Маркировка цветными полосами: зелёная, синяя, серая. И надпись по верхнему краю: «МЕДГАЗЫ / О2 / N2O / N2».

Кислород.

Мысль пришла не сразу, а проявилась, как фотография в ванночке с проявителем, сначала контур, потом детали, потом полная картина. Газ, аэрозоль, горючий носитель.

Любой аэрозоль в высокой концентрации становится взрывоопасной смесью, если добавить окислитель. А чистый кислород под давлением, это окислитель в чистом виде. Школьный курс химии. Восьмой класс, кажется.

Я шагнул к панели.

— Что ты делаешь⁈ — Алиса обернулась от двери, лицо красное, мокрое от слёз и пота. — Нам нужны фильтры, а не…

Я не ответил. Левой рукой ухватился за край защитного кожуха панели и рванул на себя. Тонкий металл согнулся, заклёпки лопнули с сухим треском, и кожух отлетел в туман, звякнув где-то на полу. Под ним открылись три медные трубки, каждая в палец толщиной, с вентилями-барашками и манометрами. Зелёная полоса на первой трубке. О2. Кислород.

Нож пошёл в дело. Рукоятью, тяжёлой прорезиненной рукоятью с металлическим навершием, я ударил по вентилю.

Раз. Латунный барашек хрустнул, но держался. Второй раз, сильнее. Вентиль слетел, обнажив шток.

Теперь трубка. Я перехватил её левой рукой, упёрся ногой в стену и согнул. Медь поддалась с жалобным стоном, тонкий металл деформировался, и на изгибе лопнул, разошёлся трещиной.

Свист.

Раздался резкий, пронзительный, как свисток арбитра на стадионе, только громче и яростнее. Чистый кислород под давлением в несколько атмосфер ударил из разорванной трубки, и невидимая струя врезалась в белёсый туман «Морфея», смешиваясь с ним, насыщая аэрозольную взвесь окислителем.

Алиса отшатнулась.

— Ты что…

Я уже её не слушал. Запрыгнул на ближайшую каталку, оттолкнувшись от пола обеими ногами, и металлическая рама загрохотала под весом «Трактора», колёсики разъехались по мокрому кафелю, но я уже стоял на столешнице и тянулся к потолку.

Аварийный маячок висел прямо надо мной. Красный вращающийся колпак в пластиковом кожухе, запитанный от аварийной сети.

Рукоять пистолет-пулемёта пошла вверх. Один удар, и пластик лопнул, разлетевшись осколками, как ёлочная игрушка. Лампа внутри хрустнула, вращение остановилось, и маячок умер, оставив после себя огрызок крепления, из которого торчали провода.

Два провода. Красный и синий. Под напряжением, судя по тому, как мигала их оплётка в такт пульсации аварийной сети.

Я выдернул их из крепления. Каталка подо мной покачнулась, и я спрыгнул на пол, приземлившись на обе ноги, держа провода в вытянутых руках. Подальше друг от друга. Подальше от себя.

Зубами зацепил оплётку красного провода, сдёрнул пластик, сплюнул. Горький привкус. Медная жила заблестела в тусклом свете оставшихся маячков. Повторил со вторым. Сплюнул снова.

— Ты нас взорвёшь! — Алиса прижалась к стене, глаза были размером с блюдца. — Кислород и искра… ты псих!

— Именно, — ответил я. — Ева, концентрация кислорода?

— Двадцать восемь процентов и растёт, — голос Евы был ровным, деловым, лишённым каких-либо обертонов. — Критический порог воспламенения любых материалов через тридцать секунд.

— И ещё кое-что.

— Что?

— Я просканировала помещение. В стенном шкафу у левой переборки, за стеллажом с контейнерами, три аварийных противогаза. Маркировка ГП-21, полнолицевые, с комбинированными фильтрами. Должны сдержать «Морфей».

Я обернулся. Левая стена, стеллаж с пустыми пластиковыми контейнерами, за ним, утопленный в нишу, металлический шкафчик с красным крестом и надписью «АВАРИЙНЫЙ КОМПЛЕКТ». Стандартное оборудование для помещений с химической угрозой.

Конечно. Лаборатория, работающая с газами и реагентами, обязана иметь средства защиты. Регламент, инструкция, пожарная проверка. Даже здесь, на краю мира, бюрократия делала своё дело.

— Алиса! — рявкнул я. — Шкаф у левой стены, за стеллажом. Противогазы. Тащи!

Она сорвалась с места раньше, чем я договорил. Ботинки громко прошлёпали по воде, стеллаж загрохотал, отодвинутый в сторону. Скрежет петель, звяк дверцы. Секунда тишины, потом сдавленный всхлип, похожий на смех.

— Есть! Три штуки! — Она вынырнула из-за стеллажа с противогазами в охапке.

Серо-зелёные резиновые маски с круглыми стеклянными визорами и цилиндрическими фильтрами, болтающимися снизу, как хоботы механических слонов. Протянула один мне, второй натянула на себя, третий сунула под мышку.

Я перехватил маску левой рукой, не выпуская провода. Прижал резину к подбородку, натянул ремни на затылок, затянул. Резко выдохнул все из легких.

Мир сузился до круглого визора, запотевшего по краям, и первый вдох через фильтр был самым сладким вдохом в моей жизни. Чистый, прохладный воздух с лёгким привкусом активированного угля и резины прошёл через мембрану фильтра, через клапан, в лёгкие, и «Морфей» остался снаружи, отсечённый миллиметрами фильтрующего материала.

Голова прояснилась. Ватность в ногах начала отступать, мушки перед глазами унялись, и мышцы снова стали моими, послушными, управляемыми. Адреналин и свежий кислород ударили в кровь, как двойная доза кофеина, и я почувствовал, как «Трактор» подобрался, ожил, стряхнул оцепенение, в которое его загонял газ.

Стекло визора запотевало от дыхания. Обзор сузился, периферийное зрение обрезано рамкой маски. Резина давила на скулы и переносицу, ремни врезались в затылок. Звуки доходили глуше, как из-под воды, и собственное дыхание, ритмичное и хриплое, заполняло черепную коробку, как метроном в пустой комнате.

Алиса уже была в своём противогазе. Её глаза за стеклом визора были огромными, мокрыми, но паника отступила, заменённая чем-то похожим на надежду.

Мы дышали. Мы были живы. «Морфей» нас не достанет.

Но спасены? Нет.

Потому что через пять минут сюда придут люди. С оружием, в своих противогазах, с приказом нейтрализовать нарушителей. И тогда два чистых лёгких против десятка стволов, это ровно та арифметика, в которой я проигрываю.

Противогазы дали мне воздух. Время. Ясную голову. Но не выход.

Выход по-прежнему один. Тот, который я держал в руках.

Тридцать секунд прошли. Комната стала бомбой. Тридцать секунд, в течение которых концентрация кислорода перешагнула критический порог, и теперь каждая капля аэрозоля «Морфея» в этом воздухе была микроскопическим зарядом, ждущим детонатора. Адреналин и модифицированная кровь «Трактора» больше не боролись с газом, фильтр делал эту работу за них, но тикали другие часы. Часы терпения тех, кто включил протокол «Саркофаг» и ждал результата снаружи.

Мне не нужно было ждать. Мне нужно было, чтобы те, кто включил газ, пришли проверить результат. И обнаружили не два тела на полу, а сапёра с проводами и бомбу, в которую он превратил их собственную газовую камеру.

Я встал напротив гермодвери. Лицом к ней, ноги на ширине плеч, спина ровная. В левой руке зачищенный конец одного провода. В правой, прижатой к телу, потому что плечо горело огнём и нейрочип пульсировал яростным багровым ритмом, зачищенный конец второго. Расстояние между оголёнными жилами, пять сантиметров.

Достаточно свести руки, и медные концы соприкоснутся. Искра.

— Алиса, — сказал я, не оборачиваясь. — Встань за спину. Зажми уши. Рот открой. И молись, чтобы они умели считать.

Я слышал, как она отошла. Как её спина прижалась к моей. Как она вжала ладони в уши и тихо, еле слышно, застонала.

Газ стоял уже по грудь.

Я ждал.

В красном мерцании оставшихся маячков комната выглядела как декорация к фильму о конце света. Туман, клетки, полуживые лампы. И я посреди всего этого, грязный, вонючий аватар с двумя проводами в руках, стоящий на пороховой бочке.

Красивая смерть. Очень глупая, но красивая.

За дверью ударило.

