"Фантастика 2026-89". Компиляция. Книги 1-25

Глава 1

Шестнадцатый день блокады начался не с пения птиц и не с лучей солнца, пробивающихся сквозь слюдяное оконце землянки. Он начался со звука.

Тяжёлый, глухой, шаркающий звук. Шрррх… Шрррх… Будто кто-то огромный и невидимый волочил по сырой земле мертвое тело.

Я открыл глаза. Сон слетел мгновенно, как сухая шелуха, оставив после себя лишь привычную, въевшуюся в подкорку настороженность. Рука сама скользнула под подушку, набившуюся соломой, пальцы сомкнулись на рукояти ножа.

В землянке было сыро и холодно. Утренняя речная стынь пробиралась даже под овчинный тулуп, которым я укрывался. Рядом, на соседних лавках, спали мои люди — Никифор, Анфим, Егорка. Их дыхание вырывалось изо ртов белыми облачками пара, оседая инеем на грубых бревнах стен.

Живот привычно скрутило спазмом. Голод. Он стал нашим постоянным спутником в последние дни. Запасы муки в Малом Яре подходили к концу, рыбалка под прицелом авиновских лучников стала занятием для самоубийц, а подвоз продовольствия был перерезан блокадой. Мы ели один раз в день — пустую похлебку из крапивы и мелкой рыбешки, да кусок черствого хлеба размером с ладонь.

Я сел, растирая лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки тяжелой дремоты. Мышцы ныли после вчерашней работы — мы весь день укрепляли настил на барже, таскали бревна, ковали скобы. Тело Мирона Заречного стало крепче, жилистее, но даже оно имело пределы.

Звук снаружи повторился. Шрррх… Шрррх…

Теперь я узнал его. Это был не враг. И не зверь.

Это была надежда.

Я быстро натянул сапоги, накинул на плечи зипун и толкнул низкую дверь, обитую войлоком.

Утро встретило меня густым, как молоко, туманом. Река курилась, скрывая противоположный берег. Мир казался серым, призрачным, выцветшим. Но в этом сером мареве, у самой воды, кипела жизнь.

Возле нашей баржи, которая черной громадиной нависала над мостками, суетились люди. Серапион, мой верный десятник, и двое братьев-плотников катили по дощатому настилу мешки. Огромные, пузатые тюки из грубой, почерневшей от времени рогожи. Они были тяжелыми — доски под ногами людей прогибались и жалобно скрипели, грозя переломиться.

— Осторожнее! — сдавленно шипел Серапион, упираясь плечом в бок мешка. — Не кантуй так резко! Рассыплешь — сам по зернышку собирать будешь! Это тебе не овес, дурья башка!

— Тяжелый, зараза… — кряхтел младший из братьев, Гаврила, вытирая пот со лба рукавом. Лицо его было перепачкано черной пылью.

Я спустился к воде. Влажный воздух холодил кожу, но внутри меня начинал разгораться азарт. Тот самый, инженерный, производственный азарт, которого мне так не хватало в этом мире мечей и магии.

— Привезли? — спросил я, подойдя к десятнику.

Серапион вздрогнул и обернулся. Вид у него был измотанный. Красные от недосыпа глаза, всклокоченная борода, в которой застряла угольная крошка, делая его похожим на вылезшего из преисподней черта.

— Мирон Игнатьич… — он выдохнул, опираясь на мешок. — Привезли. Два возка, как и велел. Еле протащили через дальний волок, чтобы авиновские разъезды не заметили. Лошади чуть не пали.

— Какой уголь? — перебил я, подходя к ближайшему мешку.

— Кузнецовский. Данила-углежог божился, что лучший. Из березы и дуба, томленый в ямах без воздуха три недели. Звонкий, говорит, как стекло.

Я развязал горловину мешка. В нос ударил резкий, сухой запах углерода. Я запустил руку внутрь, ощущая приятный холод и твердость кусков. Вытащил один на свет.

Уголь был крупный, черный, с характерным синеватым отливом на сколе. Я сжал его в кулаке — он не рассыпался в пыль, а лишь хрустнул. Хороший выжиг. Плотный. Такой будет давать жар долго и ровно, а не вспыхнет как солома.

В этом мире еще не знали каменного угля. Антрацит, коксующийся уголь — всё это лежало глубоко в недрах земли, ожидая своего часа. Здесь топили дровами. Но дрова для моей машины не годились. Слишком низкая теплотворная способность, слишком много влаги, слишком нестабильное горение. Чтобы поднять давление до рабочих пяти атмосфер на дровах, мне пришлось бы забить ими весь трюм и подкидывать каждые пять минут.

Уголь — другое дело. Это концентрированная энергия леса.

— Сколько здесь? — спросил я, отряхивая черную пыль с ладони.

— Пятьдесят пудов, — отчитался Серапион. — Двадцать здесь, еще тридцать парни сейчас дотаскивают от телег. Данила всё отдал, подчистую выгреб из ям. Говорит — сами жечь будем, если не получится.

Пятьдесят пудов. Восемьсот килограмм.

Я быстро прикинул в уме. Теплотворная способность древесного угля — около 30 мегаджоулей на килограмм. КПД нашего самодельного, клепаного «на коленке» котла — дай бог, процентов пять-семь. Остальное улетит в трубу, уйдет на нагрев корпуса, на трение, на утечки пара через несовершенные сальники.

На сколько этого хватит?

На разогрев уйдет пудов десять. Прогреть тонну воды, металл котлов, кирпичную кладку топки… Остается сорок. В режиме полного хода машина будет жрать… много она будет жрать.

— На два дня, — сказал я вслух. — Максимум на три, если идти экономным ходом и не форсировать тягу.

Плотники переглянулись. В их глазах читался немой вопрос, который мучил всех в лагере.

— А если не хватит, Мирон Игнатьич? — тихо спросил Гаврила. — Что тогда? На веслах мы эту дуру против течения не выгребем. Тяжелая она стала, как баржа с камнем. Обшивка двойная, железо в трюме… Встанем посреди реки — расстреляют нас авиновские, как уток в тире.

Я посмотрел на него. Парень был напуган. Они все были напуганы. Они верили мне, потому что я давал им еду и защиту, но их вера трещала по швам, как перетянутый канат.

— Если не хватит, Гаврила, — ответил я жестко, глядя ему прямо в глаза, — то нам уголь уже не понадобится. Мы либо прорвемся в Малый Яр за два дня, собьем блокаду и привезем муку, либо пойдем на корм ракам вместе с этой баржей. Третьего не дано. Назад дороги нет. В лагере еды осталось на три дня.

Тишина стала звенящей. Только плеск воды о сваи мостков нарушал её. Жестко? Да. Но врать сейчас было нельзя. Люди должны понимать цену ошибки.

— Грузите! — скомандовал я, разрывая оцепенение. — В трюм, к топке. И слушайте внимательно: распределяйте вес равномерно! Левый борт, правый борт. Весы в голове держите! Если дадим крен хоть на пять градусов — вода в котлах перельется на одну сторону, оголит жаровые трубы с другой. Трубы перекалятся и лопнут. И мы сваримся вкрутую за секунду. Поняли?

— Поняли, Мирон Игнатьич, — угрюмо кивнул Серапион. — Не дураки.

Работа возобновилась. Я наблюдал, как черные мешки исчезают в темном зеве грузового люка, словно жертвоприношение ненасытному идолу.

Я поднялся на борт баржи.

Палуба под ногами отозвалась гулко, солидно. Мы перестелили настил лиственницей — деревом, которое не гниет в воде, а становится только крепче, как камень. Снаружи это было все то же неуклюжее, широкое грузовое судно, «баржа-беляна», на каких возят лес и соль. Но внутри… Внутри мы создали монстра.

Я прошел мимо рубки, мимо зачехленных бойниц, и начал спускаться в трюм по шаткой, крутой лестнице.

Здесь царил другой мир.

Свет падал сверху косыми, пыльными столбами, выхватывая из полумрака детали нашего творения.

«Зверь». Так его назвал Кузьма, и прозвище прижилось.

Даже сейчас, холодный и молчаливый, он внушал трепет.

Четыре медных котла, соединенных в единую батарею. Мы сделали их из старых винокуренных кубов, перековав и усилив. Каждое «пузо» было стянуто ржавыми, но надежными железными обручами — мы сняли их со старых бочек, проковали заново, закалили в масле и насадили на горячую. Остывая, металл сжал медь мертвой хваткой.

Переплетение труб напоминало кишечник гигантского зверя. Паропроводы, обмотанные войлоком и мешковиной для теплоизоляции, уходили к цилиндрам. Массивный кривошипно-шатунный механизм, грубый, но надежный, выточенный из осей телег и переплавленных якорей, замер в нижней мертвой точке.

Это была не просто машина. Это был памятник нашему упрямству. Памятник инженерной мысли, загнанной в угол средневековья, лишенной станков, лишенной качественной стали, лишенной приборов. Мы строили его на ощупь, на глаз, на интуиции.

Запах здесь стоял особый. Не речной, не лесной. Пахло металлом, окалиной, кислой медью и пережженным свиным салом — лучшей смазкой, которую мы смогли найти. Запах индустрии. Запах будущего, которое ворвалось в этот мир без спроса.

Кузьма был здесь.

Мой главный механик, бывший деревенский кузнец, лежал на спине под котлами, в самой грязи, и что-то подкручивая огромным гаечным ключом. Ключ этот мы выковали специально под гайки главного вала.

Услышав мои шаги, он выбрался наружу, как черт из табакерки.

Вид у него был жутковатый. Лицо черное от сажи и старой смазки, белки глаз сверкают в полумраке, зубы в улыбке — как жемчуг. Волосы, перехваченные кожаным ремешком, торчали во все стороны.

— Принимай кормежку, механик, — сказал я, кивнув на гору мешков, растущую у топки.

Кузьма вытер руки ветошью, которая была еще грязнее его рук, и встал. Он погладил мешок с углем, как гладят любимую женщину.

— Хороший уголь, Мирон. Слышу, как звенит. Данила не подвел.

— Машина как? — спросил я, подходя к манометрам.

Приборы были нашей гордостью и нашей болью. Стеклянные трубки, заполненные подкрашенной ртутью, и примитивные стрелочные указатели на пружинах. Стекла для них мы вырезали из донышек бутылок, шлифовали песком вручную. Сейчас стрелки лежали на нулях.

— Как невеста перед свадьбой, — усмехнулся Кузьма, но глаза его оставались серьезными. — Волнуется. И я волнуюсь, Мирон.

— Что проверил?

— Всё. Котлы водой набил под завязку, как ты велел. Уровни проверил трижды. Мерные трубки держат, ни капли не травит. Пробки зачеканил свинцом. Сальники…

Он замялся.

— Что сальники? — насторожился я.

— Набил свежим салом с пенькой. Вроде держат. Но на холодную-то оно понятно. А вот как пар пойдет… Сало потечет, пенька может выгореть. У нас нет асбеста, Мирон. Нет графита.

— Знаю, — кивнул я. — Будем подтягивать на ходу. Если начнет сифонить — накидывай мокрую тряпку и тяни гайку. Главное — цилиндры.

— Цилиндры я смазал. Золотник ходит плавно, я его вчера еще раз притер песком мелким, самым тонким, потом маслом пролил. Не должен клинить.

— Не должен… — эхом отозвался я.

Я прошел вдоль машины, касаясь рукой холодных, грубых деталей. Инженер во мне трепетал от смеси гордости и ужаса. Мы сделали это. Собрали паровую машину высокого давления буквально из мусора и палок.

Но здравый смысл — тот, из двадцать первого века — кричал об опасности.

— Кузьма, — я посмотрел на механика в упор. — Ты понимаешь, что мы сейчас будем делать?

Улыбка сползла с лица парня. Он выпрямился, став серьезным.

— Понимаю, Мирон.

— У нас нет предохранительных клапанов заводской отливки. У нас самоделка. Рычаг с грузом и пружина от медвежьего капкана. Если ее заклинит, если окалина попадет под седло клапана…

— То нас разнесет к чертям собачьим, — закончил за меня Кузьма спокойно. — Я знаю. Я эту пружину три дня в масле вываривал, проверял на весах. На пяти атмосферах должна сработать.

— А котел? Медь старая. Перекованная. Усталость металла, микротрещины… Мы их не видим, Кузьма. Но они там могут быть.

— Два слоя, — упрямо мотнул головой кузнец. — И обручи каждые полшага. Мы ее испытывали гидравликой, помнишь? Три атмосферы воды держала неделю, ни капли не дала.

— Вода — не пар, Кузьма. Вода холодная и несжимаемая. А пар — это сжатая смерть. Энергия взрыва. Если котел лопнет, перегретый пар расширится мгновенно. Он сварит всех в этом трюме за долю секунды, а потом разнесет баржу в щепки. Мы сидим на бомбе.

Кузьма подошел ближе. В полумраке его глаза блестели фанатичным огнем.

— Я три ночи не спал, Мирон. Мне снилось, как колеса крутятся. Как мы идем против течения, а бурлаки на берегу бросают лямки и крестятся. Я хочу это видеть. Пусть рванет, плевать. Я готов рискнуть. Но если она заработает… мы боги, Мирон. Мы речные боги.

Я усмехнулся. Техно-ересь. Именно то, что мне нужно было услышать. Фанатизм — лучшее топливо, когда кончается здравый смысл.

— Ладно, бог механики. Готовь топку.

— Прямо сейчас?

— Да. Забивай углем, прокладывай берестой. Делай «колодец» для тяги. Но не поджигай пока. Я хочу собрать людей. Они должны знать, на что подписываются.

Сверху грохнуло — спустили очередной мешок. Облако черной пыли накрыло нас, заставив закашляться.

Я полез наверх, к свету.

К полудню вся команда была в сборе. Солнце висело в зените, но тепла не давало — ветер с севера гнал по свинцовой воде мелкую, злую рябь.

Двадцать три человека. Ядро моей маленькой армии. Артельщики, ставшие солдатами поневоле. Остальные — женщины, старики, раненые — остались в лагере, в землянках. Мы уходили, по сути, бросая их на произвол судьбы. Если мы не вернемся с победой и едой через три дня, лагерь вымрет или разбежится.

Осознание этого давило на плечи тяжелее, чем мешки с углем.

Люди стояли на берегу молча, полукругом. Серапион, Никифор, Анфим. Рыбаки, прибившиеся к нам после разорения их деревень. Беглые холопы, ставшие свободными работниками.

Они смотрели на баржу как на последнюю надежду. И одновременно — как на чудовище. Труба, торчащая посередине корпуса, пугала их своей чернотой и чужеродностью.

Я встал на кормовую надстройку, возвышаясь над толпой. Ветер трепал полы моего зипуна.

— Слушайте меня! — мой голос был хриплым, но громким. Ветер подхватил слова и понес над водой. — Сегодня шестнадцатый день блокады.

По толпе прошел глухой ропот. Люди переминались с ноги на ногу, прятали руки в рукава.

— Авинов думает, что мы уже грызем кору. Что мы ползаем на коленях в грязи и молим о пощаде. Что мы перегрызем друг другу глотки за последний мешок зерна.

Злость. Я видел, как она вспыхивает в глазах мужиков. Хорошая, правильная злость.

— Они перекрыли реку цепями. Они поставили заставы. Они думают, что Река принадлежит им по праву рождения. Что они, сидя в своих теремах на шелках, могут решать, кому плыть, а кому тонуть.

Я сжал кулак, поднял его вверх.

— Но Река не принадлежит никому! Река — это сила. И сегодня мы возьмем эту силу себе. Не течение. Не ветер, которого вечно нет, когда он нужен. Мы возьмем силу огня и воды!

Я указал на трубу за моей спиной:

— Там, в трюме, стоит машина. Мы строили ее месяц. Мы голодали, но кормили ее металлом. Мы не спали, но давали ей отдых. Теперь пришло время ей вернуть долг.

Я посмотрел в глаза людям. В глаза Никифору, который потерял брата в первой стычке с людьми Варяга. В глаза Анфиму, чью семью выгнали из дома за долги.

— Я не буду вам врать. Будет страшно. Там, внизу, будет ад. Грохот, жар, дым. Эта машина ревет как раненый медведь. Она может взорваться и убить нас всех мгновенно. Она может сломаться. Но если… если мы удержим её… если мы заставим её работать…

Я сделал паузу.

— … то мы станем быстрее любого гребца. Сильнее любого течения. Мы пройдем сквозь цепи Авинова как нож сквозь масло. Мы привезем еду. Мы вернем себе свободу. Кто не готов рисковать жизнью — шаг назад. Прямо сейчас. Никто не осудит. Оставайтесь в лагере, ждите.

Тишина. Только плеск воды о борт и далекий, тоскливый крик чайки.

Никто не сделал шаг назад. Ни один.

Серапион шагнул вперед, поправил топор за поясом. Лицо его было решительным.

— Мы с тобой, Мирон. До конца. Хватит прятаться по норам. Запускай своего Зверя. Пусть рычит.

— Да! — крикнул Анфим. — В топку Авинова!

— В топку! — поддержали остальные. — Давай огонь, Мирон!

Я кивнул. Внутри что-то отпустило. Команда есть. Они готовы идти в ад, если я поведу.

— По местам! — скомандовал я резко. — Отдать швартовы! Оставить только кормовой! Приготовиться к розжигу!

Люди забегала. Слаженно, четко. Месяц муштры не прошел даром. Каждый знал свое место.

Я спустился в трюм. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах.

Кузьма уже стоял у топки с зажженным факелом в руке. В полумраке его лицо, освещенное пляшущим пламенем, казалось маской древнего жреца.

— Ну, — сказал он тихо. — С Богом, Мирон Игнатьич.

Я посмотрел на манометры. Стрелки на нулях. Вода спокойна. Уголь ждет.

— Давай, Кузьма, — выдохнул я. — Зажигай.

Механик наклонился и сунул факел в открытое жерло топки.

Началось.

Глава 2

Сначала был только звук огня.

Сухой, жадный треск бересты, переходящий в гулкое гудение, когда пламя добралось до нижних слоев угля. Этот звук я знал хорошо — так гудит деревенская печь в лютый мороз, когда вьюшка открыта на полную. Но здесь, в замкнутом пространстве трюма, усиленный металлическим эхом топки, он казался ревом запертого в бочку зверя.

— Пошла тяга, — прошептал Кузьма, не отрывая взгляда от чугунной дверцы, сквозь щели которой пробивался багровый свет.

Он был прав. Дым, поначалу лениво клубившийся под сводом топки, вдруг дернулся, собрался в тугой жгут и с воем устремился в жаровые трубы, а оттуда — в дымоход.

У-у-у-у-у…

Низкий, утробный вой. Баржа сделала первый вдох.

— Прикрой поддувало, — скомандовал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все сжалось в пружину. — Не гони. Медь холодная. Если дадим резкий жар — металл поведет. Пусть прогревается постепенно.

Кузьма кивнул и с лязгом задвинул заслонку наполовину. Гул стал тише, ровнее.

Мы сели на лавки вдоль борта, прямо на мешки с углем. Напротив нас возвышалась Машина. Теперь она уже не казалась грудой металлолома. В ней появилась жизнь — пока еще скрытая, внутренняя, тепловая.

Началось самое тяжелое время для любого инженера. Ожидание.

Вода имеет колоссальную теплоемкость. Чтобы нагреть тонну воды от десяти градусов речной прохлады до ста градусов кипения, да еще и через толстые стенки, нужно время. Много времени. И все это время ты сидишь и слушаешь. Слушаешь каждый шорох, каждый скрип, гадая — выдержит ли шов? Не треснет ли заклепка?

Прошло полчаса.

В трюме стало заметно теплее. Сырой речной холод, который, казалось, навечно поселился в этих досках, начал отступать, сменяясь сухим, жестким жаром от топки.

— Слышишь? — вдруг насторожился Кузьма, повернув голову набок.

Я прислушался. Сквозь ровный гул огня пробивались странные звуки.

Теньк… Дзынь… Теньк…

Тонкие, высокие, металлические щелчки. Они раздавались то здесь, то там. Словно невидимый молоточек бил по медным бокам котлов.

— Металл играет, — констатировал я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Тепловое расширение. Медь греется быстрее железа. Обручи натягиваются.

— Не лопнут? — Кузьма посмотрел на ближайший обруч, стягивающий «пузо» котла. Он был натянут так, что, казалось, звенел.

— Не должны. Мы их с запасом ставили. Но ты слушай, Кузьма. Слушай внимательно. Если услышишь треск, как будто ткань рвется — падай на пол и молись. Это значит, медь пошла на разрыв.

Кузьма побледнел под слоем сажи, но с места не сдвинулся.

Прошел час.

Жара становилась удушающей. Воздух в трюме сгустился, наполнился запахом каленого металла и горячего масла. Пот тек по лицу, заливал глаза, щипал кожу. Я снял зипун, оставшись в одной рубахе, которая тут же прилипла к телу.

Внутри котлов изменился звук.

Вместо звонких щелчков появилось глухое, далекое шипение. Словно огромная змея ползала где-то в недрах конструкции. Шшшшшш…

— Закипает, — выдохнул я. — Пристеночное кипение. Пузырьки образуются на металле и схлопываются. Скоро начнется.

Я подошел к манометру.

Это был самый примитивный прибор, который только можно представить. U-образная стеклянная трубка, прикрученная к доске. Внутри — ртуть, которую я с огромным трудом добыл у лекарей и алхимиков в городе еще до блокады. Один конец трубки соединен с котлом, другой открыт в атмосферу. Разница уровней показывает давление.

Уровень ртути стоял на месте. Мертвый.

— Добавь жару, — сказал я. — Открой поддувало. Вода прогрелась, пора давать пар.

Кузьма, взяв железный крюк, рванул заслонку.

Огонь ответил яростным ревом. Пламя в топке стало белым. Температура росла скачками.

И тут Зверь подал голос.

Сначала это было едва заметно. Легкая дрожь под ногами. Вибрация досок настила. Инструменты, разложенные на верстаке, тихонько зазвенели, соприкасаясь друг с другом.

Потом дрожь переросла в гул.

Это был не звук трубы. Это гудел сам корпус котлов. Миллионы пузырьков пара, рождаясь и лопаясь внутри, создавали резонанс.

УУУУУУУУУ…

Звук был низким, на грани слышимости уха, но тело воспринимало его отчетливо. Вибрировала диафрагма. Вибрировали зубы. К горлу подкатил комок тошноты, внезапный и острый. Сердце сбилось с ритма, пропустило удар, потом зачастило.

— Мирон… — голос Кузьмы дрогнул. Он схватился за голову. — Что это? Мне… мне худо.

Я и сам чувствовал, как накатывает волна паники. Безотчетного, животного страха. Хотелось бросить всё, выскочить на палубу, прыгнуть в холодную воду, только бы подальше от этого места.

— Терпи! — крикнул я, перекрывая гул. — Это инфразвук! Вибрация! Просто котлы входят в резонанс! Сейчас давление поднимется, вода успокоится!

— Страшно, Мирон! — Кузьма смотрел на меня расширенными зрачками. — Как будто кто-то в душу лезет!

В этот момент люк над нашими головами распахнулся. Солнечный свет ударил в полумрак трюма.

В проеме показалась голова Анфима. Лицо парня было серым, губы тряслись.

— Мирон Игнатьич! — заорал он. — Что там у вас⁈ Баржа трясется! Вода вокруг бортов рябью пошла, хотя ветра нет! Рыба кверху брюхом всплывает!

— Всё по плану! — рявкнул я. — Закрой люк! Не выпускай жар!

— Мужики боятся! — не унимался Анфим. — Говорят — дьявола вы там разбудили! Серапион крестится, говорит, надо гасить, пока беды не накликали! У Никифора кровь из носа пошла!

Я понял, что сейчас начнется паника. Инфразвук действовал на психику людей, не знающих физики, как оружие массового поражения. Они чувствовали присутствие чего-то огромного и враждебного.

Я взбежал по лестнице, высунулся по пояс.

На палубе творилось неладное. Люди жались к бортам, зажимая уши руками. Вид у них был такой, словно они ждали землетрясения. Никифор действительно вытирал кровь с лица рукавом.

— Слушать меня! — мой голос, усиленный злостью и адреналином, хлестнул как кнут. — Отставить панику!

Все головы повернулись ко мне.

— То, что вы чувствуете — это сила! — врал я вдохновенно. — Это Зверь просыпается! Он рычит, потому что голоден! Он чует цепь Авинова! Вы воины или бабы базарные⁈ Потерпите пять минут! Как только он встанет на ноги — дрожь уйдет!

— Мирон, нутро выворачивает… — пожаловался кто-то из плотников.

— Вывернет, когда Авинов кишки выпустит! А это — просто страх! Задавите его! Серапион!

Десятник поднял на меня мутный взгляд.

— Здесь я.

— Держи людей! Кто дернется бежать — в рыло! Мы сейчас или взлетим, или поедем! Третьего не дано!

Я захлопнул люк перед их носами и скатился обратно в ад.

— Смотри! — крикнул Кузьма, тыча пальцем в манометр.

Ртуть в трубке ожила.

Столбик дрогнул и медленно, неохотно пополз вверх. Разница уровней стала заметной.

— Есть давление! — выдохнул я. — Пар пошел!

Как только давление появилось, характер звука изменился. Вода в котлах закипела по-настоящему, объемно. Гул стал выше, звонче. Вибрация чуть ослабла, перестав выворачивать душу, но теперь появилась новая угроза.

Свист.

Тонкий, противный свист.

— Сифонит! — заорал Кузьма, кидаясь к соединению паропровода с первым цилиндром.

Из-под фланца била тонкая, невидимая струя пара. Я увидел её только по тому, как заколыхалась ветошь, висевшая рядом.

— Прокладку пробило! — Механик схватил гаечный ключ.

— Не лезь! — крикнул я, хватая его за плечо. — Обваришься! Это перегретый пар, он мясо до кости срежет!

— Если не подтянуть — давление не наберем! — Кузьма вырвался. — Дай тряпку!

Он намотал на руку мокрую мешковину, зажмурился и полез прямо в струю.

Я смотрел на это с замиранием сердца. Безумство храбрых.

Кузьма нащупал гайку ключом. Рванул. Еще раз.

Свист стих. Перешел в едва слышное шипение.

Кузьма отскочил, тряся рукой. Мешковина на его руке дымилась.

— Цел? — спросил я.

— Ошпарило чуток, — он скривился, дуя на покрасневшее запястье. — Но держит. Сало потекло, зараза.

Я посмотрел на манометр.

Пол-атмосферы. Ртутный столбик полз вверх уверенно.

— Единица! — отсчитывал я. — Одна атмосфера избыточного!

В трюме стало совсем ничего не видно. Из мелких щелей, которые невозможно было законопатить полностью, сочился пар. Он смешивался с дымом, с пылью, создавая густой, горячий туман. Мы двигались в нем как тени.

— Полторы!

Зверь начал «дышать». Поршни в цилиндрах, еще не получая команды на ход, начали подрагивать под давлением, просачивающимся через золотник. Кривошип шевельнулся, звякнул, но остался на месте.

— Две атмосферы!

Теперь свистело уже в нескольких местах. Но это был рабочий свист. Звук силы, которая ищет выход.

— Кузьма, клапан! — напомнил я.

Мы оба посмотрели на нашу самодельную конструкцию — рычаг с подвешенным грузом (старым чугунным утюгом и парой гирек), который прижимал коническую пробку.

Пружина от капкана, дублирующая груз, натянулась.

— Сейчас… — прошептал Кузьма.

Две с половиной.

ПШШШШШ!

Клапан «чихнул». Струя пара вырвалась вверх, ударила в потолок трюма. Рычаг подпрыгнул и снова сел на место.

— Работает! — заорал Кузьма, и в его голосе было столько детской радости, что я невольно улыбнулся. — Сбрасывает! Не взорвемся, Мирон!

— Рано радуешься! — осадил я его, хотя у самого отлегло от сердца. — Это холостой сброс. Нам нужно три. Нам нужно рабочее давление.

— Подкидывать?

— Нет. Жди. Инерция нагрева сейчас догонит.

Стрелка (я по привычке называл уровень ртути стрелкой) медленно подползала к отметке «3». Это был наш расчетный предел для начала движения.

Трюм превратился в преисподнюю. Жар был такой, что дышать было больно. Легкие обжигало. Одежда стала мокрой насквозь, сапоги хлюпали от пота.

— Три! — крикнул я. — Держится на трех!

Клапан теперь «травил» постоянно, наполняя трюм ровным шипением. Зверь был готов. Он был сыт, разогрет и зол. Он дрожал мелкой дрожью, ожидая, когда ему дадут выплеснуть эту энергию.

Я подошел к главному паровому вентилю. Большое, ржавое колесо от телеги, приваренное к штоку. Сейчас оно было горячим, как сковорода.

Я обмотал руки остатками своего зипуна.

— Ну что, механик, — я посмотрел на Кузьму сквозь пелену пара. Лицо его было страшным — красным, с белыми кругами вокруг глаз, где были очки (он надел их, чтобы защититься от угольной пыли), с потеками сажи. — Пора будить Зверя по-настоящему.

— Открывай продувку! — скомандовал я.

Перед тем как пустить пар в цилиндры на ход, нужно было прогреть их и выгнать конденсат — воду, которая скопилась в холодных трубах. Если вода попадет в цилиндр при ходе поршня — будет гидроудар. Крышку цилиндра вырвет, как пробку из шампанского, и кого-то из нас убьет осколками.

Кузьма нырнул вниз, к дренажным кранам.

— Открыто!

Я чуть-чуть, на пол-оборота, повернул главный вентиль.

Реакция была мгновенной.

БАХ! ПШШШШШ!

Струи кипятка вперемешку с паром ударили из нижних кранов в трюмный настил. Грохот стоял невероятный. Баржа вздрогнула.

— Вода идет! — орал Кузьма, уворачиваясь от брызг. — Грязная, ржавая!

— Жди чистого пара!

Секунды тянулись как часы. Вода хлестала, заливая трюм. Мы стояли по щиколотку в горячей жиже.

Наконец, характер струи изменился. Вместо тяжелых плевков воды пошел чистый, прозрачный, сухой пар. Он вырывался с пронзительным воем.

— Чисто! — крикнул Кузьма. — Цилиндры горячие! Рука не терпит!

— Закрывай продувку! — скомандовал я. — Вставай на реверс!

Кузьма перекрыл краны. Вой стих, сменившись ровным гудением нагнетаемого давления.

Я положил руки на штурвал.

— Внимание! — крикнул я. — Пробуем провернуть!

Я знал, что первый оборот — самый трудный. Поршень мог закиснуть. Кривошип мог встать в мертвую точку (когда шатун и кривошип выстраиваются в одну линию, и усилие поршня просто давит на вал, не вращая его).

Я открыл вентиль шире.

Пар ударил в золотниковую коробку.

КЛАЦ!

Металлический удар. Шатуны напряглись. Вал скрипнул в подшипниках.

Но движения не было.

— Мертвая точка! — понял я мгновенно. — Левый цилиндр стоит в верхней мертвой!

— Лом! — заорал Кузьма, уже хватая тяжелую железную вагу, припасенную заранее.

Это было смертельно опасно. Вручную проворачивать вал машины, находящейся под давлением. Если она «схватит» в момент, когда лом вставлен в маховик — человека переломает или намотает на вал.

— Осторожно! — крикнул я, не закрывая пар, чтобы сохранить давление на поршень. — Только толкни!

Кузьма сунул лом между спиц огромного деревянного маховика (мы приспособили для этого мельничное колесо). Уперся ногами в скользкий пол. Рыкнул от натуги.

Мышцы на его спине вздулись буграми под мокрой рубахой.

— И… РАЗ!

Вал скрипнул и провернулся на пару градусов.

Этого хватило.

Золотник сместился, открывая окно впуска. Пар, ждавший этой щели, рванул в цилиндр.

Поршень получил удар в три тонны силы.

Вага вырвалась из рук Кузьмы, звякнула об пол. Он успел отпрыгнуть.

Маховик дернулся. Провернулся.

ЧУХ!

Глухой, мощный выдох в трубу. Дым над палубой выплюнуло черным кольцом.

Второй поршень подхватил эстафету.

ЧУХ!

Вал сделал полный оборот.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Машина закашлялась, чихнула конденсатом, но… пошла.

Колеса за бортом, висящие в воздухе (мы стояли на якоре на глубине, но у берега), начали вращаться, шлепая лопастями по воде.

Ритм был неровным, «хромым», но это был ритм.

Я закрыл глаза и выдохнул.

Зверь ожил. Сердце забилось.

Теперь осталось самое главное. Заставить его работать.

Глава 3

Ритм был рваным, больным.

ЧУХ… (длинная, мучительная пауза, заполненная шипением)… ЧУХ-ЧУХ… (металлический лязг)… ЧУХ.

Зверь кашлял. Он задыхался, как старик-астматик, которого заставили бежать в гору с мешком камней на плечах. Каждое движение поршня давалось ему с видимым трудом, со скрипом, сотрясающим всю конструкцию баржи от киля до клотика.

Мы с Кузьмой стояли по щиколотку в горячей воде, перемешанной с угольной пылью и масляными разводами — дренаж не справлялся, и трюм превращался в грязную баню. Мы смотрели на кривошип, как дикари смотрят на умирающее божество.

— Почему он так бьет⁈ — перекричал шум Никифор, свесившийся из верхнего люка. Его лицо, перевернутое вверх тормашками, выражало панику. — Баржу трясет, как в лихорадке! Заклепки сейчас повылетают!

— Не должно так быть! — заорал я в ответ, вытирая пот, заливающий глаза. — Кузьма, смотри на шток!

Я видел проблему. Мой внутренний инженер, воспитанный на учебниках физики и чертежах из будущего, уже поставил диагноз. Машину лихорадило из-за сбитых фаз.

Золотник — сердце газораспределения, этакая прямоугольная чугунная коробка, скользящая по зеркалу цилиндра — работал с чудовищным запаздыванием. Пар впускался в рабочий объем слишком поздно, когда поршень уже прошел треть пути, теряя драгоценную энергию расширения. А выпуск, наоборот, открывался рано, выбрасывая еще упругое, рабочее тело в трубу, не давая ему доделать работу.

Мы теряли КПД. Мы грели небо и воду, вместо того чтобы вращать вал.

— Позднее зажигание! — крикнул я, используя термин из будущего, который здесь никто не понял бы. — Опережение сбито! Тягу эксцентрика надо укоротить!

— На сколько⁈ — Кузьма подскочил к машине, пытаясь на глаз определить люфт.

— На пол-оборота гайки! Минимум! Иначе мы сожжем весь уголь за час и никуда не уедем!

Это было правдой. Я бросил быстрый взгляд на манометр. Стрелка дрожала на отметке две с половиной атмосферы и медленно ползла вниз. Мы жгли драгоценное топливо быстрее, чем котлы успевали давать пар при таком рваном режиме. Машина работала вхолостую, но жрала ресурсы как прорва.

— Глушить будем? — спросил Кузьма, хватаясь за вентиль.

— Нет! — я перехватил его руку. Рукоятка обожгла ладонь даже сквозь мокрую тряпку. — Если остановим — больше не запустим. Давление падает, конденсата полные цилиндры. Клин словим на старте. Надо править на ходу!

Кузьма посмотрел на меня как на умалишенного.

— Мирон… Там же мясорубка. Руку оторвет.

Я посмотрел на вращающийся вал. Тяжелые стальные шатуны ходили вверх-вниз, как поршни гигантского насоса. Эксцентрик — круглый диск, насаженный на вал со смещением — вращался бешено, дергая тягу золотника. Лезть туда с гаечным ключом было безумием. Одно неверное движение — и стальной палец размозжит кости, затянет рукав, намотает человека на вал, превратив в фарш.

Но выбора не было.

— Я подсвечу, — сказал я твердо, хватая масляную лампу. — Держи ритм. Бей в мертвой точке, когда тяга замирает на долю секунды.

Кузьма перекрестился размашисто, грязной пятерней оставляя след сажи на лбу.

— Господи, спаси и сохрани… Держи меня за пояс, Мирон. Если потянет — рви назад, не жалей.

Он полез прямо в гущу движущихся деталей. В самое пекло.

Я вцепился в его кожаный пояс обеими руками, упираясь сапогами в скользкий, вибрирующий настил. Лампу я держал в зубах, свет плясал по маслянистому металлу.

Кузьма вытянул руку с ключом. Его лицо превратилось в маску предельной концентрации. Вены на шее вздулись.

ЧУХ… (шатун уходит вниз, открывая доступ к гайке)… ЧУХ… (шатун летит вверх, закрывая доступ).

У него была доля секунды. Окно возможностей.

Нужно было попасть ключом на регулировочную гайку эксцентриковой тяги, которая двигалась вместе с валом по эллипсу. Это было все равно что пытаться вырвать зуб у бегущего тигра.

— Давай! — промычал я сквозь ручку лампы.

Кузьма сделал выпад, похожий на удар фехтовальщика.

Звяк!

Ключ нашел гайку.

Кузьма рванул руку влево, проворачивая резьбу.

— А-а-а! — заорал он, отдергивая руку.

Шатун, идущий вверх, чиркнул по его предплечью, сдирая кожу, но не кость.

— Попал⁈

— Четверть оборота! — прохрипел механик, не глядя на рану, из которой сочилась кровь вперемешку с маслом. — Мало! Надо еще!

— Жди ритма!

Он снова замер, раскачиваясь в такт машине. Словно стал ее частью. Шестеренкой из плоти и крови.

Второй выпад. Еще более рискованный.

Ключ лязгнул. Кузьма навалился всем телом, рискуя упасть вперед, прямо на маховик.

Я рванул его за пояс назад так, что пряжка врезалась ему в живот. Мы оба повалились на мокрый пол, в угольную жижу.

Но эффект был мгновенным.

Ритм изменился.

Грохот и лязг исчезли. Им на смену пришел звук, который я не спутаю ни с чем.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Удары стали четкими, сочными, резкими. Исчезла «хромота». Выхлоп пара в трубу стал звучать как пулеметная очередь. Машина «задышала» полной грудью.

Маховик, до этого вращавшийся лениво, вдруг набрал скорость, превратившись в размытое серое пятно. Вибрация корпуса изменилась — исчезла разрушительная тряска, появилась мощная, высокочастотная дрожь силы.

— Пошла! — заорал Кузьма, лежа в грязи и глядя на машину снизу вверх. Он смеялся, и красная кровь текла по его черной руке. — Пошла, родная! Поймали фазу!

Я поднял голову к манометру.

— Давление растет! — крикнул я. — Три! Три с половиной!

Теперь, когда цилиндры работали правильно, потребление пара снизилось, а эффективность выросла в разы. Котлы начали справляться с нагрузкой.

Мы поднялись, скользя ногами. Кузьма наскоро замотал ссадину тряпкой.

— Ты безумец, кузнец, — сказал я ему, хлопая по здоровому плечу. — Но руки у тебя золотые.

— Жить захочешь — не так раскорячишься, — усмехнулся он. — Ну что, Мирон? Зверь здоров. Пора спускать с цепи?

— Пора.

Я поднялся на палубу по трапу, чувствуя, как дрожат колени после пережитого напряжения.

Солнце клонилось к закату, окрашивая реку в багровые, тревожные тона. Ветер стих, и над водой повисла тишина, которую разрывал только ровный, мощный ритм нашей машины.

Берег был пуст — все мои люди, кроме дозорных на вышках, сгрудились на корме, глядя на воду за бортом. Плотники, рыбаки, бывшие холопы — они стояли, вцепившись в леера, и молчали.

Там, за кормой, творилось чудо.

Гребные колеса, до этого лениво шлепавшие по воде, теперь вращались с такой скоростью, что отдельные лопасти сливались в сплошной круг. Они били по поверхности воды с частотой молотилки. За кормой бушевал белый, пенистый бурун, уходящий назад на добрый десяток метров. Волны от нашей работы расходились широкими кругами, с шумом ударяясь о глинистый берег и подмывая корни кустов.

Канаты — носовой и кормовой — натянулись как струны на гитаре великана. Дерево кнехтов жалобно скрипело. Баржа, вся дрожа от нетерпения, рвалась с привязи, как бойцовый пес, почуявший дичь.

Серапион стоял у самого борта. Он не крестился. Он смотрел на колеса с жадностью.

— Мирон… — он повернулся ко мне. — Ты погляди… Она же реку вспять поворачивает!

— Она гребет за двести человек, — сказал я, подходя к нему. Голос мой был спокоен, но внутри все ликовало. — И не устает. И каши не просит. И спина у нее не болит. Только уголь давай.

— Мы готовы? — спросил десятник. В его голосе больше не было сомнений, только деловитость. Он поверил.

Я посмотрел на густой черный дым, валящий из трубы, в котором плясали яркие искры.

— Машина готова, — ответил я. — Но есть одно «но». Крутить воду на месте — это одно. А тащить пятнадцать тонн груза против течения, да еще ломать цепи — это другое. Нам нужно знать предел.

Я повернулся к люку трюма.

— Кузьма! Глуши!

Внизу лязгнуло. Шипение пара стихло. Колеса сделали еще десяток оборотов по инерции, сбавляя ход, и медленно встали.

Тишина навалилась на уши мягкой ватой.

— Готовься к швартовым испытаниям, — сказал я Серапиону. — Вяжи корму намертво. За тот старый дубовый кнехт на берегу. Будем рвать.

— Рвать? — не понял Серапион.

— Мы попробуем уйти, оставаясь на привязи. Если машина пересилит дуб — значит, пересилит и Авинова.

На подготовку ушло полчаса.

Мы завели самый толстый пеньковый канат — нашу гордость, купленную у новгородских купцов еще до блокады — за старый, почерневший от времени дубовый столб на берегу.

Этот кнехт был легендой местной пристани. Огромный обломок ствола мореного дуба, врытый в землю на сажень еще дедами. Он врос в глину, пустил новые, «мертвые» корни, переплелся с берегом. За него в паводок чалили тяжелые плоты по сотне бревен, и он держал. Он был символом незыблемости старого мира. Неподвижный, черный, вечный.

Идеальный противник для моей машины.

Если баржа сможет сдвинуть его или порвать канат — мы победили. Если машина встанет под нагрузкой, если пар не провернет вал — мы проиграли.

Солнце коснулось верхушек елей. Тени стали длинными, черными.

— Все на берег! — скомандовал я. — Уйти из зоны поражения! Если канат лопнет — он снесет голову как косой. Отойти к лесу!

Команда повиновалась беспрекословно. Люди чувствовали — сейчас будет что-то страшное. Они попрятались за деревьями, выглядывая из-за стволов.

Мы остались вдвоем в трюме. Я и Кузьма. И Зверь между нами.

— Страшно? — спросил Кузьма, проверяя масленку дрожащими руками.

— Очень, — честно признался я.

Я стоял у главного вентиля. Давление — четыре с половиной атмосферы. Почти предел прочности котла. Предохранительный клапан шипел непрерывно, стравливая излишки, наполняя трюм влажным туманом. Пружина на клапане была сжата до упора — мы заблокировали ее дополнительной проволокой. Это было нарушение всех норм безопасности, но нам нужна была вся мощность. Вся, до последней капли.

— Давай, Мирон. С Богом. Или с чертом. Лишь бы вывезла.

Я положил руки на горячее, обмотанное тряпками колесо вентиля.

В голове промелькнула странная мысль: «Я менеджер. Логист. Я должен сидеть в кондиционированном офисе и двигать накладные в Excel. А я стою в деревянной бочке посреди средневековой Руси и готовлюсь взорвать паровую бомбу».

Я усмехнулся. И рванул вентиль на себя до упора.

Пар ударил в цилиндры полным потоком.

КХА!!!

Зверь рявкнул. Удар был такой силы, что баржа содрогнулась, как при столкновении со скалой. Бимсы затрещали. Пыль посыпалась с потолка.

Колеса, погруженные в воду, попытались провернуться. Вода сопротивлялась. Она была вязкой, тяжелой, как бетон. Баржа стояла на месте, удерживаемая канатом, и воде некуда было уходить.

Машина взвыла. Обороты не набирались.

ЧУХ… (натужно, с хрустом)… ЧУХ…

Вал скручивался винтом. Я слышал, как стонет сталь.

Баржа дернулась вперед, выбрав слабину каната.

ДЗЫНЬ!

Канат запел. С него полетели брызги, выжимая воду из волокон под чудовищным давлением. Он натянулся так, что стал тоньше в два раза.

— Давление падает! — заорал я, глядя на манометр. Стрелка рухнула с четырех до трех. — Расход дикий! Она захлебывается!

— Жми! — орал Кузьма, швыряя уголь в топку лопатой как безумный. — Жри, скотина! Жри!

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Колеса начали перемалывать воду. Медленно, тяжело, но они вращались. Баржа осела кормой, нос задрался вверх. Мы создали искусственное течение, бурлящий поток, который бил в берег, размывая глину.

Но мы стояли. Дуб держал.

Машина начала замедляться. Пар кончался. Топка не успевала.

— Не тянет… — холодная мысль пронзила мозг. — Мы проиграли. Мощности не хватает. Дуб сильнее железа.

— Давай!!! — Кузьма бросил лопату и схватил кочергу, шуруя в топке, поднимая сноп искр. — Не смей глохнуть!

Я высунулся из люка по пояс, чтобы видеть кнехт. Мне нужно было видеть поражение своими глазами.

Столб стоял. Канат дрожал. Баржа ревела, содрогаясь в конвульсиях, но не двигалась ни на дюйм.

И тут я увидел это.

Земля вокруг кнехта. Дерн. Трава.

Она шевелилась.

Почва вокруг старого дуба начала вспучиваться бугром, словно крот-гигант рыл ход снизу. Черные трещины побежали от столба во все стороны, разрывая зеленую траву.

Кнехт наклонился. Чуть-чуть. На градус.

— ЕСТЬ! — заорал я так, что сорвал голос. — ИДЕТ! КУЗЬМА, ОН ИДЕТ! ДАВИ!!!

Машина, почувствовав микроскопическую слабину, взревела громче. Обороты скакнули вверх.

Кнехт кренился все сильнее. Из земли, с чавкающим звуком, показались узловатые, мокрые корни. Они были толщиной с руку. Они натянулись, как жилы.

ТРРРЕСК!

Один корень лопнул. Звук был как выстрел пушки.

Баржа дернулась.

ХРУСТЬ!

Второй корень.

Земля вокруг столба взорвалась фонтаном глины.

ТРАХ!

Главный стержневой корень, уходящий вглубь, не выдержал.

Дубовый столб, весом в полтонны, вместе с огромным комом земли, камней и травы, вылетел из ямы, как пробка из бутылки шампанского. Он взмыл в воздух, описал дугу над водой и с чудовищным плюхом рухнул в реку, подняв столб брызг выше нашей трубы.

Сопротивление исчезло мгновенно.

Баржа, освободившись, прыгнула вперед, как спущенная с тетивы стрела.

Меня швырнуло спиной на острую кромку люка. Кузьма покатился по полу, гремя ведрами и инструментом.

— СТОП МАШИНА! — заорал я, сползая вниз по лестнице, глотая воздух ртом как рыба. — ГЛУШИ! МЫ НА ХОДУ! В БЕРЕГ ВЛЕТИМ!

Кузьма, скользя в угольной жиже, дотянулся до вентиля. Перекрыл пар.

Рев стих.

Колеса сделали еще несколько оборотов и встали.

Мы плыли по инерции, разрезая вечернюю гладь реки. За кормой, на привязи, волочился вырванный кнехт — наш трофей. Наш аттестат зрелости. Он работал как плавучий якорь, медленно останавливая нас.

Я выбрался на палубу.

Тишина. Только плеск волн и свист пара из клапана.

На берегу из-за деревьев выходили мои люди. Осторожно, боязливо. Они подходили к краю обрыва и смотрели вниз. На огромную, рваную яму в земле, где еще минуту назад рос вековой дуб.

Потом Серапион снял шапку, бросил её оземь и перекрестился.

— Вот это сила… — донеслось до нас через воду. Голос его был полон благоговейного ужаса. — Вот это силища… Он землю порвал, Мирон!

Я посмотрел на свои руки.

Они были черными от сажи, сбитыми в кровь, дрожащими мелкой дрожью. Но я чувствовал, как внутри меня, где-то в груди, разгорается такой же жар, как в топке.

Я улыбнулся.

— Руби канат! — крикнул я Серапиону, когда мы подошли обратно к берегу на веслах. — Кнехт нам больше не нужен.

— А что нужно? — спросил Анфим, глядя на меня горящими глазами.

Я посмотрел на реку, уходящую за поворот. Туда, где нас ждали враги.

— Уголь, — сказал я. — Грузите остатки. Завтра мы идем на войну.

Глава 4

— Руби! — скомандовал я, глядя на натянутый, как струна, пеньковый канат, соединяющий корму нашей дрожащей от нетерпения баржи с поверженным дубом.

Серапион не заставил ждать. Он чувствовал момент. Его топор, остро отточенный перед походом, сверкнул в косых лучах заходящего солнца.

ХРЯСЬ!

Звук удара был сухим и коротким. Перерубленная пенька лопнула с оглушительным щелчком, хлестнув размочаленным концом по воде, подняв веер брызг. Вырванный кнехт — наш бывший якорь и нынешний трофей — медленно перевернулся в буруне за кормой, освобождаясь от пут, и поплыл вниз по течению, никому больше не нужный кусок мертвого дерева.

Мы были свободны.

— Отчаливаем! — мой голос звучал хрипло, перекрывая свист пара и плеск воды. — Никифор, на нос! Вперед смотрящим! Фарватер узкий, вода упала, шаг влево-вправо — сядем брюхом на песок, и никакой черт нас не сдернет! Анфим, к румпелю, в помощь мне! Живо!

Анфим, кряжистый мужик с руками-лопатами, подбежал к кормовому веслу. Сейчас это было не просто весло-потесь, а наш единственный руль. Огромное бревно, стесанное на конце в широкую лопасть, закрепленное в поворотной уключине на высокой кормовой надстройке.

Я знал, что нас ждет. Управлять пятнадцатитонной баржей с помощью одной мускульной силы, когда у тебя за спиной ревет паровая машина — задача для титанов, а не для людей. Но выбора не было. Нормальный руль с пером мы сделать не успели — не хватило железа на петли.

— Кузьма! — я наклонился к решетчатому люку трюма, откуда валил жар. — Запускай! Самый малый вперед! Не рви!

— Есть малый! — отозвалось эхо из преисподней.

ПШШШШ… ЧУХ!

Колеса, замершие было после теста на разрыв, снова пришли в движение. Медленно, лениво, словно прощупывая воду, они начали шлепать лопастями.

Плюх… Плюх… Плюх…

Баржа дрогнула, вибрируя всем своим деревянным скелетом, и начала неохотно отползать от глинистого берега.

Первое ощущение от настоящего хода было странным. Пугающим.

В прошлой жизни я управлял моторными лодками. Я знал, как судно слушается винта. Но здесь всё было иначе. Обычно баржа — это пассивный гроб, который тащит течение или бурлаки. Она валкая, задумчивая. Здесь же я почувствовал, как в корму уперлась жесткая, грубая сила. Баржа шла не благодаря воде, а вопреки ей. Она шла напористо, тупо, как бык, опустивший рога.

— Выходим на струю! — крикнул я Анфиму, хватаясь за гладкую рукоять румпеля. — Навались!

Мы вдвоем потянули тяжелый рычаг на себя. Дерево скрипнуло. Лопасть руля, погруженная в воду, встретила сопротивление. Баржа начала медленно, с грацией беременной бегемотихи, отворачивать нос к середине реки.

И тут течение подхватило нас.

Река здесь, у Малого Яра, делала петлю, и струя била под углом. Вода ударила в левый борт, пытаясь развернуть судно поперек и понести лагом — боком вперед. В обычной ситуации, на веслах, мы бы сейчас сушили портки и молились, чтобы нас не вынесло на прибрежные камни.

Но у нас был козырь.

— Кузьма! — заорал я в переговорную трубу. — Средний ход! Дай оборотов! Нам нужна скорость, чтобы руль слушался! Иначе закрутит!

— Даю! Держись!

Внизу лязгнуло. Золотник открылся шире.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм участился. Колеса, до этого просто шлепавшие, теперь вгрызлись в воду, вспенивая её в белую кашу. Корма просела. Баржа рванула вперед, набирая инерцию. Меня вдавило подошвами в палубу.

— Держи!!! — орал я Анфиму, чувствуя, как румпель пытается вырваться из рук, словно живой. — Выравнивай!

Руль ожил. Поток воды, отбрасываемый колесами, смешался с течением и ударил в лопасть потеси с удвоенной силой. Рычаг рвануло так, что Анфима чуть не перебросило через борт — он повис на румпеле, упираясь ногами в фальшборт, лицо его побагровело от натуги.

— Держу!!! — рычал он сквозь зубы.

Мы вышли на середину реки. На фарватер.

Берега поплыли назад. Сначала медленно, потом всё быстрее. Ели, кусты ивняка, наш причал с фигурками людей — всё это удалялось, уменьшалось.

Это было пьянящее, наркотическое чувство. Мы шли вниз по течению, да еще и под мотором. Скорость, по моим ощущениям, приближалась к десяти узлам. Для реки, привыкшей к ленивому дрейфу плотов, это был бег галопом. Ветер свистел в ушах, раздувая волосы. Дым из трубы стлался черным шлейфом за кормой.

— Мирон! — голос Никифора с носа долетел до меня, разорванный ветром. Он стоял на самом краю, вцепившись в леер, и махал руками как ветряная мельница. — Поворот! Крутой! «Чертов Локоть»! Мель справа!

Я похолодел.

Я знал этот поворот. «Чертов Локоть». Река здесь делала резкий зигзаг, огибая намытую веками песчаную косу, утыканную корягами-топляками. Течение в этом месте сбивалось, образуя водовороты, а фарватер сужался до ширины деревенской улицы.

На весельной лодке этот поворот проходили осторожно, табаня веслами. Мы же неслись на него как паровоз, у которого отказали тормоза.

— Лево руля! — скомандовал я, наваливаясь на румпель всем весом. — Анфим, дави!

Мы положили руль на борт.

Но ничего не произошло.

Точнее, произошло, но слишком медленно. Баржа — это не лодка. Это инертный кирпич весом в пятнадцать тонн. Она продолжала лететь вперед по инерции, не желая поворачивать. Силы руля не хватало, чтобы сбить этот импульс.

Нос судна, окованный железом, упрямо смотрел прямо на песчаную косу, где из воды торчали черные, скрюченные корни огромного топляка.

— Не поворачивает! — заорал Анфим, глядя на приближающийся берег расширенными от ужаса глазами. — Несет! Мирон, разобьемся!

Расстояние сокращалось пугающе быстро. Пятьдесят метров. Сорок.

Я понял, что мы не впишемся. Руль на такой скорости и с такой массой — просто палка в воде. Нам нужна была другая сила.

В голове мелькнула схема привода нашей машины. У нас не было дифференциала, как в машине. Оба колеса сидели на одном валу жестко и вращались с одинаковой скоростью. Это давало отличную тягу на прямой, но делало баржу «дубовой» в поворотах.

Но… у нас были муфты!

Грубые, кулачковые чугунные муфты, которые позволяли отключить колесо от вала вручную. Это было предусмотрено для ремонта или для хода под парусом (которого у нас не было). Отключать их под нагрузкой было безумием — можно срезать кулачки, сломать вал, покалечить механика.

Но выбора не было.

— Кузьма! — я бросил румпель и сунул голову в люк, рискуя получить ожог паром. — Выбивай правую муфту! Быстро!

Внизу на секунду повисла тишина. Кузьма, видимо, не поверил ушам.

— Среже… — начал было он.

— БЕЙ!!! — заорал я так, что, наверное, слышали рыбы на дне. — Разобьемся! Выбивай правую!

Я услышал лязг металла, удар молотка и отборный, виртуозный мат.

БАМ!

Звук был такой, словно в трюме выстрелила пушка.

Баржа вздрогнула.

Правое колесо, отключенное от вала, мгновенно потеряло тягу. Оно начало вращаться свободно, увлекаемое потоком воды, беспомощно шлепая лопастями. Левое же продолжало грести с прежней, яростной силой, получая теперь всю энергию пара.

Разворачивающий момент был чудовищным. Это был танковый разворот на воде.

Баржу дернуло влево так резко, что я упал на колени, больно ударившись о доски. Анфим полетел кубарем к борту. Корма пошла заносом, как у гоночного болида на льду. Вода за левым бортом вздыбилась стеной, захлестывая на палубу.

— Держись!!! — заорал я команде.

Мы вписывались.

Нос баржи, описав дугу, прошел в метре от торчащей коряги. Я видел, как черное дерево, похожее на скрюченный палец мертвеца, мелькнуло у самого борта, готовое распороть нам обшивку. Я видел песок на дне — так мелко там было.

— Прошли! — взвизгнул Никифор.

Но радоваться было рано. Теперь нас несло боком на другой берег.

— Включай! — крикнул я в люк, поднимаясь на ноги. — Включай обратно, Кузьма! Выравнивай!

Внизу снова раздался лязг, грохот и скрежет металла о металл. Кузьма, рискуя руками, пытался загнать вращающуюся муфту обратно в пазы. Это требовало нечеловеческой реакции и смелости.

ХРРРР-КЛАЦ! БАХ!

Удар по трансмиссии был страшным. Вал скрипнул, дерево корпуса застонало, но железо выдержало. Правое колесо снова включилось в работу, вгрызаясь в воду.

Тяга выровнялась. Баржа перестала вращаться и, рыскнув носом, встала на курс.

Мы прошли «Чертов Локоть».

Я поднялся, отряхивая колени. Руки дрожали мелкой дрожью, и я никак не мог их унять. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь звоном в ушах.

Серапион, стоявший у борта и вцепившийся в ванты так, что костяшки пальцев побелели, был бледен как полотно. Он смотрел на меня круглыми глазами.

— Ты… ты видел? — прошептал он, когда я подошел. — Она ж как живая прыгнула. Как щука в воде. Я думал — всё, конец, щепки одни останутся.

— Видел, — выдохнул я, вытирая пот со лба. — Управляемость — дерьмо, Серапион. Руля не слушается на скорости. Инерция слишком большая. Придется рулить двигателем.

— Это как? — не понял он.

— Как сейчас. Отключать колеса. Танцевать на воде.

Я подошел к люку. Из него валил пар, но теперь он казался мне не страшным, а родным.

— Кузьма! Живой?

Из люка показалась черная, мокрая, перепачканная смазкой голова механика. Очки съехали на нос, на щеке кровоточила свежая ссадина.

— Зуб на шестерне скололо! — пожаловался он первым делом, но в голосе звенела гордость. — Но муфта цела! Кулачки выдержали! Ты, Мирон, в следующий раз хоть за секунду предупреждай. Я чуть ломом по лбу не получил, когда ее выбило отдачей. Руки до сих пор трясутся.

— Прости, брат. Не было секунды. Зато не сели. Теперь знаем: поворачивать на этой дуре только на малом ходу. Или с муфтами, если жить надоело.

— А нам надоело? — усмехнулся Кузьма, вытирая кровь со щеки.

— Нам — нет. А вот Авинову скоро надоест.

Мы вышли на прямой, широкий участок реки.

Солнце окончательно село за лесом. Небо окрасилось в глубокий фиолетовый цвет, переходящий в черноту. На воде заиграли первые блики звезд. Река стала черной, маслянистой, таинственной. Искры из нашей трубы, вылетая в темноту, выглядели теперь как праздничный фейерверк, оставляя огненные трассы в воздухе.

Я стоял на корме и слушал машину.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ.

Ритм был ровным. Уверенным. Зверь успокоился после бешеной скачки и теперь просто тянул лямку.

Я чувствовал, как меня отпускает липкий страх. Мы плывем. Мы не просто плывем — мы управляем этой махиной. Пусть грубо, пусть рискованно, на грани фола, но управляем. Мы оседлали дракона.

— Серапион! — подозвал я десятника. — Собери людей. Пусть привыкают. Скажи им — это не телега и не ладья. Тут тормозов нет. И инерция такая, что если врежемся — разнесет всё.

— А как тормозить будем? — резонно спросил он, глядя на темную воду. — Если вдруг перед носом кто выскочит? Или опять мель?

Я усмехнулся. Вопрос был правильный.

— Паром, Серапион. Против шерсти. Реверсом.

— Чего? — не понял он слова. — Задом наперед?

— Именно. Против хода машины. Сейчас увидишь.

— Сейчас? — он насторожился.

— Да. Нам нужно проверить экстренную остановку. В бою нам придется маневрировать среди вражеских судов, уворачиваться от брандеров. Если мы не сможем быстро остановиться — мы станем просто неуправляемым снарядом, который разобьется о первое же препятствие.

Я наклонился к трубе.

— Приготовиться к остановке! Кузьма! Стоп машина! Готовь реверс! Полный назад по моей команде!

Ритм ЧУХ-ЧУХ затих. Осталось только шипение и плеск воды.

Мы продолжали нестись по течению. Машина встала, но баржа этого «не заметила». Инерция была огромной. Мы шли ходом, и берег продолжал мелькать с той же скоростью.

— Видишь? — показал я Серапиону. — Колеса стоят, а мы летим. Если сейчас препятствие — нам конец.

— И что делать?

— Драться с водой. Кузьма! ЗАДНИЙ ХОД! ПОЛНЫЙ!

Внизу лязгнуло. Механик перекинул эксцентрик. Открыл пар.

ЧУХ!

Колеса дернулись и начали вращаться в обратную сторону.

Эффект был потрясающим.