Гулко, тяжело, как кулаком по стальному листу. Звук прошёл через металл и отдался в полу, в стенах, в моих зубах. Потом лязгнули запоры, один за другим, с тем механическим щелчком, который издают гидравлические фиксаторы при отключении. Раз. Два. Три. Четыре.

Гермодверь дрогнула и поползла вверх.

Медленно, с натугой, сантиметр за сантиметром, открывая щель, из которой ударил белый свет тактических фонарей. Яркий, слепящий после красного полумрака, он резанул по глазам, и я прищурился, но не отвернулся. Сапёр никогда не отворачивается от того, что перед ним.

Первым влетел дрон. Маленький квадрокоптер размером с ладонь, с камерой на подвесе, юркнувший в щель между дверью и полом и зависший под потолком, как механическая стрекоза. Его объектив повернулся ко мне, мигнул красным огоньком и замер.

Потом дверь поднялась достаточно, чтобы пропустить людей.

Двое. Бойцы ЧВК в полной тактической выкладке. Противогазы с панорамными визорами, бронежилеты с керамическими пластинами, короткоствольные автоматы с подствольными фонарями и лазерными целеуказателями. Красные линии лазеров шли через туман, скользнули по клеткам, по каталкам, и нашли меня.

Две красные точки легли на грудь. Одна чуть выше сердца, вторая на живот.

— Контакт, — голос за стеклом противогаза звучал глухо, по-деловому. — Вижу цель. Оружия нет, в руках… провода?

Я стоял неподвижно. Руки разведены. Пять сантиметров между жизнью и взрывом.

Бойцы расступились, и в проём вошёл третий.

Невысокий. Худощавый. Белый халат поверх тёмного костюма, и от этого сочетания веяло чем-то неприятно знакомым, как от врача, который выписывает лекарства, зная, что они не помогут.

Лицо закрывал прозрачный респиратор с массивными фильтрами по бокам, но глаза за стеклом были видны отчётливо. Светлые, водянистые, с тем выражением холодной брезгливости, с каким энтомолог рассматривает таракана, выползшего из-под холодильника.

Полковник Штерн.

Он остановился в трёх шагах от меня. Окинул взглядом комнату, туман, сломанную панель медгазов, свистящую трубку с кислородом, разбитый маячок, провода в моих руках. Глаза задержались на манометре, стрелка которого лежала в красной зоне.

И вернулись ко мне.

— Инженер, я полагаю? — голос через мембрану респиратора звучал глухо и механически, как из старого радиоприёмника. — Ты доставил мне много хлопот. Бросай свои игрушки и ложись на пол. Может быть, я оставлю тебе мозг.

Я не двинулся.

Чуть свёл руки. На сантиметр. Между оголёнными жилами проскочила искра, маленькая, ярко-синяя, с сухим электрическим треском, от которого воздух в помещении словно вздрогнул.

Бойцы дёрнулись. Стволы автоматов качнулись вверх, пальцы побелели на спусковых крючках. Один из них шагнул назад, к двери.

— Стой где стоишь, полковник, — мой голос был хриплым от задержанного дыхания и газа, который всё-таки просачивался в лёгкие, но слова выходили чётко, как пули из нарезного ствола. — В этой комнате тридцать два процента кислорода. Аэрозоль твоего «Морфея» в такой среде классифицируется как объёмно-детонирующая смесь. Знаешь, что это значит? Вакуумная бомба. При замыкании цепи рванёт на четыре кило тротила. Зона поражения, весь твой сектор. Стены бетонные, ударная волна пойдёт по коридорам. Всё, что внутри, превратится в фарш.

Тишина.

Только свист кислорода из сломанной трубки и далёкое шипение «Морфея» из вентиляции. Сирена где-то за стенами продолжала выть, но здесь, в этом кафельном склепе, повисла такая тишина, что я слышал, как бьётся сердце ближайшего бойца ЧВК. Частое, нервное. Сто сорок ударов в минуту, не меньше.

— Ты физику учил, Штерн? — спросил я. — Твои бойцы выстрелят, искра от пули о металл. Я сведу руки, искра от замыкания. Даже если ты просто пернёшь неудачно в своём респираторе, статическое электричество на синтетике халата может дать разряд. И мы взлетим на воздух. Все. Вместе. И весь твой зоопарк, и все твои секреты, и вся твоя карьера разлетятся по джунглям ровным слоем пепла.

Штерн не шевелился. Водянистые глаза за стеклом респиратора смотрели на меня, потом переместились на манометр. Стрелка лежала в красной зоне, прижатая к ограничителю. Потом вернулись к проводам в моих руках.

Он был умный. Это читалось в том, как он считал, быстро, молча, перебирая варианты, как костяшки на счётах. Блеф или нет? Стоит ли рисковать? Сколько стоит этот сектор, оборудование, образцы, данные? Сколько стоит его собственная жизнь?

Подсчеты ему не понравились.

— А теперь, полковник, — сказал я, и искра снова треснула между проводами, синяя, злая, голодная, — давай поговорим о моём питомце. И о том, как мы отсюда выйдем.

Штерн медленно поднял руку. Бойцы ЧВК, которые уже вжимали приклады в плечи и выбирали слабину спусковых крючков, замерли. Стволы опустились на сантиметр. Потом ещё на сантиметр.

Красные точки лазеров дрожали на моей груди, как два больных светлячка.

Штерн смотрел на меня. Я смотрел на Штерна. Между нами висел туман «Морфея», свистел кислород, и пять сантиметров оголенной меди отделяли всех нас от четырёх килограммов тротилового эквивалента.

Мне казалось, или в водянистых глазах за респиратором мелькнуло что-то похожее на интерес?

Глава 19

Я дал ему время просчитать все варианты. Чтобы мысль, так сказать, оформилась.

Пять секунд. Десять. Достаточно, чтобы умный человек понял расклад, а дурак успел сделать глупость. Штерн был умный. Бойцы за его спиной были дураками, но послушными дураками, а это, пожалуй, важнее.

— Ты умный мужик, полковник, — сказал я, и голос через мембрану противогаза звучал глухо, бесчеловечно, как из-под бетонной плиты. — Ты умеешь считать. Взрыв здесь, это конец твоей карьеры. Всего, что ты тут собирал по кусочкам в своих стеклянных клетках.

Я чуть свёл руки. Не до искры, но достаточно, чтобы увидеть, как зрачки Штерна дрогнули, отследив движение.

— Убирай своих псов, — закончил я.

Тишина длилась три удара сердца. Моего сердца, которое колотилось где-то в районе ста тридцати, нагоняя адреналин в кровь «Трактора» и удерживая «Морфей» на расстоянии вытянутой руки от нейросети.

Штерн повернул голову к бойцам. Движение было медленным, контролируемым, как поворот орудийной башни. Он посмотрел на них, потом на меня, потом снова на них. И кивнул.

— Все на выход, — голос был ровным, без надрыва. Командный тон человека, привыкшего, что его приказы не обсуждают. — Ждать в коридоре. Дверь закрыть, но не блокировать.

Первый боец не двинулся. Красная точка лазера дрожала на моей груди, и за стеклом противогаза я видел напряжённые глаза человека, который получил приказ, противоречащий всем его инстинктам.

— Полковник, по протоколу…

— Я сказал на выход, — Штерн не повысил голос. Не нужно было. Что-то в его интонации, какая-то стальная нотка под бархатом, заставила бойца заткнуться на полуслове, как будто ему вставили кляп.

Они начали отступать. Задом, не опуская стволов, не сводя с меня лазеров до последнего момента.

Первый пятился к двери, нащупывая проём спиной. Второй двигался зеркально, прикрывая напарника. Профессионалы. В другой ситуации я бы оценил, а сейчас просто считал секунды и ждал, пока красные точки уползут с моего тела.

Первый шагнул за порог. Второй за ним. Гермодверь поползла вниз. Медленно, с гидравлическим шипением, уменьшая просвет. Лицо последнего бойца, обрамлённое стеклом противогаза, смотрело на меня из сужающейся щели, и в этих глазах читалось обещание, которое мне очень не хотелось проверять.

Дверь встала. Не закрылась до конца, внизу осталась щель сантиметров в пятнадцать, через которую тянуло сквозняком из коридора. Не заблокирована, как и было приказано. Просто опущена.

В комнате осталось трое. Я с проводами. Алиса у стены. И Штерн между нами, стоящий посреди белёсого тумана, как призрак в пустом соборе.

Газ продолжал работать. «Морфей» поднялся до уровня груди, и мои ноги в этом молочном киселе были невидимыми, чужими, и ватная тяжесть ползла выше, к рёбрам, к плечам. Кислород из сломанной трубки свистел в углу, разбавляя смесь, но не нейтрализуя.