Вода за кормой, которая только что успокоилась, вдруг вскипела. Лопасти били против потока, против движения судна. Они грызли воду, пытаясь оттолкнуть реку назад.

Баржа задрожала так, что у меня клацнули зубы. Вибрация была такой силы, что казалось, сейчас доски обшивки разойдутся по швам, а гвозди вылезут наружу. Корпус стонал.

— Держись! — крикнул я, хватаясь за леер.

Скорость начала падать. Медленно, неохотно, как будто кто-то огромный схватил нас за хвост. Бурун пены, поднятый колесами, догнал корму и ударил в транец, обдав нас холодными брызгами.

Баржа клевала носом, зарываясь в воду, сопротивляясь своей собственной массе.

— Стоим! — крикнул Никифор с носа через минуту этой бешеной тряски. — Относительно берега — почти стоим! Но течение тащит!

Мы зависли посреди реки. Колеса гребли назад, уравновешивая течение и остатки инерции. Машина ревела, борясь с природой.

— Отлично, — сказал я, вытирая мокрое от брызг лицо. — Работает. Тормозной путь — метров двести. Много, но лучше, чем ничего.

— Стоп машина! — скомандовал я.

Колеса встали.

Я посмотрел на команду. Они стояли мокрые, ошалевшие от грохота и тряски, но в их глазах я видел то, что мне было нужно. Уверенность. Они поняли, что этот Зверь — не просто шумная бочка с кипятком. Это инструмент. Мощный, опасный, но послушный, если знать, как с ним обращаться.

— Разворачиваемся, — сказал я тихо, глядя на звезды.

— Куда? — не понял Анфим, выжимая мокрую шапку. — Мы же вниз идем. В Малый Яр.

— Нет, — покачал я головой. — Мы идем на войну. А перед войной нужно проверить главное. Сможем ли мы вернуться, если придется отступать. Сможем ли мы идти против течения долго и быстро.

Я положил руку на румпель, ощущая приятную вибрацию дерева.

— Мы сейчас развернемся и пойдем вверх. Против струи. На полной мощности. Я хочу знать предел скорости.

— Кузьма! — скомандовал я в трубу. — Левая муфта — вон! Правая — полный вперед! Разворот на месте!

Баржа, послушная моей воле и пару, начала медленно, величаво разворачиваться носом к течению, поднимая волну, которая смывала грязь и страх с наших сапог.

Мы готовились бросить вызов самой Реке. И я знал — она примет этот вызов.

Глава 5

— Левая муфта — вон! — заорал я, перекрывая шум воды и свист пара. — Правая — полный вперед! Разворот через левый борт!

Внизу, в чреве трюма, раздался лязг, от которого у меня заныли зубы. Кузьма, орудуя кувалдой и ломом, выбил кулачковую муфту левого колеса.

Баржа вздрогнула, как раненый зверь, получивший удар под дых.

Левое колесо, лишившись жесткой связи с валом, мгновенно остановилось, превратившись в огромный тормоз. Лопасти, зарывшиеся в воду, создали чудовищное сопротивление. Правое же колесо, получив всю ярость пара, вгрызлось в поток с удвоенной силой.

Нас закрутило.

Корма, толкаемая одним колесом, пошла в занос. Нос, увлекаемый течением, пошел в другую сторону. Баржа крутилась волчком, поднимая волну, которая захлестывала на палубу, смывая угольную пыль и сбивая людей с ног.

— Держись! — орал я, вцепившись в леер так, что побелели костяшки. — Сейчас тряхнет!

Мир вокруг завертелся. Берег, лес, вода — все смешалось в темную, смазанную карусель. Деревянный корпус стонал, шпангоуты трещали, гвозди скрипели в пазах. Казалось, баржа сейчас просто развалится под действием скручивающих сил, рассыплется на доски, как карточный домик.

Но она выдержала. Мы строили её на совесть, не жалея железа на скобы.

Когда нос, окованный железом, наконец посмотрел вверх по реке, в сторону Малого Яра, строго против черной, маслянистой струи течения, я скомандовал:

— Включай левую! Синхронизируй! Полный вперед! Оба борта!

Лязг муфты прозвучал как выстрел пушки. Удар по трансмиссии был таким, что вал, казалось, сейчас скрутится в штопор. Но старые оси телег, из которых мы его ковали, оказались крепче, чем я думал.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм машины изменился мгновенно.

Если раньше, идя по течению, Зверь работал весело, с перестуком, проглатывая обороты, то теперь звук стал тяжелым, низким, натужным. Машине больше не помогала река. Теперь она боролась с ней. Это была честная, грубая драка: энергия сжатого пара против гравитации и массы воды.

Я стоял у борта, глядя на темнеющий берег. Ветер бил в лицо, но теперь это был ветер, рожденный нашей скоростью.

Это был момент истины.

Вся наша затея, весь этот месяц голода и бессонных ночей, сводился к одной простой задаче. Сможем ли мы идти против течения быстрее, чем идет пешеход?

Если мы будем стоять на месте относительно берега — значит, наша скорость равна скорости течения (около пяти километров в час). Это провал. Мы станем легкой, неподвижной мишенью для лучников и катапульт, огромной «уткой», которую расстреляют с берега.

Если нас понесет назад — это катастрофа. Значит, машина слабее реки. Значит, физика победила инженерию.

Но если берег поплывет назад…

Я выбрал приметную сосну на высоком яру — кривую, с раздвоенной верхушкой, похожую на вилку, чернеющую на фоне догорающего заката.

— Ну… — шептал я, не отрывая взгляда от дерева. — Давай, родимая… Не подведи…

Секунда. Сосна напротив меня. Вода бурлит за бортом, пена летит клочьями, колеса молотят реку, но сосна стоит. Мы стоим. Паритет сил.

Две секунды. Сосна все еще напротив. Сердце упало куда-то в пятки. Не тянет? Неужели всё зря?

Три секунды.

Сосна медленно, неохотно, дюйм за дюймом, поползла вперед. К корме.

— Идем! — выдохнул я, не веря своим глазам. — Идем, мать вашу!

— Идем! — заорал Никифор с носа, размахивая шапкой, чуть не свалившись за борт от радости. — Мирон, мы идем против воды! Берег едет!

Скорость была небольшой. Километра три или четыре в час относительно земли. Пешеход на берегу обогнал бы нас быстрым шагом. Но это была победа. Мы победили природу. Мы шли туда, куда хотели мы, а не туда, куда несла вода. Мы сломали правило, по которому жили речники тысячи лет: «против воды — только бурлаки или ветер».

Бурлаков не было. Ветра не было. Был только уголь.

— Кузьма! — я сунул голову в дымящий люк. Жар ударил в лицо как из печки. — Что с давлением?

— Четыре очка! — крикнул он снизу. Лицо его блестело от пота, очки съехали на кончик носа. — Держу! Но уголь жрет как не в себя! Топка красная, колосники сейчас потекут!

— Дай мне максимум! — крикнул я, чувствуя, как азарт вытесняет страх. — Я хочу знать наш предел! Открой сифон! Форсируй тягу!

— Лопнем, Мирон! Трубы прогорят! У нас нет пламегасителей!

— Открывай! Нам нужно знать, на что мы способны в бою! Сейчас или никогда!

Кузьма перекрестился размашисто, грязной пятерней, и дернул рычаг сифона — устройства, подающего струю отработанного пара прямо в дымоход для создания искусственной тяги.

Звук выхлопа стал оглушительным.

ФУХ-ФУХ-ФУХ!

Искры из трубы полетели сплошным вулканическим столбом, освещая палубу багровым, зловещим светом. Казалось, мы плывем на извергающемся вулкане. Колеса взбили воду в такую пену, что корма скрылась в белом облаке.

Баржа заметно ускорилась. Сосна на берегу поплыла назад быстрее. Теперь мы шли со скоростью хорошего бегуна трусцой.

— Никифор! — крикнул я сквозь грохот. — Лаг! Замеряй скорость! Цифры мне нужны!

Никифор бросил за борт с носа деревянную чурку, привязанную к веревке с узлами, завязанными через каждые полторы сажени. Это был лаг — наш примитивный спидометр. Чурка упала в воду и поплыла назад. Никифор перебирал веревку, считая узлы, проходящие через его руку за время, пока песок сыпался в маленьких песочных часах (мой трофей с купеческой ладьи, который я берег как зеницу ока).

— Узел! — орал он, глядя на веревку. — Два! Три! Четыре! Четыре с половиной узла!

Я быстро посчитал в уме, переводя морские единицы в понятные величины.

Четыре с половиной узла относительно воды. Нет, стоп. Лаг меряет скорость относительно воды. Течение здесь сильное — около двух с половиной узлов. Значит, наша путевая скорость против течения — два узла. А собственная скорость судна — почти семь узлов! Тринадцать километров в час.

Для грузовой баржи с плоским дном и обводами кирпича — это фантастика. Ни одна гребная галера, ни один струг не могли держать такую скорость против течения дольше пары минут — гребцы просто сдохнут, порвут жилы. А мы могли идти так часами. Пока в трюме есть хоть горсть угля.

— Есть запас! — крикнул я сам себе. — Мы быстрее любого гребца!

Я прошел по палубе, проверяя крепеж.

Вибрация на полном ходу была страшной. Мелкие гвозди вылезали из досок настила, словно черви после дождя. Ведро с водой, забытое у рубки, поползло по настилу само по себе, стуча дужкой, и опрокинулось. Ванты звенели, как натянутые струны.

«Надо будет перетянуть весь крепеж, когда вернемся, — отметил я про себя, чувствуя, как дрожь отдается в позвоночнике. — Иначе рассыплемся по дороге на составные части. Эта баржа не создана для такой тряски».

Вдруг звук машины изменился.

Сквозь ровный грохот и шипение пара пробился посторонний, ритмичный стук.

ТУК-ТУК-ТУК.

Он шел снизу, из глубины трюма. Глухой, тяжелый, металлический. И с каждым оборотом колеса он становился громче, настойчивее.

Я замер. Инженерное чутье, отточенное годами работы с механизмами, завопило об опасности.

Я бросился к люку.

— Кузьма! Стук!

— Слышу! — голос механика был полон паники. — Дым идет! Правый коренной горит!

Я скатился вниз по трапу, перепрыгивая через ступеньки, чуть не сломав ноги.

В нос ударил резкий, тошнотворный запах горелого сала и каленого металла. В трюме стоял сизый дым, но он шел не из топки. Он шел от правого подшипника главного вала — массивной чугунной опоры, в которой вращалась стальная ось колеса.

Это была критическая точка. Самый нагруженный узел. Вся масса колеса, все удары лопастей о воду передавались сюда.

Смазка кипела. Жир пузырился и чернел прямо на глазах, превращаясь в корку нагара.

— Баббит течет⁈ — заорал я, чувствуя, как холодок страха ползет по спине.

Если расплавится вкладыш подшипника — вал просядет, его перекосит. На таких оборотах его просто свернет в штопор инерцией маховика. Машину разнесет в клочья, а нас посечет осколками, как шрапнелью.

Кузьма плеснул на подшипник водой из ковша.

ПШШШ!

Облако едкого пара ударило в потолок. Вода мгновенно испарилась, не успев охладить металл. Чугун зашипел.

— Не баббит! — кашляя, крикнул Кузьма. — Вкладыш бронзовый! Просто перегрев! Масла не хватает, выдавливает давлением! Зазоры маленькие оставили!

— Охлаждай! Водой поливай!

— Нельзя водой! — заорал он в ответ, закрывая подшипник собой. — Чугун лопнет от перепада! Треснет обойма — вал вылетит! Ты что, забыл⁈

Он был прав. Лить холодную воду на раскаленный докрасна чугун — верный способ угробить машину мгновенно. Термошок разорвет металл.

— Масло! — принял я решение. — Лей масло! Прямо потоком! Организуй протоку!

— Жалко! — машинально вякнул Кузьма. Конопляное масло в блокаде было на вес золота. Его можно было есть.

— Жизнь жальче! Лей, дурак!

Кузьма схватил банку с драгоценным маслом и начал лить густую желтую жидкость прямо на дымящийся узел.

Масло вспыхнуло.

Огонь лизнул вал, но Кузьма сбил пламя мокрой тряпкой и продолжил лить. Дым стал гуще, вонь — невыносимой, глаза слезились. Но звук изменился. Стук стал мягче, глуше. Масло, испаряясь, отводило тепло, создавая пленку между трущимися поверхностями.

— Сбавляй ход! — скомандовал я, видя, что кризис миновал, но угроза осталась. — Нельзя гнать на пределе. Подшипники еще не притерлись. Зеркало не набили.

Кузьма прикрыл вентиль. Ритм замедлился. Стук исчез, сменившись привычным гулом.

— Пронесло… — выдохнул механик, сползая по стенке. Он дрожал. Вытирая сажу со лба, он оставил кровавый след от ссадины. — Бронза выдержала. Но вкладыш придется шабрить по новой. Задрало, поди.

— Дойдем до базы — посмотрим, — сказал я, проверяя температуру корпуса рукой. Горячо, но терпимо. — Главное — не заклинило. Мы узнали предел, Кузьма. Больше так гнать не будем, пока не притрется.

— А в бою? — спросил он, глядя на меня снизу вверх.

— А в бою — сгорим, так сгорим. Там уже не до подшипников будет.

Мы шли вверх по реке еще полчаса на среднем ходу.

Я использовал это время, чтобы проверить всё, что мог. Я лазил по барже как паук, щупая, слушая, нюхая.

Как ведет себя корпус на волне? Нормально, жесткость достаточная, диагональные связи, которые мы врезали на прошлой неделе, держат геометрию. Щелей нет.

Как работает дымоход? Тяга отличная, но искрогаситель нужен обязательно. Искры летят слишком далеко. Если мы когда-нибудь решим поставить вспомогательный парус или накроем палубу тентом — мы спалим сами себя.

Как чувствует себя команда?

Я поднялся на палубу.

Команда чувствовала себя победителями.

Они ходили по палубе с гордо поднятыми головами. Серапион, Анфим, простые рыбаки, которые еще вчера боялись подойти к машине — теперь они смотрели на берег, который мы преодолевали силой огня, и видели в этом не колдовство, а свою силу. Они причастились к тайне. Теперь они были не просто беглецами, загнанными в лес. Они были экипажем «Зверя».

Темнота сгустилась окончательно. Небо стало черным бархатом, усыпанным звездами, яркими и холодными, какие бывают только в августе. Млечный Путь пересекал реку. Вода превратилась в черное зеркало, в котором отражались искры из нашей трубы.

Мы были огненным драконом, плывущим в ночи.

— Разворачиваемся, — сказал я Анфиму, который не отходил от руля. — Хватит жечь уголь. Испытания закончены. Мы знаем, что можем.

— Домой? — спросил он с надеждой.

— На базу. Домом это место назвать сложно. Дом надо еще отвоевать.

Мы развернулись, помогая себе течением, и пошли вниз, к Малому Яру. Теперь мы шли быстро, помогая машине рекой. Скорость была пугающей — деревья мелькали как забор.

На подходе к нашему лагерю я увидел огни костров. Там не спали. Ждали нас. Весь берег был усеян точками света.

— Кузьма! — крикнул я в люк. — Дай гудок! Пусть знают, кто идет! Пусть боятся и радуются!

У нас был гудок — простой медный рожок, снятый со старого охотничьего рога и припаянный к паропроводу через кран. Я мечтал об этом моменте с самого начала постройки.

Кузьма дернул цепочку.

ТУУУУУУУУУУ!

Звук разорвал ночную тишину.

Это был не жалкий звук рожка пастуха. Это был низкий, мощный, вибрирующий бас парохода. Он разнесся над водой, ударился о лес, вернулся многократным эхом. Это был голос индустриальной эпохи, заявляющий свои права на этот мир. Звук, которого эта река не слышала никогда.

На берегу замелькали факелы. Люди выбегали к воде. Я слышал крики, даже сквозь шум колес.

— Едут! Вернулись! Живые! Зверь ревет!

Когда мы швартовались, тыкаясь носом в мягкий грунт берега (нормального причала для такой махины у нас не было, пришлось биться в глину), нас встречали как космонавтов, вернувшихся с орбиты.

Женщины плакали, закрывая лица платками. Мужики орали «Ура!», лезли в воду, чтобы помочь завести канаты. Дети прыгали и тыкали пальцами в дымящую трубу.

Я сошел на берег по шатким сходням. Ноги гудели от вибрации, земля под сапогами казалась странно неподвижной, мертвой. В ушах все еще стоял ритмичный перестук машины: чух-чух-чух…

Ко мне подошел Егорка. Мой названый брат. Он держал факел, и в свете огня я видел, как блестят его глаза. Он смотрел на дымящего монстра за моей спиной с немым восхищением и страхом.

— Ты сделал это, Мирон, — сказал он тихо. — Он живой. Он кричит. Я слышал его за три версты.

— Мы сделали, — поправил я, кладя тяжелую руку ему на плечо. — Но это только начало. Самое трудное впереди.

Я повернулся к Серапиону, который спускался по трапу следом, шатаясь от усталости, но с широкой, безумной улыбкой на черном от сажи лице.

— Не расслабляться! — гаркнул я, прерывая всеобщее ликование. — Праздновать будем потом! Когда вернемся с победой! Серапион, собери десятников! Живо!

Люди притихли. Улыбки сползли с лиц. Война никуда не делась.

— Машина исправна, — доложил я, глядя на собравшихся командиров. — Ход есть. Скорость — выше, чем у любого струга. Управляемость… паршивая, но мы приноровились. Мы готовы.

— Когда выходим? — спросил Серапион, становясь серьезным. Он вытер руки о штаны, оставляя масляные полосы.

Я посмотрел на восток, где через несколько часов должен был заняться рассвет семнадцатого дня. Семнадцатого дня голода и блокады.

— Грузите остатки угля, — скомандовал я. — Всю провизию, что есть. Сухари, солонину, воду в бочки. Оружие — в пирамиды на палубе, под рукой. Точите топоры. Проверьте тетивы на луках — чтобы не отсырели. Щиты обейте войлоком и намочите — будут стрелы зажигательные.

— Прямо сейчас? — удивился кто-то из толпы. — Ночь же. Люди устали. Дайте хоть поспать чуток.

— Авинов тоже думает, что мы спим, — усмехнулся я жесткой, недоброй улыбкой. — Или что мы сдохли с голоду. Мы используем это. Мы выйдем на рассвете, с первыми лучами. Когда туман еще лежит на воде. Мы пройдем полпути, пока они будут протирать глаза.

Я достал из кармана карту, нарисованную углем на куске бересты. Развернул её на плоском камне. Ткнул черным от сажи пальцем в изгиб реки, помеченный жирным крестиком.

— Мы идем сюда. Долгий Плес.

По толпе прошел шепот. Все знали это место.

— Там стоит цепь, — сказал кто-то.

— Там стоят три струга с наемниками Варяга, — подтвердил я. — Они думают, что они охотники. Что они заперли мышей в норе.

Я обвел взглядом свою команду. Грязные, худые, злые. В обнотках. Но верные. И теперь — вооруженные технологией.

— Завтра мы покажем им, кто здесь настоящая добыча. Мы не будем останавливаться. Мы не будем вести переговоры. Мы пройдем сквозь них.

— А если цепь не порвется, Мирон? — тихо спросил Гаврила-плотник. — Железо оно крепкое.

Я посмотрел на дымящую трубу за спиной. На окованный железом нос-таран, на котором еще висели клочья тины с вырванного дуба.

— Порвется, — сказал я твердо. — Или мы умрем, пытаясь. Но назад мы не повернем.

— Все на погрузку! — заорал Серапион, подхватывая мой настрой. — Шевелись, православные! Уголь сам себя не закидает! Кто хочет завтра жрать авиновский хлеб — работай сегодня!

Лагерь закипел.

Я отошел в сторону, к воде. Умыл лицо ледяной речной водой, смывая копоть, пот и усталость. Вода обожгла кожу, привела мысли в порядок.

Завтра все решится. Все мои планы, все чертежи, все бессонные ночи. Завтра они столкнутся с реальностью. С железом, кровью и смертью.

Я был готов.

И Зверь был готов. Он стоял у берега, тихо шипя паром через неплотности клапанов, и, казалось, ждал крови.

Глава 6

Ночь перед рассветом семнадцатого дня блокады выдалась такой тихой, что звенело в ушах.

Река словно вымерла. Ни всплеска рыбы, ни крика ночной птицы. Только тяжелое, влажное дыхание тумана, который сползал с низин, укутывая воду в плотный молочный саван. И в этой ватной тишине, у глинистого берега, дышало чудовище.

Я не спал. Спать было невозможно. Адреналин, смешанный с липким, холодным страхом ответственности, гулял по крови, заставляя сердце сбиваться с ритма. Я сидел на корточках возле топки, в самом низу, глядя на тлеющие угли через щель поддувала. Мы держали давление на минимуме — полторы атмосферы, просто чтобы вода оставалась горячей, готовой в любой момент превратиться в рабочую силу.

Кузьма, мой верный механик, дремал тут же, привалившись спиной к теплому, обмазанному глиной боку котла. Даже во сне он не выпускал из рук масленку. Его лицо, исчерченное дорожками пота на саже, дергалось. Ему снилась машина. Или то, что будет, если она подведет.

Я поднялся по трапу и вышел на палубу.

Сырой холод тут же забрался под рубаху, но я этого почти не заметил. Мои мысли были заняты другим. Я прокручивал в голове схему предстоящего боя, как шахматную партию, где вместо фигур — тонны дерева, железа и живой плоти.

Задача казалась простой только на бумаге: разогнаться, ударить, порвать. Но как инженер я знал — дьявол кроется в деталях.

Угол атаки. Если ударим слишком остро — цепь соскользнет и не лопнет, а мы потеряем инерцию. Если ударим под прямым углом — удар может быть такой силы, что лопнут не звенья цепи, а шпангоуты нашей баржи, и мы пойдем на дно вместе с врагом.

А еще машина. Выдержит ли главный вал резкую остановку колес при ударе? Не срежет ли шпонки на кривошипах? Не лопнут ли паропроводы от гидроудара, когда баржа врежется в препятствие?

Слишком много «если».

— Не спится, Мирон Игнатьич?

Из тумана вынырнула фигура Серапиона. Десятник проверял посты. Он был в полной боевой выкладке: старый, но начищенный до блеска кольчужный доспех, шлем-шишак на сгибе локтя, тяжелый топор за поясом.

— Не спится, — кивнул я. — Людей проверил?

— Готовы, — Серапион подошел к борту, вглядываясь в серую мглу. — Боятся, конечно. Кто говорит — сгорим заживо, кто — утонем. Но назад никто не просится. Голод — он, знаешь ли, храбрости добавляет. Когда кишки к хребту прилипают, умирать не так страшно. Лишь бы быстро.

— Быстро не обещаю, — буркнул я. — Но громко будет точно.

— Это хорошо, — серьезно кивнул десятник. — Громко — это хорошо. Авиновские наемники привыкли к тихой резне. К стреле из кустов. А к грохоту они не привыкшие. Испуг — он половина победы.

Я посмотрел на нос баржи. Там, укрытый брезентом, лежал наш главный аргумент. Таран.

Мы не просто оковали нос железом. Мы превратили его в клиновидный молот. Под обшивкой я велел заложить дополнительные дубовые бревна, создав жесткий силовой треугольник, упирающийся в кильсон. Вся энергия удара должна была уйти в этот узел, распределиться по корпусу, не ломая его. Это была конструкция ледокола, адаптированная для средневековой войны.

— Поднимай людей, — сказал я, глядя на восток. Небо там, за стеной леса, начало наливаться едва заметной синевой. — Через час рассвет. Туман продержится еще часа два, пока солнце не прогреет воздух. Это наше время.

— Добро, — Серапион надел шлем. Лицо его стало жестким, каменным. — С Богом, Мирон.

— С физикой, Серапион. С физикой.

Запуск прошел в пугающей тишине.

Обычно мы шумели. Лязгали заслонками, перекрикивались, Кузьма материл горячие гайки. Но сейчас каждый звук казался выстрелом.

Кузьма, проснувшийся мгновенно, работал как призрак. Он открывал поддувало плавно, чтобы не скрипнула петля. Уголь закладывал руками (в толстых рукавицах), а не лопатой, чтобы не звякнуть о металл топки.

Огонь, получив свежую порцию пищи, загудел.

— Тихо, — шептал я в люк, глядя на манометр. — Не давай реветь. Тягу на минимум. Нам нужно поднять давление, но не выдать себя дымом раньше времени.

Мы использовали «бездымный» режим, который я изобрел накануне. Суть была проста: перед боем мы заложили в топку слой древесного угля — он горит жарко, но почти без дыма, в отличие от недожженного березового, который мы использовали на испытаниях. Это давало нам шанс подойти незамеченными на расстояние прямого выстрела.

Стрелка манометра медленно, лениво поползла вверх.

Две атмосферы. Две с половиной.

Вода в котлах кипела, но мы не стравливали пар через клапан. Мы копили его, зажав пружину клапана дополнительным клином. Это было смертельно опасно — котлы превращались в бомбы замедленного действия, но характерный свист клапана выдал бы нас за версту. Я смотрел на подрагивающую стрелку и молился прочности старой меди.

— Отваливаем, — скомандовал я шепотом в переговорную трубу, которая теперь вела в рубку к Анфиму.

Швартовы отдали без всплеска.

— Самый малый, — показал я Кузьме на пальцах.

Он чуть приоткрыл главный вентиль. Пар сипнул в цилиндры.

ЧУХ…

Пауза. Баржа качнулась, скрипнув уключинами.

ЧУХ…

Колеса сделали оборот. Лопасти вошли в воду мягко, почти беззвучно. Мы медленно, как огромная черная рептилия, отползли от берега и растворились в тумане.

Мир исчез.

Осталась только серая пелена вокруг, влажные доски палубы под ногами и ритмичное, глухое сердцебиение машины где-то внизу.

Видимость — метров двадцать, не больше. Я стоял в рубке, вцепившись в поручень, и до боли в глазах всматривался в муть перед носом. Навигация в таких условиях — это рулетка. Одно неверное движение руля — и мы вылетим на мель, сядем брюхом на песок, и тогда нас расстреляют как в тире.

Спасало знание реки. Я изучил лоцию (точнее, то, что мне нарисовали местные рыбаки на бересте) до дыр.

— Левее держи, — шептал я Анфиму, стоявшему рядом с побелевшим лицом. — Тут коса должна быть подводная. Слушай воду. Если зашумит перекат — крути право на борт, не жди команды.

— Слушаю, Мирон, — сипел рулевой. — Только кроме сердца своего ничего не слышу. Грохочет, зараза, громче машины.

Мы шли так минут двадцать. Время растянулось в бесконечную резину. Каждая секунда ожидания удара о дно или окрика дозорного выматывала больше, чем день работы с кувалдой. Люди на палубе сидели, вжавшись в доски, укрывшись щитами, боясь дышать.

По моим расчетам, мы подходили к «горлу» Долгого Плеса.

Здесь река сужалась, зажатая каменистыми грядами. Течение ускорялось. Именно здесь они и поставили заслон.

— Запах, — вдруг сказал Никифор, лежавший на крыше рубки впередсмотрящим. — Дымком тянет. Не нашим.

Я принюхался. В сыром, холодном воздухе действительно витал слабый, едва уловимый запах горящей смолы. Факелы.

— Близко, — констатировал я, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику. — Кузьма! Готовность номер один. Руку на сифон. Как гаркну — открывай на полную. Плевать на котлы.

— Готов, — донеслось глухое из трюма.

Вдруг туман перед нами дрогнул.

Сначала появилось неясное, размытое пятно света. Желтое, мутное, как больной глаз. Оно висело в воздухе метрах в трех над водой.

Факел на мачте.

А потом проступили очертания.

Они стояли треугольником, перекрывая фарватер.

Два тяжелых грузовых струга, переоборудованных в плавучие крепости, были пришвартованы у самых берегов, упираясь бортами в грунт. Их палубы были закрыты дощатыми щитами, из-за которых торчали головы лучников. А между ними, ровно посередине реки, стоял третий корабль.

Флагман. Более высокий, с боевой башней на корме.

И между ними, провисая черной змеей над черной водой, тянулась Цепь.

Я видел её звенья — толстые, кованые, каждое с кулак размером. Это была не просто цепь, это было произведение кузнечного искусства, созданное, чтобы останавливать торговые караваны. Она уходила в воду, но её вес держали специальные поплавки — пустые бочки.

Мы вышли из тумана метрах в ста пятидесяти от них.

— Тревога!!! — истошный вопль дозорного на центральном струге разорвал тишину. — Ладья по курсу! Без паруса!

В то же мгновение на палубах врага началось движение. Замелькали тени, зазвучали команды, зазвенело оружие. Они нас увидели.

Скрываться больше не было смысла. Пришло время грубой силы.

— ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД! — заорал я в трубу, срывая голос. — СИФОН! ДАВАЙ ОГОНЬ, КУЗЬМА! ЖГИ ВСЁ!

Внизу, в чреве баржи, разверзся ад.

Кузьма рванул рычаг сифона на себя до упора. Струя отработанного пара с диким воем устремилась в дымоход. Тяга подпрыгнула мгновенно. Пламя в топке, получив кислородный удар, взревело, меняя цвет с красного на ослепительно-белый.

Давление скакнуло, срывая предохранительный клин. Клапан заверещал, выпуская излишки пара.

Баржа вздрогнула, как будто её пнули под зад гигантским сапогом.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм машины стал бешеным. Колеса, до этого работавшие вполсилы, вгрызлись в воду, поднимая за кормой вал пены высотой в человеческий рост. Из трубы, пробивая туман, вырвался столб черного дыма пополам с искрами.

— Анфим! — орал я, перекрывая рев машины и свист пара. — Курс на центрального! Бей в стык борта и кормы! Там самое слабое место!

— Вижу! — орал рулевой, наваливаясь на румпель всем телом.

Расстояние сокращалось пугающе быстро. Сто метров. Восемьдесят.

Я видел, как на палубе вражеского струга началась паника. Они не понимали, что происходит. На них неслась гора черного дерева, окутанная облаками пара и дыма, извергающая огонь, гремящая железом. Это было зрелище не для слабонервных. Это был техногенный кошмар, ворвавшийся в их уютное средневековье.

— Стреляют! — крикнул Никифор и скатился с крыши рубки на палубу, закрывая голову руками.

Дзинь! Дзинь! Тук!

Стрелы застучали по обшивке. Одна, с горящей паклей на конце, ударилась о железную оковку рубки и отскочила, шипя, в воду. Вторая вонзилась в мачту в сантиметре от моей головы.

— Всем укрыться! — скомандовал я, пригибаясь за бруствер из мешков с песком. — Щиты!

Мои люди на палубе подняли щиты, обитые мокрым войлоком. Стрелы стучали по ним дождем.

Но они не могли остановить пятнадцать тонн инерции.

Пятьдесят метров.

Я видел лицо командира наемников. Рыжий, бородатый варяг в блестящем панцире. Он стоял на кормовой башне и орал что-то своим людям, указывая на якорный канат. Он понял! Он понял, что надо делать!

— Рубят якорь! — крикнул я. — Хотят уйти с курса!

Если они успеют обрубить канат, течение снесет их, и мы промахнемся. Ударим в пустоту, а цепь останется целой, просто провиснет, а потом поймает нас за корму и развернет.

— Поздно, — прошептал я, глядя на воду, бурлящую под нашим форштевнем. — Поздно, рыжий. Физика против тебя.

Даже если они перерубят канат прямо сейчас, струг не успеет набрать скорость. Он слишком тяжелый.

— ГУДОК! — скомандовал я. — ГЛУШИ ИХ!

Кузьма дернул цепочку.

ТУУУУУУУУУУУУУ!

Рев парового гудка накрыл реку. Это был звук судного дня. Лучник на вражеской палубе от неожиданности выронил лук. Рыжий командир схватился за уши.

А потом мы ударили.

Это было не похоже на кино. Не было взрыва, разлетающихся во все стороны людей.

Был ХРУСТ.

Глухой, тошнотворный, вибрирующий хруст ломаемых костей корабля.

Наш окованный нос вошел в борт варяжского струга чуть позади миделя (середины). Ударил под острым углом, как колун.

Я почувствовал удар ногами. Меня швырнуло вперед, на штурвал, выбив воздух из легких. Баржа содрогнулась всем корпусом, заскрипела всеми своими шпангоутами, но выдержала. Силовой треугольник сработал.

Вражеский борт лопнул. Доски обшивки толщиной в три пальца разлетелись в щепки. Мы вспороли их судно, как консервную банку.

Инерция тащила нас вперед. Мы вдвигались внутрь вражеского корабля, ломая переборки, скамьи гребцов, настил палубы.

Струг накренился. Его мачта, потеряв опору, рухнула с треском, переломившись о наш борт, опутав нас такелажем.

Крики раненых, треск дерева, рев нашей машины (колеса продолжали вращаться, толкая нас в эту кашу, перемалывая обломки) — все слилось в какофонию хаоса.

Мы прошли сквозь них.

Почти.

Струг, разломанный надвое, начал тонуть, уходя под воду кормой. Но он сделал свое дело. Он погасил нашу скорость.

И тут сыграла Цепь.

Она крепилась к корме тонущего струга и к двум береговым кораблям.

Когда мы проломили центр, цепь провисла, а потом, когда мы потащили обломки дальше, она натянулась.

Она поймала нас.

ДЗЫНЬ!

Звук натянутого металла перекрыл все.

Цепь скользнула по нашему наклонному форштевню вверх, зацепилась за специальный выступ-клык, который мы приварили именно для этого, и натянулась струной.

Нас дернуло назад.

Резко, жестко, как собаку на поводке.

Скорость упала почти до нуля. Баржа встала, дрожа от напряжения. Колеса молотили воду, вспенивая её, но мы не двигались.

Цепь держала.

— Застряли! — заорал Анфим, глядя на берег, с которого по нам усилился обстрел.

Ситуация стала критической. Мы стояли посреди реки, сцепившись с тонущим стругом, пойманные стальной удавкой. Идеальная мишень.

С боковых кораблей врага, которые остались целы, летели не только стрелы, но и камни из пращей.

— А-а-а! — закричал кто-то из моих людей на баке. Гаврила-плотник упал, сжимая пробитое плечо.

— Щиты! Закрыть бойцов! — орал Серапион, прикрывая собой раненого.

— Кузьма! — я схватил трубу. — Давление⁈

— Падает! — голос механика был на грани истерики. — Обороты не тянет! Нагрузка дикая! Вал сейчас скрутит! Пар уходит быстрее, чем котлы дают!

Я понимал, что происходит. Машина работала на упор. Колеса пытались провернуться в стоячей воде, встречая чудовищное сопротивление. Если мы просто будем давить прямо — мы сожжем котел или сломаем машину, но цепь не порвем. Вектор силы направлен прямо, на разрыв, а цепь рассчитана на тонны нагрузки.

Нужна хитрость. Нужен рычаг.

Мне нужно было создать динамический рывок. Или изменить вектор.

Я посмотрел на реку. Течение здесь было сильным, быстрым. Оно било нам в нос.

Если я подставлю борт…

Это было безумием. Подставить борт течению, будучи привязанным за нос — это верный способ перевернуться. Оверкиль.

Но это создаст чудовищную боковую нагрузку на цепь. Плюс тяга машины. Плюс масса самой баржи.

— Лево руля! — заорал я, принимая самое рискованное решение в своей жизни. — Перекладывай! Резко!

— Перевернемся, Мирон! — Анфим смотрел на меня как на умалишенного.

— Делай, мать твою! Или сдохнем здесь!

Я сам навалился на румпель, помогая ему. Мы вывернули лопасть руля до упора.

Поток воды от колес, ударившись о руль, начал разворачивать корму вправо. Нос, удерживаемый цепью, остался на месте.

Баржа начала вставать лагом (боком) к течению.

Река, почуяв препятствие в виде нашего длинного борта, навалилась на него всей своей массой.

Нас начало кренить.

Палуба ушла из-под ног. Правый борт задрался, левый черпнул воду.

— Держись!!! — заорал Серапион, хватаясь за ванты. — Валимся!

Угол крена — десять градусов. Пятнадцать. Вода хлынула на палубу через шпигаты. Мешки с углем на палубе поползли.

Но вместе с креном росло и натяжение цепи.

Теперь её тянула не только наша машина вперед, но и могучая рука реки — вбок. Вектора сил сложились. Нагрузка на цепь удвоилась, утроилась.

Я смотрел на правый береговой струг, к которому уходил конец цепи.

Он был вкопан в берег. Он был тяжелым. Но он был деревянным.

Сначала я услышал треск.

Это трещал кнехт на палубе того струга. Дуб не выдерживал сталь.

Потом я увидел, как сам струг дернулся, накренился в нашу сторону, словно кланяясь. Его борт начал погружаться в воду.

— Давай, сука, лопайся! — рычал я сквозь зубы, чувствуя, как баржа кренится все сильнее. Еще немного — и вода зальет топку через неплотности люков. Тогда конец.

Машина ревела на пределе. Свист пара перекрывал все звуки боя.

И тут это случилось.

Не цепь лопнула. Лопнуло крепление на вражеском корабле.

С оглушительным звуком БАМ!!! массивный чугунный клюз на корме правого струга вырвало «с мясом». Кусок борта, доски, щепки взлетели в воздух.

Цепь, освободившись с одного конца, хлестнула по воде.

Эффект был мгновенным.

Сопротивление исчезло.

Баржу, которая стояла под диким напряжением машины и течения, швырнуло вперед и вбок. Как камень из пращи.

Нас мотнуло так, что я вылетел из рубки и покатился по наклонной палубе, сбивая руки в кровь. Анфим повис на румпеле, болтая ногами. Вода, залившая палубу, хлынула обратно в реку пенным водопадом.

Баржа выровнялась, яростно хлопая колесами. Мы проскочили линию блокады.

— Право руля! — прохрипел я, поднимаясь на четвереньки. — Выравнивай курс! Уходим на стремнину!

Анфим рванул румпель на себя, пытаясь вернуть баржу на курс.

ХРЯСЬ!

Звук был сухой, короткий и страшный. Как выстрел в затылок.

Анфим упал на спину, сжимая в руках обломок деревянного рычага.

— Руль!!! — заорал он, глядя на меня безумными глазами. — Мирон! Перо оторвало!

Меня обдало холодом.

Мы шли на полном ходу. Машина ревела, выдавая максимальные обороты. И мы были абсолютно, безнадежно неуправляемы.

Течение в «горле» Долгого Плеса было бешеным. А тот самый маневр, который позволил нам порвать цепь — поворот лагом — сыграл теперь злую шутку. Нас несло боком. Инерция разворота плюс струя течения.

Прямо на каменистую гряду правого берега.

Того самого берега, где стоял лагерь наемников.

— Машиной рули! — заорал я, бросаясь к переговорной трубе. — Кузьма!!! Левая — стоп! Правая — полный назад! Разворачивай нос!

Но физику не обманешь.

У нас была инерция пятнадцати тонн груза и скорость течения. Чтобы остановить или повернуть такую массу одними колесами, нужно время. А времени не было.

Берег — крутой, глинистый, утыканный ивняком и валунами — надвигался стеной. Я видел бегающих по нему людей. Видел шатры. Видел частокол.

Мы неслись на них как таран. Второй раз за утро.

— ДЕРЖИСЬ!!! — заорал я так, что, кажется, порвал связки. — ВСЕМ НА ПОЛ! СЕЙЧАС ВРЕЖЕМСЯ!

Серапион успел пнуть Никифора, сбив его с ног, и сам упал, накрыв голову руками.

Удар.

Это был не удар о воду или о другой корабль. Это был удар о твердь земную.

ГХА-А-А-А-Х!!!

Мир перевернулся.

Баржа врезалась носом в глинистую отмель на полной скорости. Железный таран, рассчитанный на лед и дерево, вспарол берег как плуг.

Судно подпрыгнуло. Корма задралась вверх, колеса, висящие в воздухе, взвыли, потеряв сопротивление воды, и тут же с диким скрежетом и звоном остановились — что-то заклинило в трансмиссии. Лопнул шатун? Или сам вал?

Меня швырнуло о переднюю стенку рубки. В глазах потемнело. Слышно было, как в трюме с грохотом повалились инструменты, как зашипел вырвавшийся на свободу пар из сорванных фланцев.

Баржа проползла брюхом по камням и глине еще метров десять, ломая кусты, и замерла, накренившись на левый борт.

Мы вылетели на сушу. Наполовину. Корма в воде, нос — в лагере врага. Мы прорвали блокаду, но стали её пленниками.

Тишина.

Первые секунды после катастрофы всегда самые тихие. Слышно только, как оседает пыль, как шипит пар из лопнувших труб и как стонет искореженное дерево корпуса.

Я лежал в углу рубки, чувствуя вкус крови во рту. Прикусил язык. Живой. Руки-ноги целы.

— Кузьма… — прохрипел я в трубу.

Тишина.

— Кузьма!!!

— Живой я… — донесся глухой кашель снизу. — Но Зверю хана, Мирон. Правый цилиндр сорвало с подушек. Вал перекосило. Мы приехали.

Я выбрался из рубки. Палуба под ногами стояла под углом в тридцать градусов. Ходить было трудно.

Мои люди поднимались. Оглушенные, в синяках, кто-то держался за голову. Анфим сидел, тупо глядя на обломок румпеля в руках.

Но страшнее всего было то, что я увидел снаружи.

Мы протаранили береговые укрепления. Наш нос снес часть частокола и раздавил крайнюю палатку.

А перед нами, метрах в пятидесяти, на утоптанном плацу, строилась пехота.

Их было много. Человек сорок, не меньше. Варяги в кольчугах, лучники в кожаных куртках. Они были ошеломлены нашим появлением — никто не ожидал, что корабль атакует их с суши — но они были профессионалами. Шок прошел быстро.

Я видел, как десятник наемников уже машет мечом, выстраивая щитоносцев в стену.

Мы сидели на мели. Машина мертва. Баржа превратилась в неподвижный, накренившийся форт. И мы были на вражеской территории.

Отступать некуда. Вода сзади, враг спереди.

— К бою! — мой голос звучал хрипло, как скрежет металла. — Все наверх! Луки! Щиты!

Серапион, у которого по лицу текла кровь из рассеченной брови, мгновенно преобразился. Боль и шок исчезли. Остался инстинкт убийцы.

— Щиты к борту! — заорал он, перекрывая шум в ушах. — Закрыть проломы! Лучники — на крышу рубки! Топорники — к сходням! Живо, мясо, если жить хотите!

Люди зашевелились. Страх прошел. Пришла ясность обреченных.

Мы больше не моряки. Мы десант в окружении.

— Анфим, — я схватил рулевого за грудки, приводя в чувство. — В трюм! Помогай Кузьме! Тащите все оружие, что есть! И топоры, и ломы!

Вжик!

Первая стрела вонзилась в палубу у моих ног.

Началось.

Варяги пошли в атаку. Молча, слаженно, прикрываясь стеной щитов, они двигались к нашему «кораблю», который стал нашей ловушкой. Они шли брать нас штурмом.

Я вытащил свой нож — единственное оружие, которое у меня было под рукой, кроме инженерного ума. Потом посмотрел на кучу угля, рассыпанного по палубе при ударе. На бочки со смолой. На остатки пара, свистящего из трубы.

— Ты хотел войны, Авинов? — прошептал я, глядя на приближающуюся стену щитов. — Ты ее получил.

Я поднял голову, и меня осенило.

— Кузьма! — заорал я в люк. — Есть пар в котлах⁈ Давление осталось⁈

— Две атмосферы! — отозвался механик. — Остальное свистит через дыры!

— Шланг! Тот, армированный, которым мы палубу мыли и пожар тушили! Цепляй к продувочному крану! Быстро!

Кузьма, кажется, понял.

— Сейчас!

Варяги были уже в двадцати метрах. Они думали, что идут резать беспомощных, оглушенных моряков на груде обломков.

Они не знали, что Зверь, даже умирая, может кусаться. И укус его будет страшным.

Глава 7

Первое, что вернулось ко мне после удара — это звук.

Звон. Тонкий, противный, сверлящий мозг звон в ушах, сквозь который пробивались чужие, лающие крики.

— … щиты! Держать строй! Не давать им спуститься!

Голос был властным, жестким. Чужой язык, скандинавский говор, но смысл команд был понятен на инстинктивном уровне. Это был язык войны.

Я открыл глаза. Мир лежал на боку. Рубка, в которой я находился, превратилась в капкан из перекошенных досок и железа. Сквозь щели я видел небо — ослепительно голубое, равнодушное. И пыль. Глинистая пыль висела в воздухе густым облаком, забиваясь в нос, скрипя на зубах.

Вкус крови во рту стал отчетливее. Я сплюнул вязкую красную слюну и попытался встать. Тело отозвалось болью в каждом суставе, ребра ныли, но кости, кажется, были целы.

— Мирон! — лицо Анфима появилось в перекошенном проеме двери рубки. Его левый глаз уже заплыл огромным лиловым синяком, губа была рассечена. — Живой?

— Шланг… — прохрипел я, хватаясь за его руку. — Кузьма… шланг…

— Тащит он! — Анфим рывком поставил меня на ноги. — Гляди туда!

Я выглянул наружу.

Мы лежали носом на берегу. Баржа, врезавшись в склон на полном ходу, замерла под углом градусов в двадцать. Корма была в воде, нос — почти на уровне гребня берегового вала. Мы стали идеальным трамплином для врага.

И враг не медлил.

Варяги — те самые, что охраняли цепь с берега — уже преодолели замешательство. Их строй, сомкнув щиты, двигался к нашему развороченному носу. Сорок человек. Железная чешуя кольчуг, круглые расписные щиты, блеск топоров и мечей. Профессиональные псы войны.

Они шли не бегом. Они шли шагом, уверенно, зная, что добыча никуда не денется. Они видели перед собой разбитое корыто и кучку контуженных рыбаков.

До них оставалось метров пятнадцать.

— Кузьма!!! — я перегнулся через комингс люка, рискуя скатиться вниз по наклонной палубе.

Снизу, из полумрака трюма, где шипел вырывающийся из сорванных фланцев пар, показалась голова механика. Он тащил на плече бухту тяжелого, прорезиненного шланга. Лицо его было черным от сажи, глаза безумными.

Это был не просто шланг. Это был рукав для забора воды и тушения пожаров, который я заставил купить у ганзейских купцов еще до блокады, отдав за него последние серебряные гривны. Плотная парусина, пропитанная дегтем, армированная пеньковой оплеткой.

— Цепляй! — заорал я.

— К продувке зацепил! — проорал Кузьма, кашляя от дыма. — Только вентиль открыть осталось!

— Давай конец сюда! Живо!

Кузьма швырнул мне тяжелый бронзовый наконечник — брандспойт. Я поймал его на лету, едва удержав равновесие. Шланг змеей пополз за мной. Он был тяжелым, неповоротливым, словно мертвый питон.

— Никифор! — крикнул я боцману. Он стоял у пролома в борту, пытаясь организовать оборону из пятерых уцелевших бойцов. В руках у него был багор, на голове — сбитая набок шапка. — Отойди! Убери людей с линии!

— Куда убрать⁈ — огрызнулся тот, прикрываясь обломком доски от летящей стрелы. — Они сейчас на борт полезут! Снесут нас!

— В стороны!!! ПАРОМ БИТЬ БУДУ!

Варяги подошли вплотную.

Я видел их глаза в прорезях шлемов. Холодные, оценивающие, пустые. Первый ряд уперся щитами в наш борт. Задние готовили копья, чтобы бить через головы передних.

Их командир, коренастый мужик со шрамом через всю щеку, поднял топор.

— Взять их! — рявкнул он. — Головы на пики, остальных…

Он не договорил.

Я уперся ногами в скользкую палубу, зажал брандспойт под мышкой, направив его прямо в центр вражеского строя.

— ОТКРЫВАЙ!!! — заорал я в люк так, что горло обожгло болью.

Внизу лязгнуло.

Шланг у моих ног дернулся, надулся, затвердел, став каменным.

ПШ-Ш-Ш-Ш-Ш-А-А-Х!!!

Это был не просто пар.

Мы подключились к нижнему продувочному крану котла. Оттуда, под давлением в две атмосферы, вырвалась смесь кипятка, перегретого пара, ржавчины и известкового шлама.

Температура этой смеси на выходе была около ста двадцати градусов. При падении давления вода мгновенно вскипала, превращаясь в расширяющееся облако перегретого аэрозоля.

Белая, плотная, ревущая струя ударила в стену щитов.

Эффект превзошел все мои ожидания. И все мои кошмары.

В средневековье нет защиты от температуры.

Кольчуга отлично держит рубящий удар меча. Она неплохо гасит стрелу на излете. Но против струи кипятка кольчуга — это просто сеть, которая не мешает, а наоборот, удерживает жар.

Струя ударила в центрального варяга.

Он даже не успел вскрикнуть сразу. Ударная сила струи (две атмосферы — это немало, это как удар боксера) отшвырнула его на задних.

Пар проник сквозь кольца кольчуги. Сквозь шерстяной поддоспешник. Он добрался до кожи мгновенно.

А потом начался крик.

Это был не крик боли. Это был визг существа, с которого заживо снимают кожу. Животный, нутряной, захлебывающийся.

Варяг выронил щит и начал раздирать на себе одежду. Но железо кольчуги, мгновенно нагревшееся до ста градусов, прилипло к телу. Он превратился в варившееся мясо в собственной консервной банке.

Я повел стволом вправо-влево, как поливальщик, орошающий грядку.

Только вместо воды была смерть.

Облако пара накрыло передний ряд.

Стена щитов рассыпалась. Люди бросали оружие, хватались за лица, падали на колени, катаясь по земле. Пар проникал в легкие, обжигая гортань. Те, кто вдохнул этот аэрозоль, падали сразу, захлебываясь кровавой пеной — отек легких наступал за секунды.

— Демоны! — заорал кто-то из задних рядов. — Это колдовство!

Запахло вареным мясом. Сладковатый, тошнотворный запах, который смешался с запахом серы и болотной тины.

Никифор, стоявший рядом со мной с топором наготове, согнулся пополам и его вырвало прямо на палубу.

Я не остановился. Во мне не было жалости. В этот момент я был не человеком, я был функцией. Оператором машины смерти. Если я остановлюсь — нас убьют. Медленно и больно. Насадят на кол, как обещал их командир.

— Получайте! — орал я, не слыша своего голоса за ревом струи. — Жрите физику! Жрите теплоемкость!

Струя била на десять метров. Все, кто попадал в этот конус, выходили из строя мгновенно.

Варяги побежали.

Те, кто стоял сзади и кого не задело, попятились, с ужасом глядя на корчащихся товарищей. Они видели многое — рубленные раны, кишки наружу, но такого они не видели никогда. Невидимая сила варила их заживо, не прикасаясь к ним железом.

— Закрывай! — крикнул я, видя, что враг отступил за пределы досягаемости. — Береги воду!

Струя иссякла, превратившись в жалкий плевок кипятка, а затем в струйку пара. Шланг обмяк.

Наступила тишина. Страшная тишина, наполненная только стонами и воем раненых, оставшихся лежать перед носом баржи. Их было человек семь. Они ползали в грязи, пытаясь снять с себя раскаленное железо. Один бился головой о камень, пытаясь прекратить мучения.

Я опустился на палубу, прислонившись спиной к рубке. Руки дрожали так, что я выронил брандспойт. Бронза звякнула о доски.

— Господи Иисусе… — прошептал Никифор. Он стоял, опустив багор, и крестился мелкой дрожью. Лицо его было бледным как полотно, губы тряслись. — Мирон Игнатьич… ты что с ними сделал?

— Защитил нас, — ответил я глухо, глядя на свои руки. Они были черными от сажи. — Это пар, Никифор. Просто пар.

— Это ад, — покачал головой боцман. — Как есть ад. Не по-людски это.

— А они по-людски с нами хотели? — огрызнулся я. — Соберись, Никифор. Это еще не конец.

Передышка была короткой.

Мы отбили первый штурм, но мы никуда не делись. Мы все так же сидели на мели, а врагов все так же было больше. И теперь они были злее.

Я заставил себя встать. Нельзя давать им опомниться.

— Доклад! — гаркнул я, стараясь вернуть себе командирский тон. — Кто цел, кто может держать оружие?

Ко мне подошел Кузьма. Он вылез из трюма, весь мокрый, черный, с безумными глазами.

— Давление полторы, Мирон! Вода уходит быстро! Если уровень упадет ниже жаровых труб — котел рванет! Или трубы прогорят! Надо качать!

— Качай ручным насосом! Забортную воду!

— Насос заклинило при ударе! Корпус повело, тягу перекосило! Только ведрами!

— Значит, ведрами! Левка! — я нашел взглядом пацана-юнгу. Он сидел под мачтой, обхватив голову руками, зажмурившись. — Левка, живой⁈

Мальчишка вздрогнул, открыл глаза. Кивнул, шмыгая носом.

— Бери ведро! Лезь за борт, черпай воду, передавай Кузьме! Цепочкой встаньте! Гаврила, если можешь ползти — помогай передавать!

— Там стреляют… — прошептал пацан.

— С кормы черпай! Там «мертвая зона», борт прикрывает! Быстро! Без воды мы взлетим на воздух вместе с этой баржей!

Мы превратили баржу в форт.

Мешки с углем, ящики, обломки скамей — все пошло на баррикады. Мы закрыли пролом в носу щитами (нашими и теми, что бросили варяги) и досками.

Я понимал, что эффект неожиданности прошел. Следующая атака будет другой. Они не полезут в лоб под струю. Они будут нас жечь.

И я оказался прав.

Минут через десять из-за частокола полетели стрелы.

Но теперь они летели навесом, по высокой дуге. И каждая вторая была с огнем.

Горящая пакля, смола. Огненные осы падали на палубу, впивались в дерево, шипели в лужах воды.

— Пожар! — закричал кто-то из плотников. — Брезент горит!

У нас не было паруса, но горел брезент, которым был накрыт запасной уголь и наши припасы.

— Тушить! Мокрыми тряпками! Сбивайте! — командовал Никифор, который снова вошел в роль командира. Боль и шок от увиденного отошли на второй план, включился инстинкт выживания. — Анфим, не спи! Водой заливай!

Я смотрел на берег.

Варяги перегруппировались. Они растянулись полукругом, держась на почтительном расстоянии — метров тридцать. Вне досягаемости моего шланга, но на убойной дистанции для луков.

Они готовили что-то тяжелое.

Я увидел, как несколько человек тащат длинное бревно на колесах. Точнее, на катках. Таран? Нет.

Они привязывали к концу бревна огромный пук соломы и поливали его маслом. А спереди закрывались большим щитом.

— Будут поджигать борт, — понял я. — Подойдут под прикрытием щитов и сунут факел прямо в пробоину. Или под днище.

Баржа была деревянной. Просмоленной годами службы. Сухой сверху. Мы вспыхнем как спичка.

— Кузьма! — я спустился в трюм, скользя по мокрым ступеням. — Сколько воды?

— На донышке! Еле закрывает трубы! Я пар стравил почти весь, чтобы не рвануло, а теперь давления нет! Почти ноль!

Я посмотрел на манометр. 0.5 атмосферы. Этого не хватит, чтобы ударить струей. Это просто пописает кипятком на пару метров.

— Поднимай давление! — скомандовал я.

— Воды нет! Если сейчас раздуем топку — трубы оголятся и прогорят! Или котел лопнет!

— Лей все, что есть! Пиво, квас! Качай из реки ведрами быстрее!

— Не успеем, Мирон! Они уже идут!

Я выглянул в амбразуру.

Они действительно шли.

На этот раз они действовали умнее. Они разделились на три группы.

Центральная группа тащила огромный плетеный щит — мантелет. Его соорудили из плетня и сырых шкур. За ним прятались люди с тем самым горящим бревном. Они шли медленно, закрываясь от наших стрел.

Две боковые группы — лучники — поливали нас огнем, не давая поднять головы.

— Они знают, что у струи есть предел, — проскрежетал я зубами. — Они видели, что пар кончился.

У меня было одноразовое оружие. И я его разрядил.

— Мирон! — Никифор подполз ко мне. У него в плече торчала стрела, но он, кажется, ее не замечал, обломив древко. — Они сейчас подойдут и подожгут нас. Надо выходить.

— Куда? — не понял я.

— Наружу. В рукопашную. Принять бой на земле. Здесь мы сгорим как крысы в бочке.

Выйти наружу. Против сорока профессионалов (минус те семеро ошпаренных). Нас осталось человек десять боеспособных. Это самоубийство.

— Нет, — сказал я твердо. — Мы не выйдем. Мы используем машину.

— Она сдохла, Мирон!

— Она еще дышит.

Я посмотрел на шланг.

— Удлини шланг! — крикнул я Кузьме. — Есть еще кусок?

— Есть запасной, но он короче! И фланцы другие!

— Сращивай! Быстро! Проволокой крути, тряпками мотай! Мне нужно достать до того щита!

Мантелет был в двадцати метрах. Моя струя била на десять. Мне нужно было либо подпустить их ближе (и рискнуть, что они успеют бросить огонь), либо…

Либо создать давление выше предела. Сделать выстрел.

— Кузьма, блокируй клапан! — приказал я.

Механик замер. Его очки сползли на нос.

— Мирон… это смерть. Котел старый. Заклепки не выдержат.

— Блокируй! Забивай клин!

— Взорвемся!

— Мы и так покойники! Делай!

Кузьма, матерясь самым черным матом и плача от бессилия, полез к предохранительному клапану. Он вбил железный штырь между рычагом и скобой, намертво заперев пар внутри.

Теперь у пара не было выхода. Давление начнет расти лавинообразно.

— Кидай в топку всё! — орал я, помогая Левке таскать ведра с водой и выливать их в горловину питательного бака. — Сало! Смолу! Масло! Мне нужен жар!

Мы превратили котел в бомбу.

Стрелка манометра, которая лежала на 0.5, дрогнула и поползла.

Единица.

Снаружи слышались глухие удары. Это стрелы втыкались в борта. Крики варягов становились громче, наглее. Они чувствовали победу.

— Эй, русь! — кричал кто-то с акцентом. — Сдавайтесь! Выходите! Смерть будет легкой!

— Хрен тебе, а не легкая, — прошептал я, глядя на манометр.

Полторы.

В трюме начало гудеть. Вибрация вернулась, но теперь она была злой, высокой. Котлы стонали. Металл, испытывающий перегрузку, издавал пугающие звуки — «дзынь… дзынь…». Это трещала окалина. Или тянулись шпильки.

— Мантелет близко! — крикнул Анфим сверху. — Десять шагов! Они факел раздувают!

— Еще рано… — шептал я, кусая губы до крови. — Еще мало…

Две.

Этого хватит для обычной струи. Но мне нужен выстрел. Мне нужна пушка. Мне нужно снести этот чертов щит.

— Две с половиной! — голос Кузьмы сорвался на визг. — Мирон, трубы красные! Сейчас рванет!

— Давай! — заорал я, хватая брандспойт.

Я высунулся из-за баррикады.

Они были совсем рядом. Огромный плетеный щит закрывал их целиком. Из-за него торчало длинное бревно, на конце которого пылал ком смолы и соломы. Они уже замахивались, чтобы ткнуть этим огненным пальцем в пролом нашего борта.

— Жри!!!

Я открыл вентиль. Резко. Ударом ноги по рукоятке, потому что руками я держал беснующийся шланг.

На этот раз это был не шипящий поток. Это был взрыв.

Пар, сжатый до двух с половиной атмосфер и перегретый до критической температуры, вырвался наружу с такой скоростью, что шланг в моих руках рванулся назад, как отдача гаубицы, чуть не выбив мне плечо.

БА-А-А-Х!!!

Ударная волна пара ударила в плетеный щит.

Физика сработала.

Струя такой плотности на короткой дистанции — это как удар бревном. Щит не выдержал. Его просто сдуло. Перевернуло, опрокинуло назад, на тех, кто его держал.

А следом за ударом пришел жар.

Огненный шар пара накрыл группу поджигателей.

Факел, который они держали, отбросило ветром пара назад, прямо им в лица. Масло на их одежде вспыхнуло от их же огня.

Вопли стали нечеловеческими.

Люди горели и варились одновременно. Плетеный щит вспыхнул. Двое варягов, катающихся по земле, превратились в живые факелы.

Остальные, видя этот кошмар, дрогнули.

— Атака! — вдруг заорал Никифор.

Он понял момент. Он почувствовал, что враг сломлен психологически. Старый боец знал: когда враг в ужасе, его надо добивать.

Боцман выскочил из-за укрытия, перепрыгнул через борт на землю. С топором в одной руке и щитом в другой.

— За мной! Бей их! Дави гадов!

За ним ринулись остальные. Анфим с дубиной (обломком румпеля, в который он набил гвоздей), Левка схватил какой-то дрын.

Это была ярость загнанных крыс.

Варяги, ошеломленные паровым ударом, видом горящих товарищей и внезапной контратакой «мертвецов», попятились. Строй рассыпался.

Никифор врубился в ближайшего врага, сбив его щитом. Топор опустился с хрустом.

Началась свалка. Грязная, кровавая, беспорядочная резня у борта разбитой баржи.

Я бросил шланг — пар кончился, давление упало до нуля за секунду.

Я выхватил нож (свой, инженерный, но остро заточенный) и прыгнул вниз, на глину.

Я не воин. Я менеджер. Но когда на тебя бежит мужик с перекошенным лицом, занося меч, инстинкты просыпаются древние, пещерные.

Я нырнул под замах. Ударил ножом куда-то в живот, в стык кольчуги. Почувствовал, как лезвие входит в мягкое. Теплая кровь брызнула на руку.