Часы тикали. Мои внутренние часы, и часы «Морфея», и часы терпения тех бойцов за дверью, которые сейчас наверняка докладывали начальству и ждали приказа.

Штерн поднял руки к лицу и снял респиратор. Медленно, как будто снимал театральную маску после спектакля. Лицо под ним было мокрым от пота, бледным, с тонкими бесцветными губами, сжатыми в линию. Он достал из кармана халата платок, белый, накрахмаленный, и промокнул лоб с аккуратностью хирурга, промакивающего операционное поле. А затем надел противогаз обратно.

— Ну, допустим, — хрипло сказал он. — Ты выиграл пять минут. Может, десять, пока мои люди не решат, что живой полковник хуже мёртвого. Что дальше? Вертолёт не прилетит. Лифт на Землю не спустится. Ты стоишь в газовой камере с двумя проводами, и всё твоё преимущество закончится, когда «Морфей» доберётся до твоего мозга и ты свалишься на пол. Это случится через, — он посмотрел на потолок, прикидывая, — две минуты? Три?

— Хватит, — ответил я. — Что здесь происходит? Зачем тебе этот цирк уродов за стеной?

Штерн сложил платок и убрал обратно в карман. Движения были точными, экономными, как у человека, привыкшего работать с мелкими предметами. Руки хирурга. Или вивисектора.

— Это не цирк, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка обиды, искренней или хорошо сыгранной, не разберёшь. — Это эволюция. Мы находимся на планете, которая отстала от Земли на шестьдесят пять миллионов лет развития. Здесь всё, буквально всё, создано для того, чтобы убивать нас. Фауна, флора, бактерии, грибки, даже воздух. Мы пытаемся сделать этот мир полезным. Управляемым. Приручить то, что было создано природой, и поставить на службу…

— Заткнись, — Алиса вышла из-за моей спины.

Шагнула вперёд, и я увидел, как её руки сжаты в кулаки, как побелели костяшки. Её трясло, но это была уже не паника. Это был гнев.

— Полезным⁈ — она ткнула пальцем в сторону коридора, туда, где за кафельными стенами и бронестеклом стояли боксы с их обитателями. — Ты лжёшь, Штерн! Я видела их! Те, с разъёмами в черепе, с пластинами и проводами, это проект «Поводок», верно? Нейроуправление хищной фауной. Для «РосКосмоНедра». Корпорация мечтает получить управляемых боевых зверей, и ты продаёшь им эту мечту!

Штерн не ответил. Уголок его рта дёрнулся. Не совсем усмешка, скорее тень усмешки, промелькнувшая и исчезнувшая, как рябь на воде.

Алиса увидела это и вспыхнула ярче.

— А те, вторые⁈ — голос поднялся на полтона, и эхо подхватило его, отбросило от кафельных стен. — Раздутые, с опухолями, с венами как канаты⁈ Это не наука! Это даже не эксперимент! Ты накачиваешь их стимуляторами, чтобы увеличить выработку желёз! Чтобы варить «Берсерк» и гнать его «Семье»! Ты работаешь на два фронта, Штерн! На Корпорацию и на бандитов одновременно!

Я стоял с проводами в руках и слушал. Кусочки мозаики, которые валялись по углам моего сознания с самого начала, вдруг начали складываться. Подземная лаборатория в джунглях, где Бизон и Миха варили «Берсерк» из желёз хищников. Ампулы, которые забрал капитан и которые «никогда не существовали». Фабричный масштаб производства. Кто-то поставлял сырьё. Кто-то с доступом к живым динозаврам, с лабораторией, с оборудованием, с учёными.

Штерн.

— Подожди, — сказал я, и голос через мембрану противогаза придал словам металлическую тяжесть. — «РосКосмоНедра» и «Семья»? Одновременно?

Алиса повернулась ко мне, и в её глазах было столько праведной ярости, что хватило бы на небольшой крестовый поход.

— Да! Официально он разрабатывает биооружие для Корпорации. Нейроуправление, усиление фауны, контролируемые мутации. Бюджеты, гранты, отчёты с красивыми графиками. А неофициально гонит сырьё для наркотрафика бандитам. Железы, стимуляторы, готовые компоненты для «Берсерка». Получает бюджеты от одних и чемоданы нала от других!

Штерн слушал. Стоял посреди тумана, руки в карманах халата, и слушал с выражением профессора, которого студентка обвиняет в подтасовке данных на защите диплома.

Когда Алиса замолчала, тяжело дыша, он медленно, демонстративно поднял руки из карманов и несколько раз хлопнул в ладоши. Звук получился глухой и влажный в отравленном воздухе.

— Браво, Алиса, — сказал он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на настоящее уважение. Или на его имитацию, с этим человеком разница была микроскопической. — Какая ты догадливая. Я всегда говорил, что у тебя потенциал. Жаль, что ты решила потратить его на… — взгляд скользнул по её мятой форме, босым ногам в ботинках, разбитым костяшкам, — на это.

— Теперь понятно, — сказал я, и мысль, оформившаяся в слова, встала на место с тем удовлетворительным щелчком, с каким детонатор входит в шашку. — Едет комиссия. Которую майор с плаца так боится. И если «РосКосмоНедра» увидит, что ты развёл тут лабораторию по производству наркоты для бандитов, тебя закопают. А если «Семья» узнает, что ты параллельно сливаешь данные и технологии федеральной корпорации, тебя закопают ещё глубже. Тебе конец с обеих сторон, Штерн.

— Именно, — Алиса стояла рядом со мной, и голос её окреп, как будто каждое произнесённое обвинение добавляло ей прочности. — Поэтому он утилизирует всех. Образцы, данные, улики. Через два дня комиссия увидит чистую лабораторию с красивыми отчётами. А «Семье» он скажет, что линию накрыли при зачистке. Начнёт заново на другой базе. С чистого листа.

Штерн посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. На его лице не было ни раскаяния, ни злости, ни страха. Только холодное, деловое признание факта, как у шахматиста, чей замысел раскрыли, но который знает, что партия ещё не проиграна.

— Много ты понимаешь, женщина, — сказал он, и голос стал тише, жёстче, как лезвие, повёрнутое плашмя. — Это бизнес. А в бизнесе иногда нужно банкротиться, чтобы открыться заново. Списать убытки, почистить баланс, перезапустить проект. Ничего личного. Ни к кому.

Ни к кому. Включая тварей в боксах с пластинами в черепах. Включая тех, сшитых из кусков, хрипящих в углах клеток. Включая маленьких динозавров в карантинном блоке, которых выкатили в клетках и повезли к печам.

Алиса смотрела на Штерна, и ярость на её лице начала превращаться в нечто более сложное, более горькое.

— Те, в боксах… мутанты с пластинами и опухолями… их уже не спасти, — голос дрогнул, но не сломался. — Они умрут без препаратов, без поддерживающей терапии. Я это понимаю. Но карантинный блок! Новые поступления! Они здоровы, Штерн! Их можно просто выпустить! Открыть клетки и выпустить в джунгли!

Штерн молчал.

Внутри меня что-то шевельнулось. Холодное, тяжёлое, как камень на дне реки.

— Где мелкий? — спросил я. — В карантине было пусто. Все клетки открыты, ошейники на полу. Куда ты их дел?

Штерн посмотрел на свои часы. Неторопливо, как человек, проверяющий расписание поезда, на который всё равно не опоздает.

— Новая партия? — переспросил он, и в его голосе я услышал что-то, от чего пальцы на проводах сжались сильнее. Равнодушие. Абсолютное, бездонное, космическое равнодушие к тому, что стояло за его словами. — О, вы опоздали. Мутантов сложно грузить, они бесятся, кусаются, одному лаборанту вчера палец откусили. А карантинных просто выкатили в клетках. Они послушные, мелкие, не сопротивляются.

Пауза. Он посмотрел мне в глаза.

— Они пошли в печь первыми. Их уже отвезли туда, — закончил он.

Мир остановился.

Полностью. Как останавливается сердце перед тем, как забиться снова, или не забиться.

Я стоял посреди белого тумана, с проводами в руках, и смотрел в водянистые глаза Штерна, и в этих глазах не было ничего. Совсем ничего. Пустые линзы, за которыми работал калькулятор.

Уже отвезли.

Шнурок. Маленький троодон. Янтарные глаза, холодный нос, длинные пальцы, цепляющиеся за мою ладонь. Живое существо, которое выбрало меня, когда могло убежать.