Варяг охнул и осел, хватаясь за рану.

Я оттолкнул его и тут же получил удар в плечо — скользящий, плашмя щитом, но меня сбило с ног.

Я упал в грязь. Надо мной нависла тень. Меч взлетел для удара.

«Всё,» — мелькнула мысль. — «Инженерия кончилась. Началась биология разложения».

ХРЯСЬ!

Тень дернулась и упала на меня. Тяжелая, воняющая потом и железом.

Из спины варяга торчал топор.

Это был Кузьма.

Механик стоял надо мной, тяжело дыша. В руках у него был не топор, а его любимая кувалда, которой он только что проломил позвоночник врагу.

— Вставай, Мирон! — заорал он, протягивая руку. — Отбились! Бегут!

Я поднялся, вытирая грязь и кровь с лица.

Варяги действительно бежали. Оставив на песке десяток тел — обваренных, порубленных, обожженных. Они отступали к лесу, таща раненых.

Они не ожидали такого сопротивления. Они думали, что берут купеческий караван, а наткнулись на бешеных демонов, плюющихся огнем и паром.

— Назад! — скомандовал Никифор, останавливая своих людей, которые уже готовы были гнать врага в лес. — Не увлекаться! К барже! В оборону!

Это было правильно. В лесу нас перебьют по одному. Наша сила — в единстве и в стенах.

Мы ввалились обратно на палубу, затаскивая своих раненых.

Тяжело дыша, мы падали на доски.

Бой закончился. Первая волна отбита. Вторая — тоже.

Я посмотрел на шланг, который валялся на песке, похожий на дохлую змею. Из него вытекала струйка ржавой воды.

Мое чудо-оружие. Оно спасло нас, но цена была высока.

— Котлы пустые, — сказал Кузьма, садясь рядом. Он дрожал. — Топка остывает. Воды нет. Если они придут снова… у нас только железо.

— Они придут, — сказал я, глядя на лес, где скрылись враги. — Они обязательно придут. Но теперь они будут бояться.

Я посмотрел на своих людей.

Грязные, окровавленные, обожженные. Никифор перевязывал плечо. Анфим вытирал дубину о штаны. Левка сидел с широко открытыми глазами, сжимая в руках чей-то шлем.

Мы выжили.

— Собирайте стрелы, — приказал я. — Все, что они в нас выпустили. Пригодятся. И оружие с трупов соберите. Броня, топоры — всё в дом.

Мы начинали обживаться в аду.

Глава 8

Тишина, повисшая над берегом после нашего парового удара, была обманчивой. Она была тяжелой, вязкой, как прокисшее тесто. В ней не было покоя — только затаенная угроза, скрытая в ивняке и за стволами сосен, куда отступили ошпаренные варяги.

Я бросил бесполезный шланг на палубу. Из него вытекала жалкая струйка ржавой воды. Давление — ноль. Мое «чудо-оружие» разрядилось за одну минуту.

Мы отбили первую волну. Мы напугали их до седых волос. Но мы все еще сидели на мели. Корма в воде, нос на берегу, машина мертва. И нас всего дюжина человек — измотанных, контуженных, наполовину глухих после удара — против полусотни профессиональных убийц, которые сейчас перегруппировывались в лесу.

— Быстрее! — шипел Никифор, наш боцман, взявший на себя командование обороной вместо меня (я все еще был больше инженером, чем солдатом, хотя кровь на руках уже начала подсыхать коркой). — Пока они не опомнились! Щиты собирайте! Топоры!

Мы работали в «серой зоне» — пятачке смерти между нашим разбитым носом и лесом. Вонь стояла страшная — вареное мясо. Я старался не смотреть на лица тех варягов, что остались лежать здесь после паровой атаки. Кожа там слезла лохмотьями, обнажая красное, дымящееся на холоде мясо.

— Кольчуги не снимать! — рявкнул я на Левку, который, высунув язык от усердия, пытался стянуть доспех с мертвеца. — Долго! Возиться будем — подстрелят! Бери шлем, пояс с ножом и беги!

Вжик!

Стрела вонзилась в песок в сантиметре от моей ноги.

— Назад! — заорал Никифор.

Мы рванули обратно к сходням, таща охапки трофеев. Едва последний из нас (это был Левка, прижимавший к груди три шлема) перевалил через борт, из кустов вылетел рой стрел.

Они застучали по обшивке, по нашим новым трофейным щитам, которыми мы закрыли пролом.

— Успели, — выдохнул Анфим, прижимая к груди охапку трофейных мечей. — Живы…

Я осмотрел команду.

Мы выглядели как банда упырей. В чужих, окровавленных доспехах, надетых поверх грязных рубах. С чужими щитами, на которых были нарисованы вороны и драконы. Но в глазах людей я видел перемену. Страх ушел. Осталась холодная, злая решимость. Они поняли, что варяги смертны. Что их можно убивать. И что мы — не жертвы. Мы — загнанные в угол крысы, а крыса в углу страшнее тигра.

— Пар кончился, Мирон, — тихо сказал Кузьма, вылезая из люка. Он был черен от сажи. — Стрелка лежит. Воды нет. Топка остывает. Если они полезут снова — нам нечем пшикнуть.

— Знаю, — кивнул я, вытирая пот со лба. — Теперь будем биться железом. И головой.

— Идут, — сказал Никифор, глядя в щель между мешками с углем. — Перестроились, гады.

Наемники вышли из леса.

На этот раз они не кричали, не улюлюкали, как в первый раз. Они шли молча. Слаженно. Стена щитов.

Это были не разбойники с большой дороги. Это были варяги. Элита.

Впереди шел тот самый Рыжий — их командир. Он выжил. Я видел, что левая половина лица у него красная от ожога, рука прижата к боку, но он шел твердо. Он был в ярости. Мы унизили его. Мы уничтожили его корабли. Мы сварили его людей. Теперь это было личное.

— СТЕНА! — рявкнул он. Голос хрипел, но был полон властности.

Варяги сомкнули щиты. Первый ряд опустился на колено, второй накрыл их сверху. Получилась бронированная гусеница, неуязвимая для стрел. Они поняли, что «демон» выдохся. Дыма из трубы больше не было.

— ШАГ!

Бум. Бум. Бум.

Они били мечами о щиты в такт шагам. Этот ритм давил на психику, как гидравлический пресс.

— Что делать будем? — спросил Анфим, сжимая древко багра так, что побелели костяшки. — Их же тьма…

Я посмотрел на палубу. Она была наклонной, мы сидели с креном на левый борт, скользкой от воды, крови и конденсата.

Это было нашим единственным преимуществом.

— Кузьма! — меня осенило. — Масло есть? Отработка?

— Ведро наберется, с поддона сливали, когда подшипник горел.

— А угольная пыль?

— В трюме полно.

— Тащи сюда. Сделаем им каток.

Это была чистая физика. Коэффициент трения скольжения. Если мы не можем остановить их силой, мы лишим их опоры.

Враг подошел к пролому.

— Вперед! — заорал Рыжий, взмахнув топором. — Они пустые! Режь их! Вальхалла ждет!

Первая волна пошла на приступ. Они карабкались по наклонным обломкам борта, прикрываясь щитами.

— Лей! — крикнул я.

Мы опрокинули ведро с маслом прямо на наклонные доски пролома. Густая, черная, вонючая жижа хлынула вниз.

А следом мы вытряхнули мешки с угольной пылью.

Пыль смешалась с маслом, создав адскую смесь. Скользкую, как лед, и вязкую одновременно.

Первый варяг, ступивший на эту поверхность, взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие. Его сапоги поехали назад. Он рухнул на спину, сбивая идущего следом. Щит вылетел из его рук.

— Камни! — заорал Никифор.

Мы не могли стрелять в упор через щиты. Но мы могли кидать тяжелое сверху.

Крупные куски антрацита, которыми мы топили котел, превратились в булыжники. Мы швыряли их сверху вниз, целясь в шлемы, в руки, в ноги.

Тяжелый кусок угля, брошенный с высоты трех метров, бьет не хуже молотка.

— Получай, гнида! — орал Левка, швыряя куски обеими руками.

Варяги буксовали. Строй сломался. Передние падали, матерились, пытались встать, но снова скользили в масляной каше. Задние напирали, спотыкались об упавших.

— Копья! — командовал Никифор. — Коли сверху! Не давай подняться!

Наши бойцы с длинными копьями и баграми работали как поршни. Укол в незащищенное горло или бедро — и назад.

Рыжий ревел от ярости, пытаясь удержать строй, но физику не перекричишь. На масле не устоишь.

— Лестницы! — раздался крик снизу, с правого борта. — Они лезут справа!

Это был отвлекающий маневр. Рыжий был умен. Пока центр буксовал в масле, два десятка варягов с лестницами (связанными из жердей) зашли с фланга. Там борт был выше, но сухой.

— Растягиваемся! — заорал я, чувствуя, как холодок бежит по спине. — Никифор, держи центр! Кузьма, Анфим — на правый борт! Плотники — на корму!

Нас растаскивали. Нас было слишком мало, чтобы держать периметр.

Я выхватил свой трофейный меч (тяжелый скрамасакс, снятый с трупа) и бросился к правому борту.

Первая лестница уже ударилась о планшир. Над бортом показалась голова в шлеме с наносником.

Я подбежал, уперся ногой в борт и схватился за верхние перекладины лестницы.

— Пошел вон! — рыкнул я, используя принцип рычага.

Я толкнул лестницу от себя изо всех сил. Она встала вертикально, замерла на секунду, а потом, под весом троих бойцов, висевших на ней, опрокинулась назад.

Хруст, звон железа, вопли.

Но рядом уже ставили вторую. И третью.

— Руби крючья! — кричал Кузьма, работая кувалдой по зацепам лестниц.

Дерево трещало, но варяги были настойчивы.

Но самое страшное случилось на корме.

Там было низко — корма сидела в воде. Им даже лестницы не нужны были. Они просто подтягивались на руках или запрыгивали с камней.

Плотники (два мужика с топорами) не справлялись. Я видел, как одного из них проткнули копьем. Он упал в воду без звука.

Второй отступал, отмахиваясь топором.

— Прорыв на корме! — заорал Анфим. — Они на палубе!

Пятеро, шестеро… Десяток варягов уже топтали нашу палубу.

В центре этой группы возвышался Рыжий. Он прорвался через корму.

Он работал своим бродэксом как мясорубкой. Щит Никифора (который бросился на помощь) разлетелся в щепки от одного удара. Боцман отлетел, сжимая сломанную руку.

— К рубке! — заорал Анфим, прикрывая собой Никифора. — Круговую! Спина к спине!

Мы отступали. Нас сжали в кольцо вокруг надстройки.

Ситуация была патовой. Нас добьют. Просто массой задавят. Варяги не спешили. Они знали, что мы никуда не денемся. Они окружали нас, ухмыляясь.

Рыжий шагнул вперед. Его борода была в крови, глаза горели бешенством. Он перешагнул через труп нашего плотника.

— Ну что, инженер? — прорычал он. — Кончился твой пар? Сейчас я буду выпускать из тебя кровь. Медленно.

Я огляделся в поисках оружия. Чего-то, что может уравнять шансы.

Пар кончился. Масло кончилось. Люди ранены.

Что осталось?

Взгляд упал на якорный шпиль.

Массивный дубовый ворот на носу. На него был намотан толстый канат — наш якорный конец.

Сам якорь мы потеряли, когда рвали цепь. Но канат остался. И сейчас он был натянут струной — он уходил куда-то вниз, через борт, в завал береговых укреплений, которые мы снесли при ударе. Он зацепился там, внизу, за бревна частокола намертво.

А здесь, на палубе, он лежал петлями вокруг барабана, удерживаемый «собачкой» стопора.

Баржа висела на берегу, и своим весом создавала чудовищное натяжение на этом канате.

Это была потенциальная энергия упругой деформации. Гигантская пружина, готовая распрямиться.

Варяги стояли как раз между шпилем и рубкой. В зоне поражения.

— Кузьма! — заорал я, не опуская меча. — Шпиль! Выбей стопор!

— Зачем⁈ — не понял механик, отбиваясь молотом от наседающего врага.

— БЕЙ, СУКА!!!

Кузьма был рядом со шпилем. Он не стал спорить. Он доверился мне. Он размахнулся своей окровавленной кувалдой и ударил по железному стопору.

ДЗЫНЬ!

Звук лопнувшего металла был громче криков.

Стопор отлетел пулей.

Барабан шпиля, освобожденный от фиксатора, бешено раскрутился.

Канат, намотанный на него внатяг, «выстрелил».

Это было страшно.

Тяжелый, просмоленный пеньковый канат толщиной в руку, освобождая накопленную энергию, хлестнул по палубе на уровне коленей. Словно невидимая коса великана.

Удар пришелся по плотной группе варягов, окружавших нас.

ХРЯСЬ! ХРУСТ!

Звук ломаемых костей был тошнотворным.

Троих смело за борт, как кегли. Еще двое рухнули на палубу, воя от боли — их голени были перебиты мгновенно.

Рыжий успел подпрыгнуть — инстинкт воина сработал за долю секунды. Но канат зацепил его за ногу в полете.

Его крутануло в воздухе и швырнуло спиной о стенку рубки с такой силой, что доски треснули.

Он сполз вниз, оглушенный, выронив топор.

На секунду повисла тишина.

Враги, которые остались на ногах (те, кто был дальше или успел отскочить), замерли. Они не поняли, что случилось. Только что они побеждали — и вдруг половина отряда лежит с переломанными ногами, воет и катается по палубе.

Они подумали, что это снова магия. Что корабль сам дерется за нас.

— В АТАКУ!!! — заорал я, чувствуя момент. — ДОБИВАЙ!!!

Мы бросились вперед.

Это была ярость обреченных, получивших второй шанс.

Я подбежал к Рыжему, который пытался встать, тряся головой.

Он потянулся к поясному ножу.

Я наступил ему на руку сапогом. Хрустнуло запястье.

Он поднял на меня глаза. В них уже не было бешенства. Только страх и непонимание.

— Кто ты?.. — прохрипел он.

— Я инженер, — выдохнул я. — И это тебе за блокаду.

Я не стал его убивать. Я ударил его тяжелой гардой меча в висок. Он обмяк.

— Взять командира! — крикнул я своим. — Остальных — за борт!

Это был конец.

Потеряв командира, потеряв строй, столкнувшись с очередной «механической магией» (которую они не могли объяснить) и бешенством защитников, варяги сломались.

Они побежали.

Те, кто был на палубе, прыгали в воду или на берег, ломая ноги.

Те, кто был на берегу и готовился лезть следом, увидели, как их товарищи летят вниз с разбитыми головами, и попятились.

— Уходим! — заорал кто-то из них. — Это проклятое место! Дьявол помогает им!

Они отступали к лесу. В панике. Бросая оружие, бросая раненых.

Мы гнали их до границы песка. Дальше не пошли. Сил не было.

Я остановился, опираясь на меч как на трость.

Грудь ходила ходуном. Легкие горели огнем, в горле пересохло.

Вокруг лежали тела.

На этот раз и наши тоже. Один из плотников был мертв — копье в груди. Рыбак лежал ничком в луже крови, не шевелился.

Но мы стояли.

Мы стояли на палубе нашей разбитой, дымящейся баржи, и мы владели полем боя.

Лагерь наемников был пуст.

— Победа? — спросил Левка, выглядывая из-за мачты. Он сжимал в руках окровавленный нож, глаза были по пять копеек.

— Передышка, — ответил я, глядя на лес. — Они ушли. Надолго. Такой страх быстро не проходит.

— У нас есть время? — спросил Никифор, баюкая сломанную руку.

— Час. Может, два. Пока они не поймут, что нас всего десяток.

Я посмотрел на нашу баржу.

Она все еще сидела на мели. Руль оторван (мы видели только огрызок). Трюм, возможно, тек.

Но мы были живы.

И перед нами лежал вражеский лагерь. Полный ресурсов, которые были нам так нужны. Еда, железо, инструменты. И информация.

— Никифор, — сказал я. — Организуй дозоры. Остальные — в лагерь. Мне нужно знать, кто ими командовал. И забрать всё железо, что у них есть. Нам нужно чиниться и уходить.

Я посмотрел на связанного Рыжего, который лежал у рубки без сознания.

— А этого — в трюм. Он мне многое расскажет.

Мы выиграли бой. Но война только начиналась.

Глава 9

Мы сидели на палубе — кто где упал.

Я сполз по стенке рубки, чувствуя, как дрожат колени. Руки, сжимавшие рукоять трофейного меча, свело судорогой — я не мог разжать пальцы. Рядом Никифор пытался стянуть с головы варяжский шлем, но руки не слушались, скользили по металлу. Анфим просто лежал на спине, глядя в небо, и его грудь ходила ходуном, втягивая воздух со свистом, как кузнечный мех.

Мы победили. Но мы были похожи не на триумфаторов, а на жертв кораблекрушения, которых случайно выбросило на вражеский берег. Разбитые, грязные, обожженные, в чужой крови и масле.

Баржа лежала носом на берегу, накренившись градусов на двадцать. Это был мертвый угол. Любой речник скажет: с такого крена не снимаются. Палуба была скользкой от той самой смеси масла и угольной пыли, которая спасла нам жизнь. Теперь она мешала нам самим — ноги разъезжались, стоило попытаться встать.

— Живы… — прохрипел Никифор наконец, сдернув шлем. На лбу у него вздулась огромная шишка, запекшаяся кровь чернела на брови. — Мирон Игнатьич… мы живы.

— Пока да, — ответил я. Голос был чужим, скрипучим. Горло обожгло криком. — Но если мы останемся здесь до ночи, они вернутся.

Я заставил себя подняться. Мир качнулся, но встал на место.

— Рыжий жив. Мы его, конечно, приложили, но такие твари живучие. Он соберет своих псов в лесу, даст им пинка, пообещает еще денег. А может, и Авинов подтянет подкрепление. У него длинные руки. Мы сидим в капкане, Никифор. И капкан вот-вот захлопнется.

Я посмотрел на берег.

Лагерь наемников — частокол, добротные палатки, кострища — стоял пустой и тихий. Над одним из костров все еще висел котел, и оттуда тянуло запахом каши. Этот мирный, домашний запах на поле бойни казался диким.

— Слушать команду! — гаркнул я, стараясь вернуть себе власть над людьми, которые сейчас хотели только одного: лечь и умереть от усталости. — Отдыхать будем дома. Сейчас — работа. Разделиться на тройки!

Люди зашевелились. Медленно, неохотно, кряхтя.

— Первая тройка — Никифор, ты старший. Идите в лагерь. Мне нужно всё. Еда, инструменты, веревки, масло, гвозди. Ткань на бинты. Ищите всё, что может пригодиться. Это не грабеж, это снабжение.

— Вторая тройка — Анфим. Собирайте оружие с трупов. Стрелы из песка дергайте — каждую, даже ломаную. Наконечники переплавим. И ищите железо. Любое. Скобы, подковы, цепи. Нам руль чинить нечем, у нас там огрызок торчит.

— А третья? — спросил Кузьма, вытирая лицо ветошью.

— А третья — это мы с тобой, механик. Будем оценивать ущерб. И… надо убрать мусор с пляжа. Трупы в воду. Не хочу, чтобы они воняли нам под нос, пока мы будем работать.

Я спрыгнул на песок.

Земля под ногами казалась странно твердой. Ноги разъезжались на глине, смешанной с кровью.

Лагерь наемников был богат. Сразу видно — Авинов не скупился. Это вам не наши землянки в Малом Яре. Здесь были шатры из вощеной парусины, непромокаемые. Здесь были стойки для оружия, крытые навесы.

Мои люди, забыв об усталости и ранах, рассыпались по лагерю. Голод брал свое.

Я увидел, как Левка, наш юнга, подбежал к котлу, зачерпнул кашу горстью и запихнул в рот, обжигаясь.

— Не жрать! — рявкнул я так, что он поперхнулся. — Отравить могли! Сначала проверить!

Я подошел, понюхал варево. Пшенка с салом. Пахло нормально. Я зачерпнул ложкой, валявшейся рядом, попробовал. Вкусно. До боли в скулах вкусно.

— Можно, — кивнул я. — Но быстро. Левка, ищи бочки! Нам нужны пустые бочки. Много.

— Зачем, дядь Мирон?

— Если трюм потечет, когда мы слезем с мели, будем вязать плоты. Или подводить бочки под борта. Плавучесть — это жизнь.

Сам я направился к самому большому шатру. Он стоял в центре, на возвышении, под знаменем с черным вороном. Шатер командира.

Внутри пахло дорогим вином, потом и звериными шкурами.

Здесь царил хаос сборов. Сундук с вещами был перевернут, одежда разбросана. Рыжий командир уходил быстро, но не панически. Он забрал деньги (я нашел только пару рассыпанных серебряных монет на полу), но оставил вещи, которые в бою бесполезны, но для разведки — бесценны.

Бумаги.

На массивном дубовом столе, заваленном картами реки, лежала книга. Не свиток, не береста. Книга. В кожаном переплете, с медными уголками.

Я открыл её.

Это был судовой журнал. Или, скорее, журнал боевых действий передового отряда. Почерк был ровным. Варяг был грамотным. Я пролистал последние страницы, ища упоминания о нас.

«День 14. Поставили цепь. Течение сильное, пришлось усилить якоря. Князь прислал еще десять бочонков смолы. Приказ строгий: ни одна лодка не должна пройти…»

«День 15. Дозорные докладывают о дыме со стороны Малого Яра. Местные говорят, инженер строит печь на воде. Дикари. Они взорвут сами себя…»

Я криво усмехнулся.

«День 16. Прибыл гонец от Князя. Новости тревожные…»

Я вчитался. Сердце пропустило удар.

«…В городе неспокойно. Купцы ропщут из-за блокады. Но Князь уверен в успехе. Он пишет, что у него есть глаза в лагере инженера. Человек по имени „Крот“ докладывает обо всем. Мы знаем время выхода. Мы будем готовы.»

Меня обдало холодом, несмотря на духоту в шатре.

Крот. Шпион. У нас в лагере, в Малом Яре, есть шпион. Среди своих. Среди тех, с кем я делил последний сухарь. Я вспомнил, как Авинов ждал нас. Как точно стояла цепь. Они знали. Они знали время выхода с точностью до часа.

— Кто? — прошептал я, сжимая страницы так, что бумага захрустела. — Кто из наших?

Я листал дальше, ища имя, но наемник был осторожен. Или сам не знал. Имени не было. Только кличка.

Зато было другое. На последней странице, исписанной наспех углем, был набросок. Чертеж. Это была схема. Река, излучина у Малого Яра. И крестик на нашей базе.

А рядом — странный рисунок. Похоже на огромную лодку, но полностью закрытую сверху, как черепаха панцирем. Нос острый, тараный, обитый железом. И подпись: «Железный Крот. Испытания через неделю. Если инженер не сдастся, мы пустим Крота. Он пробьет любое днище.»

Это был брандер. Или таранное судно. Низкосидящее, бронированное. Вундерваффе Авинова. Ответ на моего «Зверя». И судя по дате — оно уже почти готово. Я смахнул бумаги на пол. Под столом, в тени, стоял предмет, который я сразу не заметил. Сундук. Небольшой, размером с обувную коробку. Полностью железный, кованый, черный. С мощными заклепками и хитрым навесным замком, дужка которого была толщиной с палец. Я вытащил его на свет. Тяжелый. Килограммов пять. Потряс. Внутри не звенело. Внутри глухо и плотно перекатывалось что-то бумажное или пергаментное.

Наемники не возят с собой библиотеки. Они возят деньги и приказы. Но деньги звенят. А приказы… Приказы, которые нужно прятать в железный сейф, стоят дороже золота. Это компромат. Доказательства. Письма Авинова? Расписки? Планы переворота?

Если я прав, то в этом ящике — смерть Авинова. Юридическая смерть. Возможность взять его за горло.

Я посмотрел на замок. Добротный, с секретом. Ломать его здесь, камнем или топором — глупо. Можно повредить содержимое. Да и времени нет возиться с отмычками, которых у меня все равно нет.

Я взял сундук под мышку. Он приятно оттягивал руку.

— Ты поедешь со мной, — прошептал я. — Дома, в тишине, мы с тобой поговорим.

Выходя из шатра, я наткнулся на Анфима. Он был взбудоражен, глаза горели.

— Мирон! — закричал он. — Там, за кузницей… Яму нашли!

— Какую яму?

— Тюрьму! Там человек сидит!

Мы побежали на край лагеря, к лесу.

Яма была вырыта глубокая, сырая. Сверху она была накрыта тяжелой решеткой из бревен, придавленной камнями. Из глубины доносился кашель. Мы вчетвером навалились, оттащили решетку.

— Эй! — крикнул я вниз. — Живой кто есть?

Человек поднял голову. Глаза его, привыкшие к темноте, щурились от резкого дневного света. Он был страшен — худой как скелет, заросший бородой по самые глаза, в лохмотьях, покрытых язвами.

— Воды… — прохрипел он. Голос был как скрежет ржавой петли.

Левка спустил ему флягу на веревке. Человек пил жадно, захлебываясь, вода текла по грязной бороде.

— Вы кто? — спросил он, напившись. — Варяги? Или наши?

— Наши, — сказал я. — Вылезай.

Мы спустили веревку и вытащили его. Мужик оказался на удивление высоким, хоть и истощенным голодом. Кисти рук у него были огромные, с въевшейся в кожу чернотой.

— Игнат меня звать, — сказал он, сплевывая на траву. — Кузнец я. Из Затона.

— Как сюда попал?

— Схватили, ироды… — он посмотрел в сторону леса с ненавистью. — Когда блокаду ставили, кузнец им нужен был. Цепь ковать. Скобы для стругов. Работал я на них, за еду. А как закончили — в яму. Сказали, утром кончат, чтоб не болтал лишнего про их стоянку. Они же тут не просто так стоят, они тут базу строят.

— Кузнец, говоришь? — я посмотрел на его руки. Угольная пыль въелась в кожу так, что не отмоешь. — Это хорошо. Это нам очень кстати.

Я помог ему сесть.

— Мы разбили их, Игнат. Путь свободен. Но нам нужна помощь. Баржа повреждена.

Он поднял на меня глаза. В них светилось недоверие пополам с надеждой.

— Это ваша… та самая? Что дымом плюется?

— Наша. Вставай, мастер. Если руки помнят молот — работы много.

Мы вернулись к берегу.

Вид у «Зверя» был плачевный. Я обошел баржу по мелководью, осматривая корпус. Нос был разбит. Железная оковка, которой мы таранили струг, была смята в гармошку, но дубовые бревна под ней выдержали. Течи в носовой части не было. Хуже было с бортами. Стрелы, удары бревен, посадка на камни — обшивка была исцарапана, местами доски треснули. Но главная беда — корма. Я зашел в воду по пояс. Холод обжег ноги, но я не обратил внимания.

Руль.

Его не было. Перо руля — огромная дубовая лопасть — было оторвано напрочь. Видимо, когда нас крутило течением или когда мы срывали цепь. Торчал только обломок баллера — оси вращения.

Без руля баржа неуправляема. На одной машине, без возможности дать «раздрай» (колеса-то теперь сидят на валу жестко, муфта заклинена), мы будем крутиться как щепка в водовороте.

— Плохо дело, — раздался голос сзади.

Это подошел Кузьма. Он был мокрым с головы до ног — видимо, нырял, осматривая колеса.

— Что с движителем? — спросил я.

— Жить будет. Лопасти побиты, трех штук нет вообще, остальные в щепе. Но спицы целы. Вал… вал вроде ровный, но подшипники греметь будут знатно. Смазку вымыло.

— А котел?

— Пустой, — Кузьма развел руками. — Сухой, как мой глотка с похмелья. Мы же всё выдули через шланг. Давления ноль. Воды ноль. Топка остывает.

— Заливай, — скомандовал я.

— Как? Насос не тянет, пара-то нет.

— Ведрами, Кузьма. Ведрами. Через верхнюю горловину.

— Там же тонна нужна! — взвыл механик.

— Значит, будет тонна ведер. Строй людей цепочкой. Левку, плотников, всех, кто может стоять. Черпайте из реки и лейте. Пока не наберем уровень, огня не разводить. Трубы лопнут.

Работа закипела.

Это был адский труд. Люди, уставшие после боя, встали цепочкой от воды до люка. Ведра (нашли в лагере кожаные и деревянные) ходили из рук в руки.

Вода плескалась, смешиваясь с потом.

Я тем временем занялся рулем.

— Игнат! — позвал я спасенного кузнеца. — Иди сюда.

Он подошел, жуя кусок хлеба, который ему дал Анфим.

— Гляди, — я показал на обломок. — Нам нужно приварить… тьфу, приклепать сюда что-то, чем можно рулить.

Игнат пощупал обломок. Почесал бороду.

— Дерева сухого нет, — сказал он. — А сырое не пойдет, тяжелое. Но у них в лагере я видел щиты. Варяжские. Большие, из липы, обитые кожей. Если взять три щита, сбить их вместе, да окантовать железом…

— А железо?

— В кузнице. Я там работал. У них полосы оставались. И скобы.

— Действуй. Анфим, дай ему людей в помощь. Пусть тащат всё в кузницу.

Пока одни таскали воду, а другие ковали новый руль, я занялся самым сложным.

Расчетом.

Мы сидели на мели. Крепко. Нос ушел в глину на полметра. Корма плавала, но баржа была перегружена. В трюме — уголь. На палубе — трофеи. Мы стали тяжелее тонны на три, чем были до боя. Чтобы сняться, нужна сила.

Машина? Котел пуст. Пока наберем воду, пока разогреем — пройдет часа три. А темнеет быстро. К тому же, колеса наполовину зарыты в песок. Если дать полный ход, мы можем просто сломать плицы (лопатки) об дно. Нужен рычаг. Я посмотрел на реку. Течение здесь было быстрым. Оно било в левый борт, пытаясь развернуть нас, но глина держала крепко. Вверх по течению, метрах в семидесяти, из воды торчала скала. Одинокий гранитный зуб.

— Кэджование, — пробормотал я.

— Чего? — переспросил проходивший мимо Никифор с ведром.

— Способ снятия с мели. Завоз якоря. Только якоря у нас нет… потеряли. Значит, будем вязаться за скалу.

— Каната не хватит, — оценил боцман расстояние.

— Свяжем два. У наемников в лагере я видел бухты. Тащите все веревки, что найдете.

Через два часа баржа напоминала муравейник.

Котел был залит. Кузьма уже разводил огонь. Дым из трубы сначала шел вялый, серый, потом повалил густым черным клубом — пошла тяга.

— Греемся! — крикнул он снизу. — Давление пошло! Пол-атмосферы!

На берегу, в походной кузнице варягов, стучали молотки. Игнат и Анфим сооружали «франкенштейна» — руль из трех сбитых щитов, усиленных железными полосами. Выглядело это жутко, но прочно.