Десять минут. Печь. Огонь.

Что-то внутри лопнуло.

Я разжал пальцы.

Провода выскользнули из рук и упали в туман на полу, и я услышал, как они звякнули о кафель, но не увидел, потому что смотрел на Штерна, и больше ни на что.

Два шага.

Первый поднял стену воды из газового тумана, разметав белёсую пелену в стороны, как форштевень разрезает волну. Второй поставил меня вплотную к Штерну, и я увидел, как его глаза расширились. Впервые за весь разговор, за все эти минуты расчётов и усмешек, в водянистых глазах мелькнул страх.

Его правая рука нырнула под полу халата. Я знал, что там. Пистолет. Компактный, наверняка табельное оружие офицера, засунутое в кобуру подмышкой. Пальцы Штерна коснулись рукоятки, обхватили, потянули.

Не успел.

Моя левая рука перехватила его запястье на полпути. Пальцы «Трактора» сомкнулись на тонких костях, и я почувствовал, как под синтетической кожей моей ладони скрипнули суставы, хрустнули мелкие косточки запястья, и Штерн вздрогнул, рот открылся, но крик застрял в горле, потому что я уже вёл его руку дальше. Вверх, за спину, выворачивая плечевой сустав.

Болевой приём. Простой, армейский, из тех, что ставят на первом году службы и которые потом работают всю жизнь. Рука жертвы заводится за спину, запястье идёт вверх, к лопаткам, и локоть встаёт в замок, который невозможно разорвать без разрыва связок. Чем выше запястье, тем сильнее боль.

Я поднял высоко.

Хруст. Плечевой сустав Штерна вышел на грань вывиха и застыл там, на самом краю, на том тонком рубеже, где боль из острой превращается в невыносимую.

Штерн закричал. Высоко, тонко, совсем не тем голосом, которым отдавал приказы и цитировал физику минуту назад. Крик живого тела, которому делают очень больно. Его колени подогнулись, спина согнулась, и белый халат сморщился складками, обнажив тёмную ткань костюма под ним.

Пистолет выпал из ослабевших пальцев и плюхнулся в туман. Я не стал его поднимать. Обе руки были заняты.

— Алиса, возьми пистолет, — крикнул я.

— Хорошо, — тут же отозвалась девушка. Подбежала, нашарила пистолет в тумане. — Есть, — сказала она, демонстрируя находку.

— Отлично, — кивнул я. — Будешь прикрывать мне спину.

Левая рука перехватила Штерна за шею. Сзади, под подбородком, пальцы легли на кадык и сжались ровно настолько, чтобы он почувствовал, как легко «Трактор» может раздавить гортань. Прижал его спиной к своей груди. Живой щит. Худощавый, мокрый от пота, воняющий одеколоном и страхом, хрипящий от боли в вывернутом плече.

Моё лицо оказалось рядом с его ухом. Я чувствовал жар его кожи, частое поверхностное дыхание, мелкую дрожь, которая передавалась от его тела к моему, как вибрация плохо закреплённого механизма.

— Веди, — сказал я ему в ухо. Тихо, ровно, без эмоций, потому что эмоции ушли. Все, кроме одной. — Если он сдох, ты сдохнешь следом. В той же печи.

Штерн хрипел. Пытался сглотнуть, и я чувствовал движение кадыка под пальцами, влажное, судорожное.

— Ты… идиот… — выдавил он. — Тебе не выйти…

Я чуть сжал пальцы на шее. Хрип перешёл в бульканье, и глаза выкатились из орбит, как у рыбы на берегу.

Отпустил. Дал глотнуть воздуха. Одного раза достаточно, чтобы человек понял, что разговоры кончились.

— Веди, — повторил я.

Пинок правой ногой пришёлся в нижний край гермодвери. Створка, не зафиксированная замками, подпрыгнула в пазах и пошла вверх, открывая проём. За ним стоял коридор, залитый белым светом тактических фонарей, и в этом свете два силуэта в противогазах, вскинувшие автоматы, мгновенно среагировавшие на звук.

Красные точки лазеров прыгнули на меня. На Штерна. Замерли.

— Назад! — рявкнул я, и голос «Трактора», усиленный динамиками аватара, ударил по коридору, как кувалда по жестяному ведру. — Разойдись, или я оторву ему башку!

Для наглядности я сжал пальцы на шее Штерна. Не сильно, но достаточно, чтобы он захрипел, задёргался, и его рука, болтающаяся вдоль тела, инстинктивно потянулась к моему запястью, пытаясь ослабить хватку.

Бесполезно. «Трактор» против обычного человека, это не борьба. Это тиски.

— Не стрелять! — Штерн выдавил из себя хрип, который при большом воображении можно было принять за слова. — Пропустить!

Бойцы переглянулись. За стёклами противогазов метались взгляды, и я видел, как они считают, так же как считал Штерн пять минут назад. Стрелять? Не стрелять? Полковник в качестве щита, голова «Трактора» торчит над его макушкой, шея открыта. Можно попасть. Можно не попасть. Риск.

Один из них опустил ствол. Второй, помедлив, последовал за ним. Они отступили к стенам, прижавшись к кафелю, освобождая проход.

Я шагнул в коридор. Штерн шёл передо мной, согнутый, хрипящий, с вывернутой за спину рукой и моими пальцами на горле. Алиса вынырнула из проёма следом, бледная, с горящими глазами и пистолетом в руках. Прикрывала нам спину.

Мы шли по коридору.

ЧВКшники шли за нами. Я слышал их. Но Алиса была начеку.

— Куда? — рыкнул я в ухо Штерну.

— Прямо, — прохрипел он. — До конца коридора. Потом налево.

Мы бежали. Полубегом, потому что Штерн не мог бежать быстрее в болевом захвате, и каждый шаг отдавался в его вывернутом плече, и он постанывал на каждом выдохе, тонко, сквозь зубы, как раненое животное.

Алиса бежала рядом, ботинки шлёпали по мокрому кафелю, и я краем глаза видел, как она прижимает руки к груди, как будто пытается удержать внутри что-то, что рвётся наружу.

Конец коридора. Поворот. Воздух здесь был другим, чище, без сладковатой химической ваты «Морфея», и я сдёрнул противогаз одним движением, стянув ремни через затылок.

Маска полетела на пол. Алиса сделала то же, жадно глотнув свежий воздух. Ещё один коридор, шире предыдущего, с жёлтыми трубами под потолком и маркировкой «ТЕХНИЧЕСКАЯ ЗОНА / УТИЛИЗАЦИЯ» на стене. Двойные двери в конце, металлические, с круглыми стеклянными окошками, за которыми мерцал оранжевый свет.

«ТЕРМИЧЕСКАЯ ОБРАБОТКА».

Надпись была выбита на металлической табличке, привинченной к левой створке. Буквы чёрные на жёлтом. Под ними символ пламени в треугольнике.

Я вбил Штерна в двери плечом. Створки распахнулись, петли взвизгнули, и ударная волна жара обрушилась на нас, как открытая дверь доменной печи.

Жар.

Настоящий, физический, осязаемый жар, от которого синтетическая кожа «Трактора» мгновенно покрылась испариной, а рецепторы температуры взвыли, забрасывая нейросеть предупреждениями.

Воздух здесь был другим, тяжёлым, раскалённым, пахнущим горелым металлом, окалиной и чем-то органическим, сладковато-тошнотворным, запахом, который я узнал и от которого свело желудок.

Горелая плоть.

Помещение было огромным. Высокий потолок с мостовым краном, бетонные стены, почерневшие от копоти. Промышленные горелки гудели низким утробным басом, от которого вибрировал пол под ногами и дрожал воздух, создавая мерцающее марево над горловиной печи.

Сама печь занимала дальнюю стену, как пасть гигантского зверя. Массивная стальная конструкция с огнеупорной футеровкой, загрузочным шлюзом шириной в два метра и тяжёлой заслонкой на гидравлических цилиндрах.

Рядом располагался пульт управления с рычагами и кнопками, и оранжевый свет изнутри печи пробивался через щели, окрашивая всё помещение в цвет заката перед грозой.

Перед загрузочным шлюзом стояла платформа на рельсах. Низкая тележка из сваренных стальных балок, на которой громоздились клетки. Проволочные ящики на защёлках, те же, что стояли в карантинном блоке, только теперь в них было то, чего там не было.

Жизнь.

Маленькие динозавры метались в клетках, бились о решётки, скребли когтями по проволоке. Компсогнаты, ящерицы с гребнями, какие-то мелкие двуногие, которых я не мог опознать в оранжевом полумраке. Они визжали, шипели, скулили, и звуки их паники мешались с гулом горелок в один непрерывный стон, от которого хотелось зажать уши.

Я считал клетки. Восемь. Девять. Десять.

В одной из них, третьей слева во втором ряду, скрючился зелёный силуэт. Маленький, с длинным хвостом, обмотанным вокруг тела, и с большими, янтарными, светящимися в оранжевом полумраке глазами, которые смотрели прямо на меня.

Шнурок.

Живой. Дрожащий, прижавшийся к дальнему углу клетки, вцепившийся длинными пальцами в проволоку. Живой.

Спиной к нам, у пульта управления, стоял человек. Оранжевый комбинезон с отражающими полосами, тяжёлые рукавицы, заткнутые за пояс. На голове большие шумоподавляющие наушники. Человек придерживал рычаг на пульте, а второй подталкивал платформу к шлюзу.

Платформа двигалась по рельсам, медленно, со скрежетом металла о металл. Клетки тряслись, животные внутри бились о стенки. Передний край тележки вошёл в тёмный зев шлюза, и оранжевый свет изнутри печи упал на проволочные решётки, осветив маленькие тела, мечущиеся внутри.

— НЕТ! СТОЙ! — крик Алисы разрезал гул горелок, как нож разрезает ткань.

Сотрудник не услышал. Его мир был замкнутым и простым: загрузить, закрыть, нажать кнопку. Работа, которую он делал, вероятно, не первый раз.

Тележка вкатилась в шлюз полностью. Клетки исчезли в камере, внутри которой виднелись небольшие огоньки из трубок, подсвечивая все клетки, и последними, что я увидел, были янтарные глаза Шнурка, в которых отражались огни, словно два маленьких фонаря.

Сотрудник отпустил тележку. Перешагнул к пульту. Взялся за рычаг гидравлики, обхватив его обеими руками.

Рывок вниз.

Заслонка печи упала. Тяжёлая стальная плита, футерованная огнеупорным кирпичом, рухнула в пазы с грохотом, от которого задрожал пол и с потолка посыпалась пыль. Звук был окончательным, как удар кувалды по крышке гроба. Клетки, тележка, Шнурок, всё осталось по ту сторону стальной плиты, внутри печи, в темноте, из которой тянуло жаром.

Заслонка встала. Загудели уплотнители.

Сотрудник выпрямился, потянулся, размял шею. Повернулся к пульту и протянул руку к большой красной кнопке, утопленной в металлическую панель и прикрытой откидным защитным колпачком.

Откинул колпачок. Палец завис над кнопкой.

«ПОДЖИГ».

Глава 20

Десять метров. Может, одиннадцать, если считать от моих ботинок до его пальца, зависшего над кнопкой. Дистанция, на которой сапёр видит всё, а сделать ничего не успевает.

Мозг считал быстрее, чем я мог за ним угнаться. Бросить Штерна, рвануть к пульту, сбить оператора. Три секунды. Две с половиной, если «Трактор» выложится на полную. Но палец на кнопке опустится за полсекунды, а потом газ ударит в камеру, и всё, что останется от клеток, от маленьких тел внутри, от янтарных глаз, глядевших на меня из темноты, уместится в горсть пепла.

Швырнуть Штерна? Полковничья туша по мокрому от конденсата полу проскользит, как снаряд. Собьёт оператора к чёртовой матери. Только пульт рядом, в полуметре, и если семьдесят с лишним килограммов административного мяса приземлятся на панель управления, кнопку «Поджиг» нажмёт не палец, а чей-нибудь локоть. Или задница. Результат тот же.

Взгляд метнулся вверх.

Привычка сканировать помещение от пола до потолка, считывать провода, трубы, коммуникации, всё, что можно замкнуть, разорвать, использовать. Мозг работал на автомате, и глаза нашли то, что искали, раньше, чем я сформулировал мысль.

Над пультом, в двух метрах от потолка, шла толстая красная труба спринклерной системы. Пожарный контур, стандартная промышленная обвязка для помещений с открытым огнём. Через каждые три метра из трубы торчали головки распылителей, а рядом с ближайшей мигал зелёным диодом датчик задымления в круглом белом корпусе.

Пожарная автоматика. Любое помещение с промышленными горелками обязано иметь систему аварийного подавления. Если спринклер сработает, автоматика отрубит подачу газа аварийным клапаном. Заслонка останется в нижнем положении, заблокированная до ручного сброса. Печь мертва, пока пожарный контур не перезапустят.

Защита от дурака. Спасибо тебе, безымянный инженер, который проектировал эту душегубку. Ты, сам того не зная, оставил мне лазейку.

Полсекунды на решение. Может, меньше.

— Алиса! Ствол! — скомандовал я.

Я отпустил Штерна. Обеими руками сразу, и толчок от бедра впечатал его в ближайшую стену с таким звуком, будто мешок цемента уронили с высоты. Полковник охнул, ноги разъехались на мокром полу, и он сполз по бетону, хватаясь скрюченными пальцами за воздух.

Алиса среагировала раньше, чем я закончил поворот. Пистолет перелетел из её руки в мою, и пальцы «Трактора» сомкнулись на рукоятке. Компактный, лёгкий для моей ладони, почти игрушечный, но сейчас это было неважно.

Вскидка.

Оператор у пульта начал оборачиваться. Медленно, недоумённо, потому что сквозь шумоподавляющие наушники до него наконец дошло, что в помещении происходит что-то, не предусмотренное рабочей инструкцией.

Мушка нашла белый корпус датчика на потолке. Маленький кружок пластика с зелёным диодом, висящий в четырёх метрах над полом, рядом с распылительной головкой спринклера. Цель размером с донышко чайной чашки. Дистанция плёвая, но стрелять пришлось почти вертикально, запрокинув голову, с одной руки, потому что вторая уже тянулась к разгрузке по инерции несуществующего движения.

Я выровнял дыхание. Одна десятая секунды, которая на стрельбище кажется вечностью, а здесь промелькнула, как искра.

Выстрел.

В замкнутом помещении с бетонными стенами звук выстрела ударил по ушам, как кувалда. Эхо заметалось между стенами, наслаиваясь само на себя, превращаясь в единый оглушающий гул. Пуля вошла точно в корпус датчика, разнесла пластик в мелкие осколки и высекла сноп искр из крепёжной пластины за ним.

Секунда тишины. Та особенная тишина, которая бывает между замыканием контакта и тем, что за ним следует.

Потом пневматика хлопнула так, будто лопнула шина грузовика.

С потолка ударила струя. Мощная, плотная, молочно-белая, бьющая из распылительных головок с давлением, от которого загудели трубы по всей длине магистрали. Химическая пена, пахнущая аммиаком и чем-то едко-синтетическим, хлестнула вниз, накрывая пульт управления, оператора, пол, стены, всё пространство вокруг печи.

Оператор закричал. Пена ударила ему в лицо, залепила глаза, рот, набилась под наушники. Он вскинул руки, пытаясь закрыться, отшатнулся от пульта и поскользнулся на мгновенно ставшем скользком полу. Ноги разъехались, тело грохнулось навзничь, и подошвы резиновых сапог заскребли по бетону в бессмысленной попытке найти опору в густой белой каше.

Сирена взвыла. Пожарный сигнал перекрыл все остальные звуки, вой горелок, визг животных, крик оператора, и зал утонул в пульсирующем рёве, от которого зудело в зубах и дрожала грудина. На стене замигали красные аварийные лампы, выхватывая из нарастающего белого тумана рваные кадры, словно кто-то перематывал плёнку на старом проекторе.

Я услышал глухой, тяжёлый щелчок где-то внутри печи. Аварийный клапан отсёк подачу газа. Горелки кашлянули, захлебнулись и замолчали, и утробный басовый гул, вибрировавший в полу с момента нашего появления, умер, оставив после себя звенящую пустоту, тут же заполненную воем сирены и шипением пены.

Печь сдохла.

Я опустил пистолет и побежал.

Пена уже покрывала пол слоем в ладонь толщиной, и каждый шаг «Трактора» взбивал её в белые фонтаны, оставляя за мной борозду, как за ледоколом.

Видимость падала с каждой секундой. Распылители работали на полную мощность, и воздух густел, превращаясь в молочный кисель, в котором ориентироваться можно было только по памяти.