Мы притащили это чудо инженерной мысли к корме.

— В воду! — скомандовал я.

Пришлось лезть в ледяную воду по грудь.

Игнат, ругаясь, сверлил дыры в остатках баллера коловоротом. Потом мы насаживали новую лопасть, забивали огромные болты, расклепывали их с другой стороны.

— Держится? — спросил я, стуча зубами от холода.

Анфим покрутил штурвал (то есть румпель) на палубе.

Конструкция со скрипом повернулась, взмутив воду.

— Держится! — крикнул он. — Кривовато, но гребет!

Солнце коснулось верхушек елей.

Пора.

— Все на борт! — скомандовал я. — Забирайте всё ценное и уходим.

Левка и плотники закинули последние мешки с трофейной крупой. Мы забрали даже варяжские котлы — медь в хозяйстве пригодится.

Я стоял на носу, проверяя канат.

Мы связали два толстых каната морским узлом. Левка сплавал к скале и обвязал её. Другой конец мы завели на шпиль.

— Все на вымбовки! — крикнул я. — Игнат, Никифор, Анфим, плотники! Вставайте в круг!

Восемь мужиков уперлись грудью в деревянные рычаги шпиля. Канат натянулся, как струна на гитаре. С него летели брызги.

— Кузьма! — я наклонился к люку. — Сколько давления?

— Две! — отозвался механик. — Мало, но больше ждать нельзя!

— Хватит! Давай задний ход! Полный!

— Зачем задний? — не понял он. — Нам же вперед надо, к скале!

— Колеса в песке! Если дадим вперед — сломаем! Давай назад, чтобы размыть грунт! Нам нужно вспучить дно под собой!

— Понял!

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Машина ожила. Это был звук надежды. Колеса, наполовину увязшие в дне, дернулись и начали вращаться назад. Вода за кормой вскипела грязной бурой пеной. Лопасти били по глине, поднимая тучи мути. Баржа задрожала. Эта вибрация была нам нужна. Трение покоя переходило в трение скольжения. Глина, размываемая потоком воды от колес (которые гнали струю под корпус), начала отпускать.

— Навались!!! — заорал я шпилевой команде. — И-и-и-раз!

Люди навалились. Жили трещали. Шпиль скрипнул и провернулся на четверть оборота. Канат зазвенел.

— И-и-и-раз!

Еще четверть. Баржа стонала. Вдруг — рывок. Нос, сидевший на берегу, дернулся.

— Пошла! — заорал Никифор. — Пошла, родная!

Скрежет днища о камни. Глина чавкнула, отпуская добычу. Баржа медленно, неохотно поползла в воду. Метр. Два. Колеса, почувствовав глубину, заработали веселее. Вибрация усилилась.

— Еще! Жми!

Последний рывок — и нос соскользнул с уступа. Баржа ухнула в воду, подняв волну. Нас качнуло так, что люди на шпиле попадали.

Мы плыли. Течение тут же подхватило нас, пытаясь развернуть лагом.

— Стоп машина! — крикнул я. — Руби канат!

Левка ударил топором по натянутому канату. Дзынь! Конец хлестнул и исчез в воде.

— Полный вперед! Руль на стремнину! Выравнивай!

Кузьма перекинул реверс. Колеса, теперь уже в чистой воде, вгрызлись в поток.

Баржа, тяжело переваливаясь (осадка была предельной, вода плескалась у шпигатов), начала разворачиваться носом против течения.

Новый руль, скованный Игнатом, работал. Баржа слушалась. Мы вышли на середину реки. Берег отдалялся. Лагерь наемников, разграбленный и пустой, оставался позади. Я стоял на корме, чувствуя, как ветер холодит мокрую одежду.

— Ушли… — выдохнул Анфим, подходя ко мне. — Мирон, мы ушли.

— Ушли, — кивнул я. — Но недалеко. Мы тяжелые. Скорость маленькая.

— Домой?

— Домой.

Мы шли вверх по реке. Скорость была пешеходной — перегруз и встречное течение делали свое дело. Мы ползли как черепаха.

Но мы шли.

Я спустился в свою каюту. Железный сундук лежал на столе, там, где я его оставил. Черный, холодный, молчаливый. Я провел рукой по крышке.

— Не здесь, — сказал я сам себе. — Не сейчас.

Открывать его на качающейся барже, без света, без нормальных инструментов, с риском потерять ключ или сломать замок — глупость. Этот ящик должен быть вскрыт в Малом Яре, на верстаке, в присутствии свидетелей.

Я задвинул сундук под койку и накрыл его ветошью. Пусть лежит. Я достал журнал. «Крот». Спрятал журнал за пазуху. Это была моя главная забота на ближайшие дни. Вышел на палубу.

Ночь вступила в свои права. Река была черной, небо — звездным. Труба ритмично пыхала искрами.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ.

Звук был уставшим, но ровным. Мы возвращались. С победой, с трофеями, с пленным Рыжим в трюме и с тайной в железном ящике. Малый Яр был еще далеко. Я прислонился к теплой трубе и закрыл глаза.

— Вези, родная, — прошептал я. — Вези домой.

Глава 10

Рассвет застал нас на середине реки.

Он был серым, мутным и сырым. Туман рваными клочьями висел над водой, цепляясь за верхушки черных елей на берегу. Река курилась, отдавая накопленное за лето тепло, и в этом промозглом мареве «Зверь» казался не победителем, а подранком.

Он шел тяжело.

Перегруженный углем и трофеями, с наспех приклепанным рулем, он зарывался носом в каждую встречную волну. Осадка была критической — вода плескалась у самых шпигатов, и каждый раз, когда баржа клевала носом, ледяная пена захлестывала на палубу.

Я стоял в рубке, глядя на проплывающий мимо берег. Глаза слипались от бессонницы, тело ныло, словно меня пропустили через жернова.

ЧУХ… ЧУХ… ЧУХ…

Звук машины изменился. Вчерашний ровный, сильный ритм исчез. Теперь в нем слышалось постороннее, болезненное лязганье. Металл устал.

— Стучит, — сказал Анфим, наваливаясь на румпель всем телом. Новый руль, скованный Игнатом, был надежным, но тяжелым, как могильная плита. Баржа слушалась его с задержкой, рыская носом влево-вправо. — Слышишь, Мирон? Как будто молотком кто-то бьет внутри.

— Слышу, — отозвался я, кутаясь в варяжский плащ, который я снял с вешалки в шатре. Он пах чужим потом, но грел. — Левый шатун. Погнули мы его, когда с мели стягивали. Или когда в берег врезались. Теперь он бьет в подшипник.

— Надолго хватит?

— Не знаю. Пока железо терпит.

Мы ползли. Скорость против течения была смехотворной — километра три, может, четыре в час. Пешеход на берегу обогнал бы нас быстрым шагом.

— Кофе бы сейчас… — мечтательно протянул я, глядя на серую воду.

— Чего? — не понял Анфим.

— Отвар такой. Бодрящий. Забудь.

Я спустился на палубу.

Люди спали. Кто где упал. Игнат храпел на куче угля, обнимая свою кувалду. Никифор сидел у борта, глядя на воду остекленевшим взглядом. Рука его была примотана к туловищу куском рубахи.

— Как рука, боцман? — спросил я.

— Ноет, — буркнул он. — К дождю, наверное. Или к беде.

— Типун тебе на язык. Бед с нас хватит.

— Не нравится мне этот берег, Мирон, — Никифор кивнул на левую сторону, где стеной стоял еловый лес. — Тихий он больно. И вороны кружат. Не над падалью, а так… сопровождают.

Вдруг Левка, сидевший «вороньим гнездом» на крыше рубки (я посадил его туда как самого глазастого), свистнул.

— Дядь Мирон! Движение!

— Где?

— На левом берегу! Вон там, где просека к воде подходит!

Я схватил подзорную трубу — трофей, найденный в шатре Рыжего. Оптика была дрянная, мутная, стекла с пузырьками, но это было лучше, чем ничего.

Я навел трубу на берег.

Туман мешал. Деревья расплывались.

Но вот мелькнуло.

Среди серых стволов промелькнуло что-то цветное. Красное? Нет, рыжее.

Потом блеснуло. Металл.

Я сфокусировался.

Человек.

Он бежал трусцой вдоль кромки воды, легко перепрыгивая через корни и коряги. В кожаной куртке, с луком за спиной.

За ним второй. Третий. Пятый.

Они не прятались. Они бежали ровной цепочкой, след в след, как волчья стая.

— Вижу, — сказал я, чувствуя, как холодеет в животе. — Наемники.

— Те, что сбежали? — спросил Никифор, поднимаясь с палубы. Боль в руке мгновенно забылась.

— Они. Собрались в стаю. Рыжий, видно, оклемался и погнал их.

— И чего им надо? — удивился Игнат, проснувшийся от наших голосов. — Баржу они штурмом не возьмут, нас в воде не достанут. Мы на середине реки. У них лодок нет.

— Они не собираются нас штурмовать здесь, — я медленно опустил трубу. — Они нас пасут.

Я вернулся в рубку и развернул на столе трофейную карту. Ту самую, с пометками Рыжего.

— Смотрите, — я ткнул пальцем в пергамент.

Река в этом месте делала широкую, ленивую петлю, огибая болотистую низину. Течение здесь было спокойным, русло широким — почти полверсты.

Но дальше…

Через пять верст, выше по течению, карта показывала резкое изменение.

Река упиралась в каменистую гряду. Русло делало резкий поворот и сужалось.

«Змеиный перекат».

На карте это место было отмечено крестиком и подписью: «Хорошее место. Стрельба сверху.»

— Вот, — сказал я. — Змеиный перекат. Река сжимается двумя скальными выступами до ширины в тридцать метров. Глубина там большая, но течение бешеное — вся масса воды прет через узкое горло.

— И что? — не понял Анфим.

— А то, — вмешался Игнат. — Я знаю это место. Там правый берег — скала отвесная. Высокая, саженей десять. Она над водой нависает, как балкон.

— Идеальная стрелковая позиция, — закончил я. — Если они добегут туда раньше нас…

Картина сложилась мгновенно и страшно.

Мы будем идти через перекат медленно, борясь с бешеной струей. Наша скорость упадет почти до нуля. Мы будем висеть на одном месте, в узком каменном мешке.

А они будут стоять наверху, на скале. В безопасности. И расстреливать нас как в тире.

Они перебьют рулевых. Перебьют команду. Закидают палубу горящей паклей или горшками с маслом.

И мы никуда не денемся. Слева скалы, справа скалы, впереди стена воды, сзади — смерть.

— Никифор, — спросил я тихо. — Сколько их там?

— Десятка два насчитал. Может, больше в лесу. Луки у всех.

— Они идут к перекату. Хотят перехватить нас на «Змеином».

— Успеют? — спросил Анфим. Голос его дрогнул.

Я прикинул.

Река петляет. Им по берегу идти напрямик — срезать угол. Мы идем против течения, они бегут налегке.

— Успеют, — сказал я. — Если мы будем ползти как сейчас — они будут там за полчаса до нас. Успеют отдохнуть, выбрать камни поудобнее, развести костры для стрел.

— И что делать? — Игнат сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Разворачиваться? Вниз по течению мы от них уйдем. У нас ход будет узлов двенадцать.

— И куда? — я посмотрел ему в глаза. — Обратно к Авинову в лапы? В засаду, которую мы только что разбили? Нет. Дорога только одна — вперед. Домой.

— Но там засада!

— Значит, мы должны пройти ее до того, как она захлопнется.

Я посмотрел на дымящую трубу. Дым шел вялый, ленивый.

— Нужно обогнать их.

— На этой колымаге? — Никифор пнул борт здоровой ногой. — Она и так еле дышит. Мы перегружены, Мирон. У нас днище трещит.

— Значит, заставим дышать чаще. Кузьма!

Я спустился в трюм.

Внизу было жарко, как в преисподней, и влажно, как в бане. Из всех щелей сифонил пар. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом гари и раскаленного масла.

Кузьма, мокрый до нитки, в одних портках, стоял у масленки. Он поливал кривошип на ходу, уворачиваясь от летающего шатуна.

— Давление? — спросил я, глядя на манометр. Стекло прибора треснуло, но ртутный столбик был виден.

— Три атмосферы. Рабочее. Держу ровно.

— Мало. Нужно пять.

Кузьма выронил масленку. Она звякнула о настил.

— Мирон, ты спятил? Котел старый! Мы его уже насиловали на берегу! У него швы «потеют»!

— Если мы не пройдем «Змеиный» раньше них — мы трупы. Нас сожгут сверху. Нам нужна скорость. Максимальная.

— Вал бьет! — заорал механик, перекрывая шум машины. — Слышишь стук? ТУК-ТУК-ТУК! Это вкладыш разбивает! Если дадим обороты — его заклинит или разнесет к чертям! Шатун и так кривой!

— Значит, лей масло потоком! Охлаждай водой! Молись своим богам! Но дай мне давление!

— Чем топить⁈ У нас в топке береза вперемешку с хвоей! Она не дает такого жара!

— Уголь! — я ткнул пальцем в гору, которую мы награбили в лагере. Черные, блестящие куски антрацита. — Мы везем отличный кузнечный уголь! Сыпь его!

— Он прожжет колосники! Температура будет адская! Медь потечет!

— Сыпь! И включай сифон! Форсируй тягу!

Кузьма посмотрел на меня как на безумца. Потом на котел. Потом снова на меня.

— Ладно. Твоя баржа, тебе и тонуть. Эй, на лопате! — крикнул он помощнику (одному из плотников, которого мы приставили кочегаром). — Тащи черный уголь! Живо!

Мы начали «кормить» Зверя.

Древесный уголь из кузницы наемников был качественным, плотным, выжженным по всем правилам. Это было топливо совсем другого класса, чем наши сырые дрова.

Когда первая порция занялась в топке, гул изменился. Он стал ниже, глубже, угрожающе.

Пламя в топке из красного стало ослепительно-белым, с синевой.

Стрелка манометра дрогнула и медленно поползла вверх.

3.5…

Котел начал издавать странные звуки. Пощелкивание, потрескивание. Медь расширялась.

3.8…

— Открывай дроссель! — скомандовал я в трубу. — Анфим, держись! Сейчас рванем!

Я сам встал к главному вентилю. Он был горячим даже через тряпку.

Я начал медленно откручивать его.

Пар, сжатый и злой, ударил в цилиндры.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм участился.

Баржа вздрогнула, словно её хлестнули кнутом. Вибрация усилилась многократно. Доски палубы затряслись так, что мелкие предметы поползли по настилу.

Стук в левом цилиндре превратился в пулеметную очередь — ТУК-ТУК-ТУК-ТУК!

Каждый удар отдавался в зубах.

— Держит! — заорал Кузьма, глядя на вал с суеверным ужасом. — Пока держит!

Мы набирали скорость.

Я поднялся на палубу.

Вода за бортом побежала быстрее. Бурун перед тупым носом баржи вырос, пена летела на палубу, обдавая нас холодными брызгами.

— Идем! — крикнул Никифор. — Узлов пять даем, не меньше! Для этой посудины — это галоп!

Я схватил трубу и посмотрел на берег.

Наемники заметили перемену.

Они бежали по просеке, мелькая среди деревьев. Увидев, что баржа ускоряется, что дым из трубы повалил черным вулканическим столбом, они поняли наш план.

Они тоже прибавили ходу.

Теперь они не трусили. Они бежали во весь опор, не жалея сил.

Это была гонка.

Смертельная гонка.

Справа — лес, корни, овраги, бурелом. Слева — вода, встречное течение, перегруз, поломанная механика.

Человек налегке быстрее баржи. Но человек устает. У него сбивается дыхание, у него забиваются мышцы. А машина — нет. Машина не знает усталости. Она знает только предел прочности материалов.

Пока есть уголь и вода — она будет переть. Пока не взорвется.

Прошло полчаса.

Эти полчаса показались мне вечностью.

Я метался между рубкой и трюмом, как маятник.

В трюме было страшно. Стрелка манометра переползла за отметку 4.5. Это было за пределом всех расчетов.

Трубы паропроводов начали вибрировать с такой амплитудой, что казалось — сейчас сорвутся с креплений. Из фланцев бил пар тонкими, свистящими струями. В трюме стоял туман.

— Греется!!! — орал Кузьма, поливая вал водой из ведра. Вода шипела и испарялась мгновенно, не успевая стечь. — Подшипник красный! Бронза течет!

— Терпи! Еще немного! Масла больше! Сало кидай прямо на вал!

На палубе было не лучше.

Берег приближался. Река сужалась. Мы входили в преддверие «Змеиного переката».

Течение здесь усилилось. Вода стала темной, быстрой, покрытой злыми воронками водоворотов. Баржа рыскала, руль с трудом удерживал её на курсе. Анфим и Игнат висели на румпеле, матерясь и напрягая жилы.

— Вон они! — крикнул Левка.

Я посмотрел в трубу.

Наемники.

Они отстали, но ненамного. Они завязли в овраге, который прорезал берег перед скалами. Мы выиграли у них минут десять, не больше.

Но эти десять минут были решающими.

Если мы успеем войти в перекат до того, как они займут позицию на скале — у нас есть шанс.

Если нет…

Впереди показались скалы.

Две каменные стены сжимали реку как тиски. Вода между ними кипела, перекатываясь через подводные камни.

«Змеиный».

Даже отсюда, за полкилометра, был слышен рев воды.

— Кузьма! — заорал я в переговорную трубу. — Самый полный! На разрыв аорты! Нам нужно пробить струю!

— Куда еще⁈ — донесся вопль снизу, полный отчаяния. — Котлы светятся! Топка красная снаружи!

— Давай! Пять атмосфер! Блокируй клапан, если надо! Если мы встанем на струе — нас расстреляют как уток!

Я понимал, что делаю. Я загонял машину в могилу. Я убивал свое творение. Но жизнь людей дороже железа.

Внизу что-то грохнуло, лязгнуло, но ритм ускорился еще больше.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!!!

Это был уже не стук. Это был сплошной гул.

Дым из трубы валил такой густой, что за кормой ничего не было видно. Искры летели снопом, прожигая одежду и тент.

Баржа дрожала так, что гвозди вылезали из обшивки.

Мы подходили к горловине.

Я смотрел на скалу справа. Высокая, серая, с нависающим карнизом. Идеальное место для засады.

Пусто.

Никого.

— Пусто! — заорал Никифор, размахивая топором. — Мы успели!

— Рано! — прохрипел я, вцепившись в леер. — Они могут быть за гребнем!

Баржа врезалась в струю переката.

Удар воды был такой силы, что скорость мгновенно упала. Мы словно уперлись в мягкую, упругую стену.

Колеса молотили воду, превращая её в белую пену, но берег перестал двигаться назад.

Мы висели.

Прямо перед входом в горловину.

Течение было слишком сильным. Мощности машины, даже на пределе, едва хватало, чтобы удерживаться на месте.

— Не тянет! — заорал Анфим. — Стоим!

Я посмотрел на скалу.

На вершине появилось движение.

Маленькая фигурка.

Один наемник. Самый быстрый. Он выбежал на край обрыва, запыхавшийся, остановился, глядя вниз.

Увидел нас.

Он замахал рукой, подзывая остальных.

Они были близко. Еще минута — и весь отряд будет здесь. И тогда начнется ад.

— Давай!!! — орал я машине, словно она была живой. — Жми, проклятая! Жми!

Стрелка манометра зашкалила.

В трюме стоял вой. Пар рвался наружу.

И тут баржа дернулась.

Медленно, дюйм за дюймом, мы поползли вперед.

Кузьма сделал невозможное. Он, видимо, заклинил клапан и кинул в топку что-то совсем горючее — может, масло или смолу.

Мы вползали в горловину.

На скале появлялись новые фигурки. Два, три, пять…

Они натягивали луки.

Но мы были уже в «мертвой зоне». Мы подошли под самую скалу. Угол стрельбы был неудобным — им приходилось высовываться над пропастью.

Вжик!

Стрела ударила в воду у борта.

— Щиты! — крикнул Никифор. — Держать крышу!

Мы проползали самое узкое место.

Течение ревело, пытаясь развернуть нас и разбить о камни. Баржу кидало из стороны в сторону. Анфим и Игнат работали рулем как гребцы на галерах, обливаясь потом.

А наверху собиралась смерть.

Наемники подбегали, занимали позиции.

— Быстрее… Быстрее… — шептал я.

Еще десять метров. Пять.

И тут…

ТРАХ!

Страшный удар в трюме. Скрежет раздираемого металла.

Машина сбилась с ритма.

ЧУХ… БАМ… ЧУХ…

Баржу тряхнуло так, что я чуть не вылетел за борт.

Скорость упала.

— Шатун! — понял я мгновенно.

Голос Кузьмы в трубе был похож на плач:

— Мирон! Палец срезало! Левый цилиндр встал! Поршень заклинило! Мы на одном!

Мы потеряли половину мощности.

Прямо на выходе из переката.

Течение подхватило нас. Баржу начало разворачивать.

Нас сносило назад. Прямо под выстрелы. Прямо на камни.

— Нет! — заорал я. — Не сегодня!

Я бросился к люку.

— Кузьма! Перекрой левый! Весь пар в правый!

— Порвет!!! Вал скрутит!

— Давай!!! Жизнь или смерть!

Это была агония.

Вся ярость котла, рассчитанная на два цилиндра, ударила в один-единственный уцелевший поршень.

Правое колесо, получив этот чудовищный пинок, взвыло.

Баржу повело в сторону, нос дернулся вправо.

— Руль на борт! — крикнул я Анфиму. — Компенсируй!

Мы шли крабом. Боком. Одно колесо гребло за двоих, руль был вывернут до упора, чтобы удержать прямую.

Вибрация стала разрушительной. Казалось, баржа сейчас рассыплется на доски.

Но мы ползли.

Вперед. Против течения. На одной ноге, хромая, истекая паром и маслом, но мы ползли.

Я видел, как медленно, мучительно уходит назад скальный выступ.

Сверху летели стрелы. Они стучали по палубе, по рубке. Одна пробила плечо Левке, но он даже не пискнул, продолжая держать щит над головой Анфима.

Еще метр.

Еще полметра.

Скалы расступились.

Вода успокоилась. Река стала шире. Течение ослабло.

Мы вышли из переката.

Мы прорвались.

Я упал на колени.

Силы покинули меня мгновенно, как будто кто-то перерезал веревочки.

— Ушли… — прошептал я.

Позади, на скалах, бесновались наемники. Они стреляли вслед, но стрелы падали в воду, не долетая. Они опоздали. На минуту, но опоздали.

Мы шли на одном колесе, оставляя за собой шлейф черного дыма и пара.

В трюме что-то ритмично и страшно стучало, но сердце — котел — еще билось.

Мы выиграли гонку.

Но какой ценой…

Глава 11

Ожидание на берегу было хуже любой пытки.

Весь Малый Яр высыпал к воде. Женщины, старики, раненые, дети — все стояли молчаливой, серой толпой на высоком яру, вглядываясь в даль, туда, где река делала крутой поворот, скрываясь за лесистым мысом.

Там, в двух километрах от нас, ревел Змеиный перекат. Оттуда должны были прийти наши. Или не прийти вовсе.

Серапион не стоял. Он мерил шагами кромку обрыва, сжимая кулаки так, что кожа на костяшках побелела. Его лицо, обычно спокойное и суровое, сейчас было похоже на застывшую маску тревоги. Рядом с ним сидел Егорка, мой названый брат. Парень грыз травинку, но глаза его не отрывались от горизонта.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в тревожный, багровый цвет. Ветер стих. Река стала гладкой, как зеркало, и только далекий шум переката нарушал эту тишину.

— Долго… — прохрипел кто-то из рыбаков. — Уж полдня как должны были…

— Молчи, — оборвал его Серапион, не останавливаясь. — Течение сильное. Груз тяжелый. Идут. Я знаю, что идут. Мирон упрямый, он и из ада выберется.

Вдруг Егорка вскочил.

— Дым! — крикнул он, указывая рукой вдаль. — Вижу дым!

Толпа ахнула и подалась вперед.

Действительно. Над лесом, там, где скрывалось русло, поднимался черный, жирный столб дыма. Он был не похож на дым от лесного пожара. Он был густым, плотным и ритмичным.

— Это Зверь! — крикнул Серапион. — Идет! Кочегарят на полную!

Через минуту из-за мыса показалась точка.

Маленькая, черная, едва различимая на фоне свинцовой воды. Расстояние скрадывало размеры, превращая огромную баржу в щепку. Но мы видели бурун пены перед носом и шлейф искр из трубы.

Она вышла из горловины переката.

— Прорвались! — прошелестело по толпе. — Живые!

Женщины начали креститься. Кто-то заплакал от облегчения. Серапион остановился и выдохнул, плечи его опустились.

Они были далеко. Два километра воды отделяли нас от них. Мы не видели людей на палубе, не видели ран на корпусе. Мы видели только движение. Точка ползла против течения, упорно, настойчиво приближаясь к дому.

И тут движение прекратилось.

Черная точка замерла посреди реки.

Дым из трубы перестал валить клубами, а пошел вертикально вверх, тонкой струйкой.

— Чего встали? — нахмурился Егорка. — Мель?

— Не должно быть там мели, — пробормотал Серапион, прищуриваясь. — Глубина там… Может, поломка?

Тишина над рекой стала давящей. Все чувствовали: что-то не так. Баржа не просто остановилась. Она словно затаилась.

Секунда. Две. Три.

Мы смотрели на эту черную точку, как завороженные.

А потом мир треснул.

Сначала мы ничего не услышали. Мы только увидели.

Черная точка на воде исчезла.

На её месте расцвел цветок.

Ослепительный, бело-оранжевый шар вспух мгновенно, расширяясь с чудовищной скоростью. Он был ярче заходящего солнца.

Внутри этого шара мелькнули черные обломки — крошечные, как спички. Они взлетели вверх, кувыркаясь в огненном вихре.

Шар превратился в гриб пара и дыма, который рванулся в небо, разрывая туман.

— Господи… — прошептал Серапион.

Звука все еще не было.

Физика неумолима. Свет летит мгновенно, а звук ползет, как улитка.

Мы стояли и смотрели на эту немую, страшную картину гибели. Огненный шар начал опадать, превращаясь в грязное облако, стелющееся над водой.

Раз… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть…

Я считал секунды про себя, сам того не осознавая. Я знал, что сейчас придет.

БА-БА-А-А-А-Х!!!

Удар пришел не по ушам. Он пришел по груди, по земле, по внутренностям.

Низкий, утробный, грохочущий рев, от которого дрогнул берег под ногами.

Воздушная волна, прошедшая два километра, потеряла свою убийственную силу, но сохранила мощь. Она ударила по верхушкам деревьев, сбивая птиц. Она хлестнула по лицам горячим ветром.

Вода у берега вздрогнула.

Стекла в единственном уцелевшем окне часовни за нашими спинами жалобно звякнули и высыпались.

Женщины закричали, закрывая головы руками. Дети заплакали.

Эхо взрыва покатилось по реке, отражаясь от берегов, умножаясь, превращаясь в бесконечный гром.

Ррррр-уммммм…

А там, вдали, на месте черной точки, не осталось ничего.

Только огромное, расплывающееся пятно пара, дыма и щепок. И круги на воде, расходящиеся во все стороны.

Зверь исчез. Его разорвало на атомы.

— Мирон!!! — крик Егорки был страшнее взрыва. Он упал на колени, простирая руки к пустой реке. — МИРОН!!!

Серапион стоял, не шевелясь. Лицо его посерело, став похожим на пепел. Он смотрел туда, где только что была надежда. И где теперь была только смерть.

Взрыв такой силы не оставляет шансов. Никому.

Там, в эпицентре, должно было быть пекло. Дерево превратилось в щепу, железо — в шрапнель, люди… о людях страшно было даже подумать.

Облако пара начало рассеиваться, гонимое ветром.

Река текла дальше, равнодушная и вечная. Ей было всё равно. Она просто смыла черное пятно со своего лица.

На воде не было видно ни лодки, ни плота. Пустота.

— Лодки! — вдруг рявкнул Серапион, выходя из оцепенения. Голос его сорвался на визг. — Все лодки на воду! Живо!

— Зачем, дядька? — всхлипнул кто-то из мужиков. — Там же… там же в пыль всё…

— А если живы⁈ — Серапион схватил мужика за грудки и встряхнул. — А если кого выбросило⁈ Грести туда! Искать! Каждую щепку проверить!

Люди, подгоняемые его яростью, бросились к берегу.

Но в глубине души каждый понимал: мы плывем не спасать. Мы плывем хоронить.

Потому что выжить в этом огненном шаре мог только дьявол. Или Бог.

Глава 12

Мы вырвались из каменной глотки «Змеиного переката», как пробка, выбитая из бутылки перебродившего шампанского.

Скалы, сжимавшие реку в смертельные тиски, внезапно отступили, распахнулись, выпуская нас на простор. Вода, только что кипевшая белой пеной, ревевшая и бившаяся о борта с яростью дикого зверя, вдруг стала широкой, маслянистой и обманчиво спокойной. Течение ослабло, потеряв свою убийственную концентрацию, и баржа, лишившись сопротивления встречного потока, дернулась вперед по инерции, словно споткнувшийся бегун.

— Прошли! — хриплый, сорванный крик Никифора долетел до меня словно сквозь толстый слой ваты.

Я стоял, вцепившись побелевшими пальцами в леер ограждения, и жадно, глотками, глотал холодный вечерний воздух. Легкие горели огнем, в горле першило от дыма и крика, сердце колотилось где-то у основания языка, сбиваясь с ритма так же страшно и аритмично, как и наша изувеченная машина.

Внизу, в трюме, творилась агония металла.

Стук погнутого шатуна превратился в грохот парового молота по наковальне. БАМ… БАМ… БАМ… Каждый удар был не просто звуком — это было физическое сотрясение, которое отдавалось в пятки, проходило волной через позвоночник и отзывалось болью в затылке. Весь корпус баржи резонировал. Вибрация была такой мелкой, частой и злой, что зрение расплывалось, контуры предметов двоились, а зубы начинали ныть. Гвозди в настиле палубы, казалось, пытались вылезти наружу, не выдерживая этой пляски смерти.

Я с трудом сфокусировал взгляд и посмотрел вперед.

Там, вдалеке, километрах в двух, на высоком глинистом яру, в последних лучах багрового заходящего солнца золотом горел крест.

Часовня.

Малый Яр.

Дом.

Мы видели его. Мы дошли. Невозможное свершилось. Осталось всего ничего — пройти эти несчастные две тысячи метров по спокойной воде, причалить к родному песку, услышать хруст гравия под килем и упасть. Просто упасть лицом в траву и лежать, пока земля не перестанет качаться.

Я потянулся к переговорной трубе. Рука дрожала так, что я с трудом поймал раструб.

— Кузьма! — крикнул я, не узнавая своего голоса — он был сиплым, каркающим. — Сбавляй! Закрывай поддувало! Сбрасывай давление! Мы дома, брат! Мы сделали это!