Десять шагов до шлюза. Я считал их, потому что глаза уже почти не помогали. Белая взвесь забивала обзор, щипала ноздри едкой химией, оседала на коже «Трактора» скользкой плёнкой. Семь шагов. Пять. Рука нашарила в тумане тёплый металл заслонки, и пальцы легли на край стальной плиты, ещё горячей от жара камеры.

Тележка была за ней. Шнурок был за ней. Заслонка стояла в пазах, заблокированная аварийной автоматикой, и поднимать её не было нужды. Рельсы уходили в шлюз, и тележка сидела внутри, задвинутая по направляющим до упора.

Я ухватился за раму. Стальная конструкция из сваренных балок, тяжёлая, нагретая, со следами копоти на поперечинах. Пальцы обхватили ближний край, сомкнулись, и сервоприводы «Трактора» загудели, принимая нагрузку.

Начал тянуть.

Рама не шла. Колёса тележки встали в пазах, заклинённые перекосом от удара заслонки, и металл стонал, но не двигался. Я упёрся ногами в бетон, перенёс вес на пятки и рванул ещё раз, вложив всю массу полутора центнеров, весь запас прочности инженерной модели, рассчитанной на перетаскивание бетонных блоков и разгибание арматуры.

Скрежет. Протяжный, зубодробительный визг металла по металлу, от которого по спине прошла волна мурашек. Колёса сдвинулись на сантиметр, потом на два, потом тележка пошла, рывком, тяжело, выползая из зева шлюза, как снаряд из патронника.

Клетки лязгнули. Проволочные стенки загрохотали друг о друга, и из нутра этого металлического хаоса раздались визги, шипение, скрежет когтей. Живые, все живые, горелки не успели дать огня.

Алиса вынырнула из тумана рядом. Кашляла, зажимая рот ладонью, глаза слезились от химии, волосы слиплись от пены, но руки уже шарили по клеткам, перебирая проволочные дверцы, считая, ища.

— Третья слева! — крикнул я сквозь вой сирены. — Второй ряд!

Она нашла раньше, чем я закончил фразу. Маленькая клетка, перекошенная от тряски, с погнутой дверцей на простом поворотном замке. Внутри, вжавшись в дальний угол, сидел зелёный комок, ощетинившийся и мокрый от пены, похожий сейчас не на хищника, а на дворовую кошку, которую окатили из шланга.

Я сунул пистолет за пояс и протянул руки к замку. Стальная проволока, согнутая в скобу, поворотный механизм простейшей конструкции, рассчитанный на зверя, а не на пальцы «Трактора». Я не стал возиться с поворотом. Просто сжал скобу и потянул. Проволока сопротивлялась долю секунды, потом хрустнула, разогнулась, и дверца распахнулась с тонким металлическим звоном.

Шнурок сидел в углу, вжавшись так плотно, что казалось, он пытается продавить проволоку спиной и вылезти с другой стороны. Глаза, обычно янтарные и любопытные, превратились в два тёмных провала, зрачки расширились до предела, съев радужку целиком. Чешуя стояла дыбом, и из горла вырывалось непрерывное шипение, тихое, вибрирующее, на грани слышимости.

Я протянул руку внутрь. Медленно, ладонью вверх, пальцы расслаблены.

— Свои, мелкий. Свои, — чуть улыбнулся я.

Шипение стало громче. Верхняя губа Шнурка приподнялась, обнажив ряд мелких зубов, и по телу прошла крупная дрожь, от кончика хвоста до макушки. Он не узнавал. Или узнавал, но страх был сильнее, забивал всё остальное, заливал мозг животной паникой, в которой нет места ни памяти, ни доверию.

Я не убрал руку. Просто ждал, держа ладонь на месте, и говорил. Негромко, ровно, тем самым голосом, которым когда-то разговаривал с ним в подвале мародёрской лаборатории, когда он жадно глотал куски вяленого мяса и смотрел на меня из свинцового ящика глазами, в которых впервые за долгое время было что-то, кроме ужаса.

— Ну давай, рептилия. Вспоминай. Мясо помнишь? Колени помнишь? Ты ещё рыгнул тогда. Громко, на весь подвал, — продолжал я.

Дрожь не прекращалась, но шипение стало тише. Ноздри затрепетали, ловя воздух, пробиваясь сквозь химическую вонь пены к чему-то знакомому. Запах синтетической кожи «Трактора», запах пота, впитавшегося в ткань разгрузки, запах, который зверь запомнил тогда, в темноте, когда чужая рука впервые протянула еду вместо боли.

Шнурок дёрнулся. Качнулся вперёд, замер. Ноздри работали, прижимаясь к моей ладони, и я чувствовал лёгкие тёплые выдохи на коже, частые, осторожные, как прикосновения.

Потом он прыгнул.

Резко, всем телом, оттолкнувшись задними лапами от проволочного пола клетки. Полтора килограмма костей, чешуи и мышц врезались мне в грудь, когтистые пальцы вцепились в лямки разгрузки, хвост обвился вокруг предплечья, и мокрая от пены морда ткнулась мне в шею с такой силой, что я покачнулся.

Он вжался в меня, прилепился, как бурый лист к мокрой коре, и из горла вырвался звук, которого я от него раньше не слышал. Тонкий, скулящий, вибрирующий, идущий откуда-то из глубины маленького тела. Звук, от которого что-то сжалось в районе солнечного сплетения, незваное и ненужное. Шершавый язык прошёлся по подбородку, оставив мокрую дорожку на синтетической коже.

Я положил ладонь ему на спину. Мелкая дрожь передалась в пальцы, и под чешуёй бешено колотилось сердце, крохотное, частое, как моторчик игрушечной машинки на последних батарейках.

— Ну всё, всё, — пробормотал я, неловко поглаживая чешуйчатый загривок. — Не слюнявь казённое имущество.

Алиса смотрела на нас. В свете аварийных ламп, сквозь оседающий туман пены, её лицо казалось призрачным, незнакомым, и на нём было выражение, которое я не мог прочитать и которое не хотел читать, потому что в этом выражении было слишком много всего, чего здесь, в этой раскалённой душегубке, посреди визга сирен и животной паники, быть не должно.

Она отвернулась. Провела рукавом по глазам. Пена, наверное попала.

Шнурок лизнул меня ещё раз, уже увереннее, и перехватился лапами повыше, устроившись на груди, как в седле. Хвост обвил мне шею с неожиданной нежностью, и когтистые пальцы нашли привычные точки опоры на лямках разгрузки, словно он запомнил эту позицию с прошлого раза.

Маленький, мокрый, перепуганный и абсолютно счастливый хищник, вернувшийся на единственное место во вселенной, которое считал безопасным.

Дурак ты, мелкий. Привязался к тому, кто и сам не знает, доживёт ли до завтра.

Я промолчал. Просто положил ладонь на его спину, чувствуя, как дрожь постепенно утихает, и пошёл обратно.

Штерн поднимался из пены, как недовольное морское существо, выброшенное на берег приливом. Белые хлопья облепили халат, набились в складки костюма, повисли на бровях и на перекошенных очках, которые он пытался протереть дрожащими пальцами. Одна дужка погнулась, линза треснула диагонально, и сквозь трещину на меня смотрел злой, мутный глаз, в котором не осталось ни расчёта, ни превосходства.

Только ярость, перешедшая из того разряда злости, которая помогает думать, в тот, который думать мешает.

Оператор, скользя и матерясь, пытался встать у дальней стены. Ему было не до нас. Пена забила глаза, наушники слетели, и он тёр лицо обеими руками, шатаясь, как человек, которого подняли с кровати контузией. Не боец. Рабочий, делавший своё дело, и внезапно оказавшийся посреди чужой войны.

Пена перестала хлестать с потолка. Распылители отработали цикл и замолчали, оставив после себя слой белой каши на полу, на стенах, на пульте управления, покрытом скользким налётом, как торт неудачной глазурью. Сирена продолжала выть, но глуше, надсаднее, будто у неё садились батарейки.

Я вытащил пистолет из-за пояса левой рукой, правой придерживая Шнурка, который вцепился в разгрузку и, кажется, не собирался отцепляться до конца текущего геологического периода.

Ствол смотрел Штерну в лицо. Дистанция три метра. Промахнуться невозможно, даже если очень постараться.

— Открывай внешний шлюз, — сказал я. — Выпускай их.

Штерн снял очки. Протёр треснувшую линзу полой халата, размазывая пену ещё сильнее, и надел обратно. Движения были механическими, нарочито медленными, как у человека, который тянет время и не скрывает этого.

— Ты идиот, — сказал он негромко. Голос охрип от пены, но интонация вернулась, та самая интонация учёного, объясняющего очевидное тупому студенту. — Ты только что подписал себе приговор.

— Шлюз, — повторил я.

— Ты не понимаешь, что натворил.

— Я понимаю, что палец над кнопкой, — кивнул я на пульт, залепленный пеной, — это убийство. Десять клеток. Живые, здоровые звери. Зачем жечь чистых? Они же прошли карантин.

Штерн посмотрел на меня так, как смотрит человек, обнаруживший, что его собеседник говорит на другом языке. Не с презрением, скорее с усталым изумлением перед чужой наивностью.

— Чистые, — повторил он, и в этом слове было столько яда, что хватило бы на целую аптеку. Сплюнул белую пену на пол, вытер губы тыльной стороной ладони. — Они неучтёнка, Корсак. Тебе это слово знакомо?

Я молчал. Ствол не двигался.

— По документам их нет, — продолжил Штерн, и голос его стал деловым, ровным, будто он зачитывал квартальный отчёт, а не объяснял, зачем жжёт живых зверей в промышленной печи. — Пятьдесят с лишним голов, которые не проходят ни по одному реестру. Ни по научному, ни по карантинному, ни по утилизационному. Призраки. Если сюда придёт Комиссия и найдёт пятьдесят лишних единиц фауны, они начнут копать. Откуда поставки, кто ловил, по чьему заказу, куда шли деньги. И ниточка приведёт туда, куда ей приводить не положено.

Он облизнул пересохшие губы и продолжил:

— Эти твари, каждая из них, прямая улика, связывающая базу с «Семьёй». С их сетями поставок, с их браконьерскими бригадами, с их деньгами. Мне проще списать их в пепел, чем объяснять лишнюю графу в отчётности.

Он сказал «лишнюю графу». Пятьдесят живых существ, визжащих от ужаса в проволочных клетках, для этого человека были строчкой в таблице, которую удобнее удалить, чем обосновывать.

Бухгалтерия смерти. Дебет, кредит, сальдо пепла.

— И ты ждёшь, что я опущу ствол, потому что у тебя проблемы с отчётностью?

Глава 21

Штерн не ответил. Его взгляд переместился. Медленно, расчётливо, с точностью снайпера, менявшего цель. Скользнул мимо меня, мимо ствола, мимо Шнурка на моей груди и остановился на Алисе.

Она стояла чуть позади, бледная, обхватив себя руками. Пена в волосах, разводы химии на щеках, красные от раздражения глаза. Похожа на промокшего воробья, которого поймали и держат в кулаке.

— А ты, Скворцова, — голос Штерна изменился. Стал мягче, тише, и от этой мягкости по коже прошёл холодок, потому что ласковый голос этого человека был опаснее его крика. — Ты ведь не думаешь, что он тебя спасёт?

Алиса подняла взгляд. Мышцы на её лице дрогнули, как будто она хотела что-то сказать и передумала.

— Ты привязана к базе контрактом категории «Омега», — продолжил Штерн, и каждое слово падало в тишину между завываниями сирены, как камень в колодец. — Ты ведь помнишь, что это значит? Ни шага за периметр без авторизованного чипа сделать тебе не дадут. Или ты забыла, почему ты здесь?

Алиса побледнела. Не просто побледнела, а как-то разом осунулась, будто из неё вытащили стержень, и плечи, которые секунду назад были расправлены, опустились, и глаза опустились тоже, уставившись в пену на полу с таким выражением, с каким смотрят на захлопнувшуюся дверь.

Она не ответила. Просто стояла, крепче сжимая себя, и молчала, и в этом молчании было всё, что Штерн хотел, и даже больше.

Она на крючке. Серьёзном.

Штерн улыбался. Криво, одним углом рта, сквозь пену и перекошенные очки, но это была улыбка человека, который считает, что выиграл раунд. И, может быть, он был прав. Контракт «Омега» на Алисе менял расклад, как мина под фундаментом. Можно сколько угодно штурмовать верхние этажи, но если здание заминировано, результат один.

Только мины я умею обезвреживать. Сейчас другое.

Я шагнул к Штерну. Два шага, которые он попытался компенсировать отступлением, но пятка поехала по пене, и он замер, балансируя, выставив руки перед собой в жесте, который должен был означать «стой», а означал «я боюсь».

Левая рука сгребла его за лацканы халата, собрав в кулак скользкую от пены ткань, и подняла. Чуть-чуть, сантиметров на пять, ровно настолько, чтобы носки его ботинок потеряли уверенный контакт с полом. Штерн весил килограммов семьдесят пять, может, восемьдесят. Для «Трактора» это был вес чемодана. Не самого лёгкого, но и не тяжёлого.

— Пульт внешнего периметра, — сказал я. — Открывай.

Он мотнул головой, и движение получилось дёрганым, судорожным, как у марионетки с заевшим шарниром.

— Ты не…

— Открывай. Или я проверю, как ты горишь.

Глаза за треснувшими очками метнулись к печи. Заслонка стояла в пазах, мёртвая, заблокированная аварийной автоматикой, но загрузочный шлюз оставался открытым, и из тёмного зева тянуло остаточным жаром, густым, сухим, от которого потрескивала пена на ближайших поверхностях.

Температура внутри камеры ещё держалась на нескольких сотнях градусов. Без пламени, просто раскалённая футеровка, огнеупорный кирпич, запасший достаточно тепла, чтобы превратить человеческое тело в обугленную головешку за пару минут, если хорошенько придавить.

Штерн это понял. Я видел, как понял, по тому, как расширились зрачки и как дёрнулся кадык.

— Хорошо, — выдавил он. — Поставь меня.

Я поставил. Не отпуская лацканов, развернул его к боковой стене, где стоял второй пульт, компактнее основного. Серая панель с клавиатурой, рубильником и экраном, покрытым разводами пены. Штерн отёр экран рукавом, и под белёсой плёнкой зажглись зелёные строчки. Система управления внешним контуром, шлюзы, ограждение, подача напряжения на сетку периметра.

Пальцы Штерна легли на клавиатуру. Они дрожали, но код он вводил по памяти, быстро, привычно. Шесть цифр, подтверждение, ещё четыре. Экран мигнул, строчки сменились.

Он посмотрел на рубильник. Потом на меня. В глазах плескалась такая ненависть, что я почти физически ощутил её тепло, отдельное от жара печи, личное, адресное.

Рука легла на рубильник и дёрнула вниз.

Где-то в стене загудели сервоприводы. Тяжёлый, вибрирующий звук, похожий на урчание просыпающегося зверя. Секция стены слева от печи дрогнула, качнулась и поехала в сторону, открывая широкий проём, за которым обнаружилось пространство, не похожее ни на что, виденное мной в этом подземном аду.

Выгул. Участок живых джунглей, огороженный сеткой-рабицей на стальных столбах, метров тридцать в длину, пятнадцать в ширину. Сквозь ячейки сетки проросли лианы и мелкий кустарник, а над головой сквозь проволочный потолок виднелось тёмное небо, затянутое тучами, с которых срывался мелкий тёплый дождь. Где-то на дальнем конце загона, за последним рядом столбов, угадывался выпускной шлюз, решётчатая дверь, ведущая в настоящие джунгли.

Воздух хлынул в помещение, влажный, живой, пахнущий мокрой зеленью и озоном, и после химической вони пены он казался таким вкусным, что я невольно втянул полную грудь.

Шнурок на моей груди вздрогнул, поднял голову и затрепетал ноздрями. Запах дома.

— Алиса, — позвал я. — Открывай клетки.

Она кивнула и бросилась к тележке. Руки работали быстро, сноровисто, пальцы находили замки и поворачивали скобы с ловкостью человека, который провёл в карантинном блоке достаточно времени, чтобы изучить каждую клетку наизусть. Я подошёл с другой стороны и начал ломать те замки, которые заело.

Первым выскочил компсогнат. Маленький, размером с крупную крысу, зелёный, с выпученными бешеными глазами и перьями, слипшимися от пены. Он пулей вылетел из клетки, метнулся по полу, оставляя на пене дорожку мелких следов, и исчез в проёме выгула так быстро, что я даже не успел рассмотреть его целиком. За ним второй, третий, целый выводок, высыпавший из большой клетки с визгом и топотом крохотных лап.

Потом ящер с гребнем, крупнее, килограммов на десять, который выбрался осторожнее, замер на пороге клетки, оглядываясь жёлтыми глазами, принюхиваясь. Увидел открытый проём, учуял джунгли и рванул, цокая когтями по бетону, длинный хвост мотался из стороны в сторону, как балансир.