Ответа не было.

Обычно Кузьма орал что-то в ответ, матерился или стучал ключом по трубе. Но сейчас тишина внизу была страшнее любого крика.

Точнее, это была не тишина.

Сквозь ритмичный грохот убитого механизма пробивался новый звук.

Шипение.

Злое, высокое, пронзительное шипение, переходящее в ультразвук. Словно тысячи ядовитых змей проснулись в трюме одновременно. Словно сам воздух начал резаться о металл.

Я медленно, преодолевая сопротивление одеревеневшей шеи, обернулся к грузовому люку трюма.

Оттуда не шел дым. Оттуда бил свет.

Не оранжевый, живой, пляшущий свет угольной топки. И не серый дым горящего масла.

Оттуда бил ослепительно-белый, мертвый, химический свет. Это был цвет перегретого пара, вырывающегося под чудовищным давлением. Сухой пар. Самый страшный. Он не обжигает — он режет плоть и металл, как лазер.

В этот момент время остановилось.

Мозг инженера сработал быстрее, чем инстинкт самосохранения животного. Я не успел испугаться. Страха не было. Была только холодная, кристально ясная констатация факта, как запись в лабораторном журнале.

Диагноз был мгновенным и окончательным: усталость металла.

Медь котла. Старая, перекованная из винокуренных кубов, измученная перепадами температур, многократно перегретая до критических значений, лишенная нормального охлаждения. Кристаллическая решетка меди «поплыла». Продольный клепаный шов, который держал на себе давление в пять атмосфер, не выдержал. Он потек.

Давление искало выход. И оно его нашло.

Я набрал в грудь воздуха — столько, сколько могли вместить легкие.

— ЛОЖИСЬ!!! — заорал я, срывая голос в кровь, пытаясь перекричать грядущий апокалипсис.

Мир замер.

Время, которое только что неслось галопом, вдруг растянулось в тягучую, вязкую, стеклянную субстанцию. Я перестал быть участником событий. Я стал наблюдателем. Я видел всё. Каждую деталь. Каждую пылинку, висящую в воздухе в луче заката. Я чувствовал, как расширяется каждый атом воды в котле, разрывая связи.

0.00 секунды.

Точка невозврата.

Продольный шов на главном котле лопнул.

Это не было похоже на разрыв ткани или треск дерева. Это было похоже на молнию, ударившую изнутри железной бочки.

Трещина побежала по красной меди со скоростью звука, зигзагами, разрывая стальные заклепки. Шляпки заклепок, срезанные чудовищной силой, отлетели, превратившись в шрапнель. Одна из них ударила в дубовый шпангоут изнутри с такой силой, что выбила фонтан щепы, пробив борт насквозь.

Внутри котла находилась перегретая вода. Под давлением в пять атмосфер её температура превышала 150 градусов Цельсия. Пока котел был герметичен, она оставалась жидкостью.

Но как только целостность нарушилась, давление упало до атмосферного.

Произошел фазовый переход. Взрывное вскипание.

Вся масса воды — почти тонна кипятка — мгновенно, за тысячные доли секунды, захотела стать паром.

Её объем увеличился в 1600 раз.

Мгновенно.

В тесном, деревянном, пропахшем углем и маслом трюме родилась сверхновая звезда.

0.1 секунды.

Энергия освободилась.

Ударная волна пошла вверх и в стороны.

Палуба подо мной вздыбилась. Я видел это в замедленной съемке. Толстые, пятидесятимиллиметровые дубовые доски настила, пропитанные маслом и угольной пылью за недели похода, выгибались дугой, образуя неестественный горб.

Гвозди вылезали из дерева медленно, неохотно, с противным скрипом, который я скорее чувствовал ногами через подошвы сапог, чем слышал ушами. Ржавые шляпки кованых гвоздей выстреливали в небо, как пули.

Стыки досок разошлись, черная смола пазов лопнула, и из щелей ударили лезвия белого пара, разрезая воздух, как мечи.

Кузьма.

Я увидел его.

Мой механик. Мой друг. Он стоял на лестнице, почти у самого выхода, пытаясь выбраться. Он понял всё раньше меня. Его рука тянулась к комингсу люка.

Ударная волна снизу подхватила его, как пушинку, как сухой лист.

Он вылетел из люка вертикально вверх.

Я видел его лицо. Оно было искажено маской беззвучного крика, рот открыт в черном провале, защитные очки слетели и висели на одном ухе, волосы, пропитанные маслом, стояли дыбом. Он летел, раскинув руки, словно пытался обнять небо, которое он так мечтал покорить. Он был жив в эту долю секунды, но он был уже не на корабле. Он был снарядом, выпущенным из жерла вулкана.

0.3 секунды.

Взрывная волна добралась до бортов.

Баржу, этот тяжелый, неповоротливый, сбитый на совесть ящик, просто разорвало изнутри.

Скелет судна не выдержал внутреннего давления. Шпангоуты лопнули с треском, похожим на выстрелы пушек.

Борта отвалились наружу, как лепестки раскрывающегося чудовищного деревянного цветка. Обшивка лопнула, выпуская наружу хаос.

Трюм перестал существовать как помещение.

Вместо него образовался огненный шар.

Это сдетонировала угольная пыль. Вибрация перед взрывом подняла в воздух взвесь мельчайшей угольной крошки. Когда перегретый пар разорвал топку, огонь вырвался наружу и поджег эту смесь.

Объемный взрыв.

Вспышка была ярче солнца. Оранжево-черный вихрь заполнил собой всё пространство, пожирая кислород.

Рыжий.

Командир наемников, наш пленник. Он лежал связанный в угольной яме, в самом низу, прямо возле котла. В эпицентре. В нулевой точке.

У него не было шансов. Ни единого. Даже теоретического.

Давление в этой точке скакнуло до сотен атмосфер. Температура — до тысяч градусов.

Его тело просто перестало существовать как биологический объект. Его размололо, сплющило, дезинтегрировало и распылило вместе с кусками антрацита и медной обшивки котла. Он хотел получить мою машину — он получил её всю, без остатка, став частью кинетической энергии взрыва. Его смерть была мгновенной, быстрее, чем нервный импульс боли успел дойти до мозга.

0.5 секунды.

Удар дошел до меня. Меня не толкнуло. Меня ударило. Снизу. Жестко. Плоско. Неотвратимо. Словно великан, размером с гору, пнул меня под зад подошвой сапога. Сила удара была такова, что у меня клацнули зубы, и я почувствовал вкус крошки эмали во рту. Позвоночник сжался, превратившись в стальной прут. Палуба исчезла из-под ног. Гравитация выключилась. Я завис в воздухе. Мир перевернулся. Небо и вода поменялись местами. Вокруг меня летел хаос. Мимо проплыл, медленно и величественно кувыркаясь, тяжелый якорный шпиль, вырванный с корнем вместе с куском палубы и намотанным канатом. Он вращался, как детская игрушка.

Пролетело ведро с водой, расплескивая содержимое. Капли воды в лучах заката превратились в сверкающие бриллианты, застывшие в воздухе.

Пролетел чей-то сапог. Просто сапог, с портянкой, торчащей из голенища.

Я повернул голову (в полете это казалось естественным и легким).

Я видел Никифора.

Боцмана швырнуло спиной вперед, через правый борт. Он летел, сгруппировавшись в комок, прижимая сломанную руку к груди. На его лице застыло выражение абсолютного, детского удивления. Рот открыт, глаза распахнуты. Он смотрел на меня, и мы встретились взглядами в этом безумном полете.

Видел Анфима.

Рулевого сорвало с кормы вместе с новым рулем, который мы ковали вчера. Он падал в воду солдатиком, вытянувшись в струнку, зажмурив глаза, словно ныряльщик.

Левка…

Маленькая фигурка юнги взмыла выше всех. Он был легким. Взрывная волна подбросила его высоко, метров на пятнадцать. Он летел дугой, раскинув руки-крылья, на фоне багрового закатного неба, словно птица. Его рубаха надулась пузырем. Он казался маленьким ангелом апокалипсиса.

1.0 секунда.

Звук наконец догнал меня. Звуковая волна отстала от ударной, но она пришла.

БА-А-А-А-А-А-Х!!!

Это был не звук. Это был физический удар по барабанным перепонкам. Они лопнули мгновенно. Я почувствовал резкую боль в ушах, словно туда воткнули раскаленные спицы. Звук мира выключился. Абсолютно. Его сменил тонкий, пронзительный, сверлящий мозг писк. Тиннитус. Звук умирающих нервов. Мир стал немым кино.

Жар.

Следом за звуком пришла тепловая волна. Расширяющийся шар пара и огня догнал меня в полете. Спину ожгло, словно кнутом. Волосы на затылке затрещали и вспыхнули. Запах паленого волоса ударил в нос, перебивая запах гари. Одежда начала тлеть. Я летел спиной к воде, лицом к небу. Я видел, как дымный гриб растет вверх, закрывая собой солнце. Он был красив той страшной, разрушительной красотой, на которую нельзя смотреть долго.

1.5 секунды.

Я поднимался все выше и выше. Пять метров. Семь. Десять. Инерция взрыва была чудовищной. Подо мной разворачивалась панорама катастрофы. То, что секунду назад было баржей «Зверь», превратилось в облако мусора на воде. Труба, моя гордость, которую я клепал своими руками, крутясь пропеллером, улетала в сторону леса, оставляя за собой дымную спираль. Она врезалась в верхушки деревьев, сбивая ветки. Остатки котла — развороченная медная роза, дымящаяся и страшная — рухнули в воду, подняв фонтан кипятка и пены. Вода вокруг зашипела, вскипая. Мешки с мукой, наши трофеи, лопнули в воздухе, и теперь над рекой висело белое облако мучной пыли, которое медленно оседало, смешиваясь с черной угольной гарью. Снег и пепел. Хлеб и смерть. А я всё летел. Время кончилось. Мысли кончились. Страх кончился. Осталось только странное, отстраненное удивление: «Надо же, как высоко…» Я видел берег Малого Яра. Видел фигурки людей там, вдалеке. Они, наверное, видели вспышку. Они сейчас слышат звук.

«Мы не довезли хлеб,» — мелькнула горькая мысль. — «Мы накормили им рыб».

2.0 секунды.

Апогей полета. Я завис в верхней точке траектории. Невесомость. Гравитация предъявила свои права. Я начал падать. Берег, вода, обломки, небо — все смешалось в безумный калейдоскоп. Горизонт завертелся колесом. Я падал спиной вниз. Я видел приближающуюся поверхность воды. Она была не мягкой и не жидкой. С такой высоты и на такой скорости вода выглядит твердой, как гранитная плита. Она была серой, холодной и равнодушной. Она ждала меня. Я попытался сгруппироваться, но тело не слушалось. Руки и ноги болтались как у тряпичной куклы. Ударная волна выбила из меня дух еще в момент отрыва. Я летел навстречу тьме. Последнее, что я увидел — это собственное отражение в воде, стремительно приближающееся ко мне. Искаженное, с открытым в крике ртом.

Удар. Свет погас. Темнота.

Глава 13

Два километра воды — это вечность, когда ты гребешь наперегонки со смертью.

Флотилия Малого Яра — разномастный сброд из рыбацких плоскодонок, долбленок и пары легких стругов — рванула к месту взрыва. Люди гребли молча, исступленно, ломая весла о воду. В каждом гребке был животный страх.

Солнце село окончательно. Небо на западе погасло, словно кто-то задул свечу, и над водой сгустились плотные, чернильные сумерки. Туман, разорванный взрывом, снова начал сползать с берегов, скрадывая очертания и звуки.

На носу передней лодки стоял Серапион.

Егорка, как только прогремел взрыв, первым прыгнул в легкую берестяную лодочку-долбленку и, не дожидаясь остальных, рванул в дым. Теперь его утлой лодочки нигде не было видно — её поглотила тьма.

— Быстрее! — рычал Серапион, вглядываясь в темноту до рези в глазах. — Налягте! Вода ледяная… Каждая минута — жизнь!

Они подошли к месту катастрофы через двадцать минут.

Здесь, на середине реки, воздух был тяжелым, горьким и влажным. Пахло гарью, мокрым углем и металлической окалиной.

Вода была покрыта мусором. Щепки, доски, куски обшивки, разломанные бочки, мешки с мукой, превратившиеся в клейстер — всё это медленно вращалось в водоворотах, уходя вниз по течению.

Огромное пятно сажи и масла расплывалось черной кляксой, гася мелкую рябь.

— Сбавь ход! — скомандовал Серапион. — Слушать! Всем слушать!

Гребцы подняли весла. Лодки заскользили по инерции.

Тишина.

Страшная, мертвая тишина. Только плеск воды о борта и далекое уханье совы.

— Эй!!! — крикнул Серапион в темноту. — Живые есть⁈

Тишина.

— Там! — один из рыбаков указал веслом вправо. — Вон, на бревне! Белое что-то!

В сумерках едва белело пятно. Кто-то держался за обломок мачты. Лодки рванули туда.

Это был Никифор. Боцман был страшен. Лицо залито кровью из рассеченного лба, одна рука плетью висела в воде, другой он судорожно, до белых костяшек, сжимал скользкое дерево.

— Никифор! — Серапион схватил его за шиворот.

Боцман не реагировал. Он был в глубоком шоке. Его втащили в лодку, как мешок с костями. Он застонал сквозь зубы и тут же отключился.

— Живой! — выдохнул Серапион. — Ищите дальше! Они где-то здесь! Кругами ходите!

Темнота падала стремительно. Видимость сократилась до десяти метров. Без света искать людей среди обломков было невозможно.

— Факелы! — скомандовал Серапион. — Жгите свет!

На лодках затрещали огнива. Загорелись смоляные факелы, отбрасывая на черную маслянистую воду пляшущие, тревожные красные блики. Тени от коряг и обломков стали длинными, пугающими, похожими на руки утопленников.

— Вон еще один!

На перевернутой бочке из-под солонины, поджав ноги, сидел Левка.

Юнга трясся так, что бочка под ним ходила ходуном. Он был мокрый, черный от сажи, но живой.

— Левка! — мужики подхватили мальчишку.

— Бахнуло… — стучал зубами пацан, вцепившись в куртку спасателя. — Дядя Мирон крикнул «Ложись»… А потом я полетел… Кузьма полетел… Все полетели…

Поиски продолжались.

Каждая минута отнимала надежду. Вода в реке была осенней, градуса четыре-пять. Человек в такой воде живет полчаса, максимум час. Потом холод сковывает мышцы, наступают судороги, сон и дно.

Спасатели работали молча, ожесточенно.

Нашли Анфима. Рулевой плавал лицом вверх, поддерживаемый обломком щита, который был привязан к его спине. Он был без сознания, дышал хрипло, с бульканьем — наглотался воды.

Нашли Игната-кузнеца. Этот могучий мужик выплыл сам. Он сидел на отмели у берега, вцепившись в корягу, и его рвало речной водой. Когда к нему подплыли, он только махнул рукой — мол, живой, ищите других.

Нашли двоих плотников. Один был мертв (разбита голова), второй жив, но переломан.

Счет спасенных рос.

Никифор. Анфим. Игнат. Левка. Плотник.

Пять живых. Один мертвый.

Но главных не было.

— Где Мирон? — рычал Серапион, поднимая факел выше. — Где Кузьма?

Кузьмы не было.

Механик был в эпицентре взрыва, у самого люка. Левка видел, как его выбросило первым. Но среди обломков его не находили. Ни тела, ни живого.

— Егор!!! — кричал Серапион, увидев вдалеке пустую лодку парня.

Егорку нашли через десять минут. Он был в воде, держался за перевернутую лодку. Он нырял. Снова и снова уходил под воду, пытаясь нащупать что-то в глубине.

— Вылезай, дурак! — Серапион силой втащил его на борт.

Егорка дрожал, губы его были синими.

— Он там… — шептал парень. — Он не всплыл… И Кузьма не всплыл…

— Ищем! — жестко сказал Серапион. — Пока факелы горят — ищем.

Они кружили на месте гибели «Зверя» час. Второй. Третий.

Ночь вступила в свои права окончательно. Река стала чернильно-черной, сливаясь с небом.

Факелы догорали, шипя и роняя искры в воду.

Мы находили обломки.

Нашли ватный кафтан Кузьмы. Он плавал отдельно, разорванный в клочья. Самого механика в нем не было.

Нашли сапог Мирона. Но людей не было. Ни инженера, ни механика. Течение здесь было коварным. Струя после переката била мощно, уходя в глубину.

— Серапион… — старший рыбак, дед Матвей, положил руку на плечо десятника. — Всё. Масло вышло. Факелы гаснут.

— Еще круг!

— Вода ледяная, командир. Уже три часа прошло. Если они в воде — они мертвы. Если на берегу — выживут до утра. А мы сейчас спасенных угробим. Вон, Никифор уже не дышит почти. Анфим кровью харкает. Их в тепло надо, срочно.

Серапион обвел взглядом лодки.

В дрожащем, умирающем свете последних факелов он увидел лица своих людей. И лица тех, кого они вытащили. Синие, маскообразные лица. Смерть стояла рядом и ждала.

Если он продолжит поиски — он привезет домой гору трупов.

— Сука… — выдохнул воин. — Сука-река…

Он посмотрел на черную воду, которая скрывала его друзей. Двух самых важных людей в этом новом мире.

— Домой, — скомандовал он глухо. — Поворачиваем.

Они возвращались в полной, гробовой тишине. Только всплески весел и стоны раненых нарушали покой ночи. В Малом Яре их встречали как призраков.

Женщины с фонарями стояли у кромки воды. Когда лодки уткнулись в песок, и люди увидели, кого в них нет, над рекой поднялся вой.

Плакали не только по мужьям. Плакали по будущему. Потому что без инженера и механика «Зверь» был мертв, а поселение — беззащитно.

Утро следующего дня было серым, промозглым и безрадостным. Мелкий дождь сеял с низкого неба, смывая следы вчерашней трагедии. Серапион, не спавший ни минуты, снова собрал людей.

— Идем вниз, — сказал он хрипло. — До самой излучины.

Десять лодок снова вышли на реку.

Они прошли вниз по течению пять километров. Они шарили баграми по дну на перекатах. Они осматривали каждую корягу, каждый завал плавника, каждый куст ивняка на берегу. Река неохотно отдавала свои тайны.

Они нашли обломок трубы «Зверя», выброшенный на песчаную отмель. Искореженный кусок железа, похожий на рваную тряпку. Нашли разбитые очки Кузьмы. Стекла выбиты, оправа погнута. Нашли журнал варягов, который Мирон, видимо, выронил при взрыве. Он был мокрый, разбухший, прибитый к берегу. Но тел не было. Ни Мирона. Ни Кузьмы.

Течение здесь было сильным, дно — илистым, с глубокими ямами и омутами. Река могла затянуть тела под коряги и держать там неделями. Или унести за десятки верст. К обеду дождь усилился. Ветер гнал волну. Поиски стали бессмысленными. Лодки вернулись пустыми. В лагере царило уныние, граничащее с паникой. Люди сидели по землянкам, боясь высунуть нос. Победа над наемниками, прорыв блокады, привезенный уголь, еда — всё это, добытое такой ценой, вдруг померкло.

— Что будем делать, Серапион? — спросил Игнат-кузнец.

Он единственный, кто сохранял деловитость. Он уже раздул горн и правил косы и топоры.

Серапион сидел у погасшего костра в центре лагеря. Его лицо осунулось.

— Жить, — сказал он тяжело. — Мирон хлеб добыл? Добыл. Блокаду снял? Снял. Значит, будем жить.

— А машина? — спросил кто-то из рыбаков. — Кто новую построит? Кузьмы-то нет.

— Сами построим, — жестко сказал Серапион, вставая. — Или мечами отмахаемся.

Он посмотрел на Егорку. Парень сидел на берегу, глядя на воду остекленевшим взглядом. Он не плакал. Он просто ждал.

Серапион подошел к нему.

— Пошли, брат. Надо поесть.

— Они живы, — тихо сказал Егорка, не поворачивая головы.

— Егор…

— Я чувствую. Они живы. Река их не убила. Она их спрятала.

Серапион ничего не ответил. Он просто сжал плечо парня. Надежда — это единственное, что у них оставалось.

А далеко внизу, по течению, в километрах пяти от Малого Яра, там, где река разливалась широко и лениво, уходя в заболоченные плавни, что-то темное покачивалось на волнах, зацепившись за корни старой ивы.

Два тела.

Они лежали в камышах, полузатопленные. Один — огромный, в лохмотьях обгоревшей одежды. Второй — поменьше, вцепившийся мертвой хваткой в ручку железного сундука. Они не шевелились.

Дождь пеленой закрывал мир, пряча их от глаз врагов и друзей.

Глава 14

Первым вернулось не зрение и не слух, а боль.

Она была везде. Словно мое тело разобрали на части, пропустили через мясорубку, а потом небрежно сшили обратно ржавой проволокой.

Я лежал на спине. В лицо сеял мелкий, холодный дождь. Сквозь шум в ушах (тот самый тонкий писк лопнувших перепонок никуда не делся, став фоном мира) пробивался плеск воды и шелест камыша.

Я открыл глаза.

Надо мной было серое, низкое небо.

Живой.

Эта мысль пришла не с радостью, а с тупым удивлением. Второй раз. Второй раз эта проклятая река пытается меня убить, и второй раз выплевывает обратно на берег, как несъедобный кусок.

Я попытался пошевелиться и застонал сквозь стиснутые зубы. Спина горела огнем — взрывная волна и жар пара прошлись по ней, как наждак. Одежда на мне превратилась в лохмотья, пропитанные водой и илом. Левое плечо — то самое, которым я ударился о воду — распухло и не слушалось.

Я с трудом перекатился на бок и встал на четвереньки. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Меня вырвало речной водой и желчью.

Откашлявшись, я осмотрелся.

Я был на узкой полосе песчаного берега, заросшего ивняком. Река здесь разливалась широко, течение было ленивым, спокойным. Это были плавни, километрах в пяти-семи ниже Малого Яра.

Нас снесло далеко.

Что-то тяжелое тянуло мою правую руку вниз. Я посмотрел. Пальцы мертвой хваткой, до судороги, вцепились в кованую ручку железного сундука Рыжего. Я не выпустил его даже когда тонул. Инстинкт стяжателя или надежда на спасение? Теперь этот ящик казался бесполезным грузом.

— Эй… — позвал я. Голос был похож на карканье вороны. — Есть кто живой?

Тишина. Только дождь и ветер в камышах.

Я встал на ноги, шатаясь, как пьяный. Каждый шаг отдавался болью в позвоночнике.

Нужно идти. Куда? Вверх по течению. Домой. Если там еще кто-то ждет.

Я сделал шаг и споткнулся о что-то мягкое в высокой траве.

Сердце пропустило удар.

Это был человек.

Он лежал ничком, наполовину в воде. Огромный, широкий в плечах. Ватный кафтан на нем был изодран в клочья, обнажая красную, обожженную спину.

— Кузьма… — выдохнул я.

Я упал рядом с ним на колени, перевернул его на спину.

Господи.

Механик был жив, но лучше бы он умер сразу.

Его лицо… Это было не лицо, а сплошная маска из волдырей и слезающей кожи. Паровой ожог страшнее огненного — он варит мясо глубоко. Очки, которые он носил, спасли глаза, но оставили вокруг них жуткие белые круги на красном фоне.

Он дышал. Хрипло, поверхностно, со свистом.

— Кузьма! Брат!

Я похлопал его по щеке — осторожно, боясь содрать кожу.

Он горел. От него жар шел, как от той самой топки, которую мы перегрели. Температура была за сорок, это точно.

Он открыл глаза. Мутные, безумные, не узнающие.

— Давление… — прошептал он, облизывая спекшиеся губы. — Мирон… клапан держи… сорвет…

Бред. Болевой шок и лихорадка.

— Тише, тише, — я зачерпнул горстью холодную воду и плеснул ему на лицо. Он дернулся и застонал. — Всё кончилось, Кузьма. Мы взорвались.

— Взорвались… — он на секунду сфокусировал взгляд на мне. — Я говорил… говорил тебе, Мирон… Медь не держит…

— Говорил, — я почувствовал, как к горлу подкатывает ком вины. Это я его убил. Я заставил его заблокировать клапан. Я гнал машину на смерть. — Прости меня, брат.

— Холодно… — его начало трясти крупной дрожью. Ожог и ледяная вода — убийственное сочетание.

Надо было что-то делать. Если оставить его здесь — он умрет к вечеру. От переохлаждения или от шока.

Надо идти.

— Вставай, Кузьма. Нам домой надо.

— Не могу… ноги нету…

Я посмотрел на его ноги. Целы. Просто не слушаются.

— Есть ноги. Вставай, механик! Это приказ!

Я подхватил его под мышки. Он был тяжелым, как мешок с мокрым песком. Я потянул вверх. Моя спина взорвалась болью, плечо хрустнуло.

Кузьма заорал — прикосновение к обожженной коже было невыносимым.

— Терпи! — рычал я, ставя его на ноги. — Терпи, сукин сын! Жить хочешь — терпи!

Мы пошли.

Это был не марш-бросок. Это была пытка, растянутая во времени и пространстве.

Пять километров.

Для здорового человека по ровной дороге — час ходьбы.

Для нас это был марафон длиною в жизнь.

Мы шли по кромке берега. Ноги вязли в мокром песке и иле. Мы спотыкались о корни ивняка, падали в ямы с водой.

Кузьма висел на мне всей своей тушей. Он то приходил в себя, то проваливался в бред, бормоча про шатуны, пар и свою деревню. Каждое его падение было катастрофой — поднять его снова стоило мне остатков сил.

Я тащил его правой рукой, а левой, больной, прижимал к груди проклятый железный сундук, который я так и не бросил. Зачем? Не знаю. Может, это была единственная вещь, которая связывала меня с реальностью, с целью.

Через километр мы вошли в лес. Идти по берегу стало невозможно — начались топкие болота.

В лесу было еще хуже. Мокрые ветки хлестали по лицу, бурелом преграждал путь.

— Брось меня… — прохрипел Кузьма во время очередного привала. Мы сидели под елью, укрываясь от дождя. Он дрожал так, что стучали зубы. — Мирон… я всё. Спекся.

— Заткнись, — я пытался отдышаться, привалившись спиной к стволу. Мир перед глазами плыл. — Мы дойдем.

— Зачем тебе… мертвец? Иди один… Ты дойдешь.

— Мы вместе строили Зверя. Вместе его угробили. Вместе и выйдем. Или вместе сдохнем тут.

Я снова поднял его.

Шаг. Еще шаг.

Вдох — боль. Выдох — стон.

Я перестал чувствовать время. Был только этот бесконечный серый лес, дождь и тяжесть тела друга на моем плече.

Вина жгла меня сильнее, чем ожоги на спине. Я — инженер. Я должен был предвидеть. Должен был остановиться. Я разменял его здоровье, а может и жизнь, на скорость. Стоило оно того?

Да. Стоило. Иначе варяги перебили бы нас всех на перекате.

Но от этого не легче.

Мы шли уже часа три. Или четыре.

Кузьма перестал бредить. Он просто повис на мне, перебирая ногами только на рефлексах. Он горел в лихорадке.

Я сам был на грани. Силы кончились еще километр назад. Я шел на чистой злости и упрямстве.

«Не сдамся. Не сдохну в этом болоте. Я из двадцать первого века, черт возьми. Я строил машины. Я не дам какой-то реке себя победить».

Впереди посветлело. Лес редел.

Мы вывалились на опушку.

Дождь стихал. Сквозь серые облака пробивался слабый луч света.

Я поднял голову.

Впереди, метрах в пятистах, на высоком холме, стоял крест. Почерневший от времени, покосившийся, но стоял.

Часовня Малого Яра.

— Кузьма… — я потряс его. — Смотри. Дошли.

Он не открыл глаза. Только простонал.

Оставалось самое трудное. Подняться по глинистому склону яра к поселению.

Я сделал шаг. Нога поехала по мокрой траве. Мы рухнули.

Кузьма покатился вниз, я упал на спину, выронив сундук. Он звякнул о камень.

Я лежал, глядя в небо. Сил встать не было. Всё. Финиш.

Я закрыл глаза. Сейчас просто полежу минуту… и встану.

— … дядька! Смотри! Вон там, у тропы!

— Двое! Лежат!

Голоса.

Мне чудится?

— Мирон!!!

Этот голос я узнал бы из тысячи. Звонкий, срывающийся на крик.

Егорка.

Я открыл глаза.

Ко мне бежали люди. Серапион, Егорка, Игнат-кузнец.

Егорка упал рядом со мной на колени, схватил меня за плечи. Его лицо было мокрым от слез и дождя.

— Живой! Брат, живой! Я знал! Я говорил им!

— Кузьма… — прошептал я, показывая рукой вниз по склону. — Там Кузьма… Плохой он… Ожоги…

Серапион и Игнат уже бежали к механику.

— Осторожно! — крикнул я им вслед. — Кожу не сорвите!

Егорка помог мне сесть.

— Ты как, Мирон? Цел?

— Жить буду, — я попытался улыбнуться, но губы лопнули. — Мы вернулись, малой. Зверя нет. Но мы вернулись.

Он обнял меня, уткнувшись лицом мне в грудь. Я чувствовал, как его трясет.

К нам поднимались остальные, неся Кузьму на импровизированных носилках из плащей. Механик был без сознания.

— В баню его! — командовал Серапион. — Чистые простыни! Мазь от ожогов, ту, что бабка Агафья варит! Живо!

Он подошел ко мне. Его суровое лицо дернулось.

— Ну ты и сукин сын, — сказал он, и в его голосе была не злость, а огромное облегчение. — Заставил нас поседеть за одну ночь.

— Работа у меня такая, — прохрипел я.

Я попытался встать, опираясь на Егорку.

Мой взгляд упал на железный сундук, лежащий в траве.

— Егор, — сказал я. — Забери ящик. И никому не давай открывать. Это важно.

— Понял, — кивнул он, подхватывая тяжеленный сундук.

Мы поднимались в поселение. Медленно, хромая, поддерживая друг друга. Марафон мертвецов закончился.

Мы вернулись домой.

Но я знал, что это только начало новой, еще более трудной дороги. Кузьма при смерти. Машины нет. А враг, чью тайну я нес в железном ящике, никуда не делся.

Глава 15

Первые двое суток я не жил. Я существовал в вязком, красном тумане, где боль была единственной константой.

Меня то бросало в жар, словно я снова лез в топку «Зверя», то колотило от холода так, что зуб на зуб не попадал, и кровать подо мной ходила ходуном. Снились кошмары.

В них вода горела синим пламенем. Из этой воды ко мне тянул руки Кузьма, но кожа с его рук стекала, как расплавленный воск, обнажая белые кости. Он кричал что-то про давление, про клапан, но звука не было — только свист пара.