Ещё один. Ещё. Каждая открытая дверца выпускала наружу комок чешуи, перьев и паники, который мчался к свободе по прямой, расплёскивая пену. Зал наполнился топотом, визгом, шипением и хлопаньем мелких тел о мокрый бетон, и всё это неслось к проёму, к запаху джунглей, к дождю, к темноте, из которой они пришли и в которую возвращались.

Алиса открыла последнюю клетку. Пустую, если не считать пригоршни помёта и клока чешуи, застрявшего в проволоке. Выпрямилась, откинула мокрые волосы со лба и посмотрела на меня.

Я снял Шнурка с груди. Он заворочался, вцепился в лямку, пискнул протестующе, но я осторожно разжал когтистые пальцы и поставил его на пол.

Бетон под его лапами был холодным и скользким от пены. Шнурок замер, расставив лапы для устойчивости, и завертел головой, принюхиваясь. Маленькие ноздри работали часто, ловя запахи. Пена. Химия. И за ними, далёкий, но настоящий, запах мокрых листьев и тёплой земли.

— Беги, — сказал я. — Давай.

Он посмотрел на меня. Наклонил голову набок, тем самым движением, от которого каждый раз что-то ёкало в груди, потому что оно делало его похожим на щенка, а не на хищника.

Потом посмотрел в сторону выгула. Там, за сеткой и столбами, тёмные джунгли шумели, и ветер качал кроны деревьев, и где-то далеко, в глубине зелёной тьмы, прокричала птица. Звук был одинокий, протяжный, и Шнурок вздрогнул.

Он сделал шаг. Потом второй. Осторожно, пробуя бетон кончиками когтей, вытянув шею в сторону проёма. Третий шаг. Четвёртый. Почти у порога.

И остановился.

Темнота джунглей смотрела на него оттуда, из-за сетки, из-за дождя, и в этой темноте было всё, для чего он был рождён. Охота, свобода, тысячи запахов, бесконечный лес, полный добычи и опасности. Место, где его вид жил миллионы лет, задолго до того, как люди научились строить печи и жечь в них то, что не умещалось в отчётность.

Шнурок развернулся.

Быстро, резко, всем телом, как умеют только ящеры, у которых позвоночник работает пружиной. Лапы застучали по бетону в обратном направлении, хвост вытянулся в линию, и через секунду он был уже у моих ног, прижавшись боком к голени «Трактора», обхватив её хвостом с силой, которая удивила бы кого угодно, знающего, сколько мышц помещается в полуметровом хвосте троодона.

Морда развернулась к джунглям. Верхняя губа приподнялась, обнажив зубы. Из горла вырвалось низкое, вибрирующее шипение, предупреждающее, угрожающее, адресованное темноте, дождю, и всему, что пряталось за ними.

Шипел на джунгли. На свободу. На весь огромный мир, который ему предлагали вместо тёплой ноги в ботинке сорок пятого размера.

Алиса стояла рядом. Я не смотрел на неё, но слышал, как она втянула воздух, резко, коротко, как бывает, когда горло перехватывает, и выдохнула со звуком, который был наполовину смехом, наполовину чем-то другим.

— Он выбрал стаю, — сказала она тихо.

— Ручной монстр, — голос Штерна раздался от пульта. Он стоял, привалившись к панели, скрестив руки на груди, и ухмылялся, и в этой ухмылке было что-то настолько мерзкое в своей снисходительности, что я с удовольствием стёр бы её прикладом. — Трогательно. Только сдохнете вы вместе.

Я посмотрел на Шнурка. Шнурок посмотрел на меня снизу вверх, не отпуская ногу, с выражением абсолютной уверенности в правильности принятого решения.

Твою мать. Поводок покупать придётся.

Грохот.

Не тактический, рассчитанный стук подошв по кафелю, к которому я привык за последние полчаса, слушая, как ЧВКшники Штерна крадутся за нами по коридорам. Другой звук. Тяжёлый, множественный, ритмичный топот армейских ботинок, в котором не было ни грамма скрытности. Так ходят, когда скрываться незачем. Когда тебя много и ты это знаешь.

Двери, через которые мы вошли, распахнулись настежь. Обе створки ударились о стены с металлическим лязгом, и в проём хлынул поток зелёного камуфляжа.

Солдаты. Не штерновские наёмники в чёрном, не ЧВКшный спецназ с подавителями и тактическими визорами. Обычная армейская пехота в полевой форме. Стволы короткоствольных автоматов смотрели в зал с профессиональной уверенностью людей, которых натаскивали на зачистку помещений, пока натаскивание не въелось в мышечную память.

Я считал их, пока было что считать. Четверо через левую створку, трое через правую, ещё двое заняли позиции у дверного проёма, опустившись на колено. За ними маячили новые силуэты. Десяток стволов взял на прицел всё, что двигалось в зале, и красные точки лазерных целеуказателей разбежались по стенам, по пульту, по мне, по Алисе, по скрючившемуся у моей ноги Шнурку, который зашипел с удвоенной яростью.

Краем глаза я заметил ЧВКшников Штерна. Двое, которые провожали нас по коридору, стояли у стены, оружие опущено, позы расслабленные. И по тому, как спокойно они пропустили мимо себя армейских, стало ясно, кто нажал тревожную кнопку.

Логично, если подумать. На объект ЧВК залез посторонний, взял в заложники полковника, устроил стрельбу и пожар. Протокол один: вызвать регулярку, пусть разгребают. Своих людей подставлять незачем, а ответственность удобнее переложить на тех, кому за неё платят из бюджета.

Умные ребята. Грязную работу всегда делают чужими руками.

Я медленно поднял пистолет. Не для того чтобы стрелять. Десяток стволов против одного пистолета, это арифметика для самоубийц, а для того чтобы показать его. Вот он. В моей руке. Видите? Я не дёргаюсь.

Штерн поднял руки. Ладони вверх, пальцы растопырены, поза человека, сдающегося властям. Но на лице не было ни страха, ни растерянности. Только улыбка. Та самая, тонкая, расчётливая, с которой он вёл весь этот разговор, и от которой по спине ползло ощущение, что я чего-то не учёл.

— Ну вот и всё, инженер, — сказал он негромко, повернувшись ко мне. Голос был почти ласковым. — Доигрался. Трибунал, это лучшее, что тебе светит.

Солдаты рассредоточились по залу, занимая позиции у стен, у пульта, у проёма выгула. Профессионально, чётко, как на учениях. Кто-то из них шлёпал сапогами по пене, кто-то перешагивал лужи и другие препятствия, но стволы не дрожали, и красные точки не соскальзывали с целей.

Потом расступились.

Между двумя шеренгами, как по коридору, прошёл офицер. Я узнал его сразу, ещё до того, как свет аварийных ламп упал на жёсткое лицо с рубленым шрамом через левую бровь. Короткий ёжик седых волос, колючие светлые глаза, квадратная челюсть, посаженная на шею, которая росла прямо из плеч, без видимого перехода. Тот самый майор с плаца. Только без экзоскелета, в обычной полевой форме с закатанными по локоть рукавами, обнажавшими предплечья, покрытые старыми белёсыми шрамами.

Он шёл по залу, не глядя по сторонам. Сапоги месили пену, оставляя глубокие следы. Взгляд был направлен вперёд, на меня, и в этом взгляде не было ни суеты, ни спешки. Так идёт человек, который точно знает, куда и зачем, и кого он найдёт в конце пути.

Остановился в двух метрах. Посмотрел на пистолет в моей руке. Потом на Шнурка, вцепившегося в мою ногу. Потом на Алису, бледную и растрепанную. Потом на Штерна, стоящего с поднятыми руками и улыбкой победителя.

Сплюнул на пол. Прямо в пену, и плевок пробил белую массу, оставив тёмную дырку.

Подошёл вплотную. Ко мне. Игнорируя пистолет, который всё ещё был у меня в руке и который на таком расстоянии мог прошить его насквозь, если бы я нажал на спуск.

Он знал, что не нажму. Я знал, что он знает. Такие вещи не объясняются, а считываются, одним взглядом, в ту долю секунды, когда два человека решают, воевать им или разговаривать.

Он встал так близко, что я чувствовал запах мокрой ткани, табака и оружейной смазки. Светлые глаза смотрели в мои снизу вверх, потому что «Трактор» был выше, но давление этого взгляда шло сверху, тяжёлое, каменное, и я понял, что передо мной стоит человек, который привык, чтобы от его взгляда люди делали шаг назад.

Я не сделал.