Потом приходил Рыжий. Он был цел и невредим, сидел на моем сундуке посреди горящей реки и смеялся, перебирая золотые монеты. «Ты просчитался, инженер, — говорил он. — Ты не учел коэффициент сжатия человеческой плоти».

Чьи-то прохладные руки меняли мокрые тряпки на моем лбу. Кто-то разжимал мне зубы ножом и вливал в рот горькую, вяжущую дрянь, от которой сводило скулы.

— Пей, Миронушка, пей… Полынь да зверобой… Смерть отгоняй…

Очнулся я резко.

Словно кто-то щелкнул выключателем в темной комнате.

Раз — и туман рассеялся. Осталась только слабость и тишина.

Я лежал в своей землянке. Но теперь это была не просто сырая нора, вырытая в склоне оврага. Стены были обшиты светлыми сосновыми досками (мое требование по санитарии, которое я вбил в головы плотников еще месяц назад), в углу ровно гудела печка-каменка, давая сухое, здоровое тепло. Пахло сухими травами, дымком и немного — дегтем.

Я попытался пошевелиться.

Тело отозвалось протестом. Спина была словно деревянная, стянутая тугими повязками. Левое плечо ныло тупой, грызущей болью. Рука висела на перевязи. Но голова… Голова была ясной. Кристально ясной, как монитор после перезагрузки системы в безопасном режиме.

Я скосил глаза.

У печки, на низком чурбаке, сидел Егорка. Он строгал ножом какую-то деревяшку, и стружка падала на земляной пол желтыми завитками. Он похудел, осунулся, под глазами залегли тени.

— Воды… — прохрипел я. Собственный голос показался мне чужим — скрипучим, как ржавая петля.

Егорка вздрогнул, выронил нож и деревяшку. Подскочил ко мне, едва не опрокинув лавку.

— Мирон! Очнулся!

Он схватил глиняную кружку, поддержал мне голову. Вода была холодной, вкусной, пахла рекой и жизнью. Я пил жадно, проливая на рубаху.

— Тише, тише… — шептал парень, и я видел, как в уголках его глаз блестят слезы. — Живой… Мы уж думали, горячка тебя заберет. Ты так метался…

— Долго я был в отключке? — спросил я, откидываясь на подушку.

— Двое суток. Сегодня третий день пошел.

Двое суток. Это много. В условиях кризис-менеджмента это вечность. За двое суток можно проиграть войну или построить империю.

— Доклад, — скомандовал я. Язык заплетался, но мозг требовал данных. — Статус лагеря. Потери. Активы.

Егорка шмыгнул носом.

— Да какие активы, Мирон… Живем тихо, как мыши. На реку не суемся. Серапион караулы удвоил, всех мужиков вооружил. Ждем, что Авинов придет.

— Кузьма? — это был главный вопрос. Самый страшный. Ресурс «Главный механик» был критически важен для выживания проекта. И для меня лично.

Лицо Егорки потемнело. Он отвел взгляд.

— Живой.

— Не темни. Говори как есть.

— Плох он, Мирон. Совсем плох. — Парень сглотнул. — Лежит в бане, мы её под лазарет определили, там чище всего. Игнат с ним сидит, не отходит. Кожа у него… — Егорка передернул плечами. — Страшно смотреть. Он почти не приходит в себя. Бредит. То машину чинит, то мать зовет. Бабка Агафья говорит — если гной пойдет, сгорит за день.

Я закрыл глаза. Вина кольнула сердце острой иглой. Это я его сжег. Я загнал котел в красную зону. Я знал риски. Я принял решение. Теперь я несу ответственность за результат.

— Я должен его видеть.

— Тебе лежать надо! Ты сам еле дышишь!

— Помоги мне встать. Это приказ.

Вставание заняло минут пять.

Это была сложная логистическая операция по перемещению моего тела из горизонтального положения в вертикальное. Голова кружилась, перед глазами плыли радужные круги, ноги казались ватными.

Егорка подставил плечо. Я навалился на него, чувствуя себя столетним стариком.

— Веди.

На улице было сыро и серо. Обычная поздняя осень средней полосы. Грязь, морось, тоска. Но люди, увидев меня, останавливались. Снимали шапки.

— Инженер вышел… — шелестело по рядам. — Живой…

Они смотрели на меня не как на начальника. Они смотрели на меня как на восставшего из мертвых. Это был хороший актив. Репутация — это капитал.

В бане было жарко и влажно. Пахло запаренными вениками, барсучьим жиром и сладковатым запахом гниющей плоти. Этот запах я знал. Так пахнет гангрена.

Игнат сидел у полка, на котором лежал Кузьма. Кузнец выглядел черным от усталости, борода всклокочена, руки в какой-то мази.

Увидев меня, он не удивился. Просто кивнул.

— Пришел?

— Пришел.

Я подошел ближе.

Кузьма лежал на чистых простынях. Он был накрыт легкой тканью по пояс. Грудь и лицо были открыты.

Я заставил себя смотреть. Я должен был это видеть.

Лицо механика представляло собой сплошную корку. Темно-багровую, местами черную, местами мокнущую сукровицей. Губы потрескались. Веки отекли так, что глаз не было видно.

Он дышал тяжело, с присвистом. Грудная клетка поднималась рывками.

— Температура? — спросил я сухо.

— Высокая. Кипит, как котел, — ответил Игнат глухо. — Я его обтираю уксусом, сбиваю. Но жар возвращается. Организм борется. Он крепкий мужик, жилистый. Другой бы уже помер.

— Что нужно?

— Чудо нужно, Мирон. Или лекарь настоящий, городской. С мазями заморскими, с порошками. У нас только жир да травы.

Я положил здоровую руку на край полка.

— Будет лекарь. Всё будет.

Кузьма вдруг шевельнулся. Его голова дернулась, губы зашевелились.

— … прокладку… прокладку выбило… — прошелестел он. — Сало… давай сала…

Он был там. В трюме. В бесконечном цикле своей последней секунды.

— Спи, брат, — прошептал я. — Мы починили. Всё работает.

Я развернулся к выходу, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.

Это не несчастный случай. Это война. Авинов загнал нас в эту ситуацию. Авинов заставил нас бежать. Авинов виноват в каждом ожоге на теле Кузьмы.

И Авинов заплатит. Не деньгами. Ликвидацией.

Мы вернулись в землянку.

Я сел на лавку, стараясь не тревожить спину. Дыхание сбилось, но мозг работал четко.

— Зови Серапиона, — сказал я Егорке. — И Игната пусть позовет, когда тот освободится. И давай сюда сундук.

— Тот самый? — уточнил парень.

— Тот самый. Черный ящик нашего полета.

Егорка вытащил из-под лавки тяжеленный, окованный железом сундук. Он был грязным, в речном иле, но целым. Металл тускло блестел в свете лучины.

Через пару минут вошел Серапион.

Десятник выглядел осунувшимся. Увидев меня сидящим, он выдохнул с облегчением, перекрестился.

— Слава Тебе, Господи. Мирон… Мы уж думали — обезглавили нас.

— Рано хоронишь, командир, — усмехнулся я криво. — Мы еще повоюем. Садись.

Вошел Игнат, вытирая руки ветошью.

— Ну что, логист? Будем вскрывать копилку?

— Будем. Ломай замок, Игнат. Ключа у нас нет, а ждать некогда.

Кузнец достал зубило и молоток. Примерился.

— Сталь добрая, — оценил он. — Варяжская работа. Но против лома нет приема.

ДЗЫНЬ!

Звук удара по металлу резанул по ушам.

ДЗЫНЬ!

Дужка замка лопнула.

Игнат отбросил сломанный механизм и отошел.

— Твой трофей. Тебе и открывать.

Я откинул тяжелую крышку. Петли скрипнули.

Сердце колотилось где-то в горле.

Что там? Золото наемников? Если так — это хорошо, наймем людей. Но золото не спасет от армии.

Я заглянул внутрь.

Золота не было. Точнее, оно было — на дне лежал небольшой кожаный мешочек с монетами, но он занимал от силы пять процентов объема.

Остальное занимали бумаги.

Плотно уложенные пачки писем, перевязанные бечевой. Свитки с сургучными печатями. Тубусы с картами.

Интуиция логиста подсказала: это не просто почта. Это архив. Теневая бухгалтерия.

Я взял верхнюю пачку. Развязал узел.

Бумага была дорогой, плотной, с водяными знаками. Почерк — витиеватый, острый, писарский.

Я начал читать. Бегло, сканируя текст, выхватывая ключевые слова.

«…Светлейшему князю Казимиру Литовскому… Сим уведомляю, что проход по северному тракту свободен от дозоров. Мои люди отведены в гарнизоны под предлогом борьбы с разбойниками. Обозы с продовольствием для ваших отрядов будут ждать в условленном месте у Черного камня…»

Подпись: Авинов. И личная печать.

Я замер. Руки похолодели.

Взял другое письмо.

«…Обещанное серебро в размере трех тысяч гривен получено. Список тайных рудных жил в верховьях прилагаю. Эти земли богаче, чем думает Столица. Удержите их за собой до весны — и вы получите контроль над всем железом региона. Столица слаба, Царь далеко…»

Я отложил бумаги. Взял карту.

Это была карта наших земель. Но на ней были отмечены не только деревни. Красными чернилами были помечены броды, тайные тропы, слабые места в стенах крепостей. И стрелки. Стрелки вторжения.

— Что там, Мирон? — не выдержал Серапион. — Золото?

— Лучше, — сказал я тихо. — Или хуже. Смотря как посмотреть.

Я поднял на них глаза.

— Это не просто воровство, мужики. Это государственная измена.

В землянке повисла тишина. Слышно было, как трещат дрова в печке.

— Авинов продает эти земли, — продолжил я жестким голосом. — Он в сговоре с Литвой. А может, и еще с кем похуже. Он готовит сдачу границы. Он получает деньги за то, чтобы открыть ворота врагу.

Игнат присвистнул.

— Вот это поворот… Так он, выходит, не наместник, а иуда?

— Он предатель. И этот сундук — его смертный приговор.

Я похлопал ладонью по пачкам писем.

— Здесь всё. Списки подкупленных бояр. Расписки в получении взяток. Планы крепостей. Если эти бумаги попадут в Столицу, в Тайный приказ… Авинова не просто снимут. Его четвертуют на Красной площади. Его род сотрут в порошок.

— Так надо отправить! — горячо воскликнул Егорка, вскакивая. — Сейчас же! Гонца! Самого быстрого! Пусть Царь узнает!

— Сядь! — рявкнул я так, что в груди кольнуло.

Егорка сел, испуганно глядя на меня.

— Включи голову, парень. Ты думаешь, мы в сказке?

Я перешел в режим планирования. Боль отступила. Осталась только задача.

— Дано: — начал я загибать пальцы. — Мы в глубоком тылу врага. До Столицы месяц пути по распутице. Авинов — полновластный хозяин региона. У него армия, у него посты на дорогах, у него шпионы.

Я посмотрел на Серапиона.

— Какой шанс, что гонец доберется до Столицы живым?

— Нулевой, — мрачно ответил десятник. — Перехватят. Если Авинов узнает, что сундук пропал, он перекроет все тракты. Каждую телегу будет шмонать.

— Именно.

— И что делать? — спросил Игнат. — Сидеть на этом сундуке и ждать, пока нас сожгут?

— Мы не будем ждать. И мы не будем отправлять сундук.

Я посмотрел на карту, лежащую поверх писем.

— Мы используем этот актив по назначению. Как рычаг давления. Как наживку.

— Ты хочешь шантажировать его? — удивился Игнат.

— Нет. С террористами и предателями переговоров не ведут. Их ликвидируют.

Я откинулся назад, чувствуя, как план складывается в голове в четкую схему.

— Авинов думает, что мы мертвы. Что баржа взорвалась, и концы в воду. Но скоро он узнает, что мы живы. И что сундук у нас.

— Откуда узнает? — нахмурился Серапион.

— От своего человека.

Взгляд десятника стал тяжелым.

— Крот… Ты говорил про шпиона.

— Да. В журнале варягов было сказано: они знали точное время нашего выхода. Кто-то слил информацию. И этот кто-то всё еще здесь, в лагере. Он ходит среди нас, ест наш хлеб и ждет момента, чтобы послать весточку хозяину.

Серапион схватился за рукоять ножа.

— Я найду тварь. Я весь лагерь перетряхну. На дыбу вздерну, но узнаю.

— Нет! — я остановил его жестом. — Никаких дыб. Никакой крови. Пока.

— Почему?

— Потому что мертвый шпион нам бесполезен. А живой — это наш канал связи. Наш почтальон.

Я улыбнулся, и губы треснули.

— Мы должны найти его тихо. Провести аудит персонала. Выявить аномалию. А потом… потом мы заставим его отправить Авинову то сообщение, которое нужно нам.

— Какое сообщение?

— Приглашение. На похороны.

Я постучал пальцем по карте. В десяти верстах от Малого Яра, на старом заброшенном тракте, было узкое место. Овраг, заросший лесом. Местные называли его «Волчий распадок».

— Мы пригласим Авинова на встречу. Скажем, что готовы продать сундук. Лично в руки. Без свидетелей.

— Он не поверит, — усомнился Игнат.

— Поверит. Потому что у него нет выбора. Он не может послать за сундуком армию — солдаты могут увидеть содержимое, и тогда ему конец. Он не может оставить сундук нам — мы отправим его в Столицу. Он обязан забрать его лично. И уничтожить свидетелей.

— Он приедет убивать, — сказал Серапион.

— Да. Но убивать будем мы.

В землянке повисла тяжелая тишина. Мужики переваривали услышанное.

Это был план не воина, а убийцы. Хладнокровный, циничный расчет.

— Это… бесчестно, — тихо сказал Егорка. — Заманить в ловушку…

— Честь, Егор, — сказал я устало, — это роскошь для мирного времени. А у нас война на выживание. Авинов предал страну. Авинов сжег моего друга заживо. Я не вызываю его на дуэль. Я оформляю акт списания испорченного оборудования.

Я посмотрел на Серапиона.

— Мне нужен список всех людей. Полный. Кто где был за день до отплытия баржи. Кто отлучался из лагеря. Кто дежурил. Поминутный график.

— Сделаю, — кивнул десятник.

— Игнат, мне нужен аудит по взрывчатке. Те три бочонка с «вином», что мы взяли у наемников… Это порох?

— Порох. Черный, зернистый.

— Отлично. Хватит, чтобы обрушить склон оврага?

— Смотря как заложить. Если грамотно — то и гору сдвинем.

— Значит, сдвинем.

— Ты становишься страшным человеком, Мирон, — сказал кузнец, глядя на меня с уважением и опаской.

— Я просто логист, Игнат. Моя работа — доставлять грузы. Сейчас мой груз — смерть Авинова. И я доставлю его вовремя.

— Всё, — скомандовал я. — Идите работать. Егор, спрячь сундук обратно. И никому ни звука. Официальная версия для лагеря: в сундуке книги и чертежи. Никакого золота, никакой измены. Шпион должен думать, что мы лохи.

Они вышли.

Я остался один. Боль снова накатила волной, но теперь она не мешала. Она бодрила.

Я закрыл глаза и представил карту.

Волчий распадок. Узкая дорога. Склоны. Сектора обстрела.

Это будет сложная логистическая задача. Но я справлюсь.

Потому что у меня нет права на ошибку. За моей спиной — обожженный Кузьма, напуганный Егорка и сотня людей, которые поверили инженеру из будущего.

Глава 16

Следующие два дня в лагере царила атмосфера, которую можно было резать ножом.

Внешне всё оставалось по-прежнему: кузница звенела (Игнат, несмотря на усталость, ковал что-то день и ночь), женщины стирали белье у реки, мужики поправляли частокол. Но люди ходили, озираясь. Разговоры смолкали, стоило подойти кому-то третьему.

Слух о том, что среди нас есть предатель, я пускать запретил. Но страх — это такая зараза, которая просачивается сквозь стены. Люди чувствовали напряжение командиров. Они видели, как мрачный Серапион проверяет посты. Они видели, как я, бледный и перебинтованный, сижу над бумагами в своей землянке, словно паук в центре паутины.

Я не выходил наружу. Мой штаб был здесь.

Стол, заваленный списками. Карта. Грифельная доска (кусок сланца), на которой я чертил схемы.

Это был классический аудит безопасности.

Задача: выявить утечку данных.

Метод: перекрестный анализ и исключение.

— Давай еще раз, — сказал я, потирая ноющий висок. Боль в спине стала фоновым шумом, к которому я почти привык, заглушая его отварами бабки Агафьи.

Серапион сидел напротив. Он ненавидел эту бумажную работу. Ему проще было бы выстроить всех в шеренгу и пригрозить каленым железом. Но он терпел.

— Список тех, кто знал точное время выхода баржи, — повторил он, водя пальцем по грубой бумаге. — Я, ты, Кузьма, Никифор, Анфим.

— Это «Золотой круг», — кивнул я. — Мы вне подозрения по определению. Если предатель кто-то из нас, то мы уже трупы. Идем дальше. Второй круг. Кто готовил баржу в последние часы?

— Грузчики. Десять человек.

— Имена?

— Степан, Рябой, Митяй… — Серапион перечислял мужиков. — Все местные. У Степана варяги семью вырезали, он их ненавидит люто. Рябой — мой свояк, надежный как скала. Митяй… дурачок немного, но безобидный.

— Доступ к информации?

— Они грузили уголь. Видели, что котел заправлен. Слышали, как Кузьма орал «Готовность час!».

— Значит, знали. Теперь логистика. Как информация попала к Авинову?

Я взял кусок угля и нарисовал на доске схему.

— Баржа вышла в полдень. Засада ждала нас вечером того же дня. Расстояние до засады — тридцать верст по реке. Чтобы успеть подготовить цепь и людей, Авинов должен был получить сигнал минимум за четыре часа до нашего появления.

— Гонец? — предположил Серапион.

— Лошадь по лесу не пройдет так быстро. Лодка? Мы бы увидели на реке.

— Голуби, — мрачно сказал десятник. — У варягов в лагере была голубятня. Я видел клетки.

— Бинго. Голубиная почта. Самый быстрый способ передачи данных в этом веке. Значит, у нашего Крота есть птицы. Или доступ к ним.

Я посмотрел на Серапиона.

— Где в лагере можно спрятать голубятню?

— В лагере — нигде. Вонь, шум. Птицы пугливые.

— Значит, тайник в лесу. Схрон.

Я начал чертить временную шкалу.

— Крот должен был сходить в лес, взять птицу, написать записку и выпустить её. Это занимает время. Час, может, полтора.

Я ткнул пальцем в список грузчиков.

— Кто из них отлучался из лагеря в день отплытия? В промежутке между загрузкой угля и нашим отходом?

Серапион задумался, морща лоб. Он прокручивал в памяти тот суматошный день.

— Суматоха была, Мирон. Все бегали… Степан дрова носил для кухни. Митяй за водой ходил.

— Еще?

— Был еще один… Прошка. Из новеньких, беженец с верховьев. Он у нас при писаре ошивался, грамотный вроде, чернила помогал разводить. И рыбу ловил.

— Прошка… — я записал имя. — Что он делал в то утро?

— Он… — Серапион нахмурился. — Он просился верши проверить. Мол, на дорожку свежей рыбки наловить. Я его пустил. Его не было часа полтора. Вернулся с корзиной щук.

— Полтора часа. Идеальное окно. И он грамотный, говоришь?

— Ну, читать умеет. Считать.

— Авинову нужна была точная информация. Время, состав команды, вооружение. Неграмотный крестьянин такое не напишет четко.

Я обвел имя «Прошка» жирным кружком.

— Это наш главный подозреваемый.

Серапион поднялся, опрокинув табурет.

— Я его сейчас притащу. Я ему пальцы ломать буду, пока не запоет.

— Сядь! — рявкнул я.

Десятник замер, сжимая кулаки.

— Мирон, мы знаем кто! Чего ждать?

— Мы предполагаем, кто. Это гипотеза. В аудите гипотезы нужно проверять. Если мы схватим невиновного, настоящий шпион заляжет на дно. А если схватим Прошку, а он окажется пустышкой — мы спугнем реального Крота.

Я посмотрел на десятника тяжелым взглядом.

— Нам не нужно признание под пытками. Нам нужно поймать его с поличным. Нам нужен его канал связи. И, самое главное, — мне нужно, чтобы он продолжил работать.

— На кого?

— На нас.

Серапион выдохнул и сел обратно.

— Ты страшный человек, инженер. Что делать-то?

— Провокацию.

Я подвинул к себе чистый лист бумаги.

— Мы создадим информационный повод. Такой, который Крот обязан передать хозяину немедленно.

— Какой?

— «Сундук».

Я начал писать текст, проговаривая вслух:

— Сегодня вечером ты, Серапион, соберешь людей. Громко, при всех, объявишь: «Инженер пришел в себя. Сундук вскрыли. Там карты тайных рудников и золото. Завтра на рассвете отправляем обоз в Столицу, к самому Князю».

— Но это ложь.

— Это наживка. Авинов охотится за этим сундуком. Если он узнает, что завтра сундук уйдет из зоны его досягаемости — он впадет в панику. Он потребует от своего агента немедленных действий или подтверждения.

Я посмотрел на Серапиона.

— Прошка, если это он, не сможет удержать такую новость. Он побежит к своему тайнику сегодня же ночью.

— И мы будем его ждать.

— Именно.

— А если он не пойдет?

— Значит, это не Прошка. И мы будем проверять Степана. И Митяя. Методом перебора. Но интуиция мне подсказывает, что рыбка клюнет.

Я потер ноющее плечо.

— Подготовь засаду, Серапион. Тихо. Возьми Егорку и пару самых надежных парней. Следить за Прошкой круглосуточно. Как только он двинет в лес — пасти его до тайника. Брать только в момент передачи. Когда птица будет в руках. Мне нужна эта птица. И записка.

Вечер опустился на Малый Яр сырой пеленой.

Спектакль был разыгран как по нотам.

Серапион, актер из которого был так себе, но для грубой игры сошел, собрал народ у костра. Громко, с пафосом объявил о «великой находке» и скорой отправке обоза.

Я наблюдал за этим через щель в двери землянки.

Я видел лица людей. Радость, удивление, надежду.

И я видел Прошку.

Щуплый, неприметный парень лет двадцати пяти, с бегающими глазами. Он стоял в задних рядах. Услышав про «Столицу» и «карты», он не обрадовался. Он напрягся. Его рука нервно дернула край кафтана. Он огляделся по сторонам, словно затравленный зверь, и начал медленно пятиться в тень.

Бинго.

Реакция типичная. Стресс, принятие решения, уход с линии огня.

Он проглотил наживку вместе с крючком.

Ночь тянулась мучительно долго.

Я не спал. Я сидел в землянке, прислушиваясь к шорохам снаружи. Рядом на столе лежал заряженный трофейный арбалет.

Каждая минута ожидания выматывала больше, чем бой.

А вдруг я ошибся? Вдруг у него нет голубей? Вдруг он просто сбежит? Или попытается убить меня?

Нет. Шпионы такого уровня — не убийцы. Они информаторы. Их оружие — перо и бумага.

В дверь тихо поскреблись.

Три коротких, один длинный. Условный сигнал.

Ввалился Егорка. Мокрый, грязный, но с горящими глазами.

— Взяли? — спросил я, не вставая.

— Взяли, — выдохнул он. — Мирон, ты гений!

Он вытащил из-за пазухи небольшую плетеную клетку. В ней, нахохлившись, сидел сизый голубь.

— И вот это, — Егорка положил на стол смятый клочок бересты.

Я развернул его.

На бересте, нацарапанное углем (видимо, в спешке), было написано:

«Инженер жив. Сундук у них. Нашли карты рудников. Завтра на рассвете шлют обоз в Столицу. Охрана сильная. Перехватывайте на тракте у Синего камня. Срочно».

Ни подписи.

Я перечитал записку дважды.

— Где он? — спросил я тихо.

— Серапион его в сарай поволок. Связанного. Кляп в рот сунул, чтоб не орал. Прошка этот, как нас увидел, чуть в штаны не наложил. Верещал как заяц.

— Ведите его сюда.

— Сюда? — удивился Егорка. — Может, там допросим? Серапион уже клещи греет…

— Отставить клещи. Ведите сюда. И потише. Никто не должен знать, что мы его взяли. Для лагеря Прошка «ушел на рыбалку».

— Понял.

Через десять минут в землянку втолкнули пленника.

Прошка выглядел жалко. Руки скручены за спиной, лицо в грязи, под глазом наливается синяк (видимо, при задержании сопротивлялся или Серапион не сдержался). Он трясся крупной дрожью.

Серапион вошел следом, мрачный как палач. В руках он вертел короткую нагайку.

— На колени! — рыкнул десятник, пинком опуская шпиона на земляной пол.

Я сидел на лавке, укрытый шкурой. На столе горела одна лучина, выхватывая из темноты мое лицо и железный сундук.

Я смотрел на Прошку долго. Молча. Это старый прием — пауза ломает волю лучше ударов.

Парень начал всхлипывать.

— Не убивайте… Христа ради… Не губите…

— Заткнись, — сказал я спокойно.

Он замолк, давясь слезами.

— Развяжите ему рот. Ноги оставьте, руки тоже.

Серапион срезал ножом кляп.

— Пить… — просипел шпион.

Я кивнул Егорке. Тот поднес пленнику кружку. Прошка пил жадно, стуча зубами о край.

— Ну что, Прохор, — начал я, когда он напился. — Поговорим о логистике?

— Я ничего… Я только рыбу…

— Не ври, — я положил руку на перехваченную записку. — Ты писал?

Он увидел бересту и сжался в комок. Отпираться было бессмысленно.

— Не убивайте… — заскулил он снова. — Они меня заставили… У меня семья в Затоне… Мать, сестренка малая… Авинов сказал — если не буду доносить, он их псам скормит…

Старая песня. Шантаж. Классика вербовки.

— Сколько он тебе платит? — спросил я деловито.

— Три гривны в месяц… И обещали долг простить… Отцовский долг…

— Дешево же ты продал своих, Прошка. Три гривны. Цена жизни двенадцати человек на барже.

Я встал. Медленно, морщась от боли в спине. Подошел к нему.

Он вжался в пол, ожидая удара.

Но я не ударил.

Я присел перед ним на корточки, глядя прямо в глаза.

— Слушай меня внимательно, Прохор. Сейчас решается твоя судьба. Вариантов у тебя два.

Я поднял два пальца.

— Вариант первый. Серапион выводит тебя сейчас за частокол. И вешает на первой осине. Как предателя и убийцу. Твоей семье мы сообщим, что ты погиб как герой, чтобы мать не позорить. Но ты сдохнешь.

Прошка зарыдал в голос.

— Вариант второй, — продолжил я, повысив голос, перекрывая его всхлипы. — Ты меняешь работодателя.

Он замер, глядя на меня сквозь слезы непонимающим взглядом.

— Что?..

— Ты переходишь на работу ко мне. С этой минуты ты — мой агент.

— Но Авинов… Он убьет семью…

— Авинов не узнает. Для него ты останешься верным псом. Ты будешь писать ему то, что я продиктую. И делать то, что я скажу.

Я взял со стола нож. Прошка дернулся.

Я разрезал веревки на его руках.

— Встань.

Он встал, растирая запястья, не веря своему счастью.

— Ты понимаешь, что я тебе предлагаю? Я даю тебе жизнь. В обмен на полную, абсолютную лояльность. Один неверный шаг, одна попытка предупредить его, один косой взгляд — и Серапион сделает с тобой то, что хотел сделать пять минут назад. Только медленно.

— Я понял… Я всё понял, барин… Инженер… Я всё сделаю… Только не убивайте…

— Семью твою я вытащу, — сказал я. — Когда покончим с Авиновым. Слово даю. А теперь — к делу.

Я подошел к столу, взял чистый лист бумаги и перо.

— Садись, Прошка. Писать будешь.

Он сел, взяв перо трясущимися руками. Чернила капнули на стол.

— Пиши своим почерком. Как обычно пишешь. Чтобы он не заподозрил.

— Что писать?

Я глубоко вздохнул. Начиналась самая тонкая часть игры.

— Пиши: «Срочно. Предыдущее сообщение ошибка. Инженер жив, но плох. Баржа уничтожена полностью. Сундук уцелел, но в лагере его нет».

Прошка скрипел пером, выводя буквы.

— Записал? Дальше: «Инженер спрятал сундук в лесу, в тайнике. Боится, что свои же мужики разграбят и пропьют. Он хочет продать его вам. Лично. Просит встречи».

Шпион поднял на меня глаза.

— Он не поверит… Он знает, что вы враги…

— Пиши! — рявкнул Серапион.

— Пиши, — подтвердил я мягко. — «Он ранен, напуган. Понял, что проиграл. Хочет жизнь и деньги на отъезд. Готов отдать архив и голову смутьяна-десятника в обмен на пропуск за границу и кошель золота».

Это была ложь, в которую Авинов захочет поверить. Психология победителя. Он считает меня выскочкой, который сломался под ударом. Слабый ищет спасения. Предательство — понятный ему язык.

— «Встреча завтра в полдень. В Волчьем распадке. Приезжайте с малой охраной, чтобы не спугнуть лагерных. Инженер придет один (с проводником). Если увидит армию — сожжет бумаги».

— Всё, — сказал я. — Сворачивай.

Прошка свернул записку дрожащими пальцами.

— Теперь слушай, Крот. Сейчас ты пойдешь с Егоркой и Серапионом в лес. К своему тайнику. Привяжешь это к лапке самого быстрого голубя. И выпустишь.

Я наклонился к нему, глядя в душу.

— Если ты попытаешься подать какой-то тайный знак… Если завяжешь узел не так… Если сделаешь хоть что-то подозрительное… Егорка будет стоять за твоей спиной с арбалетом. Он не промахнется.

— Я сделаю… Я всё сделаю…

— И еще. Когда вернешься — будешь сидеть в сарае под замком. До конца операции. Если мы победим — ты свободен и при деньгах. Если мы проиграем — ты умрешь первым. Справедливо?

— Справедливо…

— Увести.

Серапион и Егорка вывели шпиона.

Я остался один.

Откинулся на спинку лавки, закрыл глаза.

Руки дрожали. Не от страха. От перенапряжения.

Я только что сделал ставку «ва-банк». Я поставил на кон жизнь всего поселения, основываясь на психопортрете человека, которого видел один раз в жизни.

Если Авинов не поверит… Если он решит перестраховаться и пришлет сотню бойцов… Нас раздавят.

Но он поверит.

Он жаден. Он высокомерен. И он боится этого сундука больше смерти.

Логистика страха — самая надежная логистика в мире.

Через час вернулся Серапион.

— Улетел голубь, — сказал он, стряхивая капли дождя с плаща. — Прошка сделал всё чисто. Я следил.

— Хорошо.

— Мирон… Ты правда веришь, что он придет?

— Придет.

— А если он возьмет с собой полк?

— Не возьмет. В сундуке доказательства его измены. Он не может рисковать, чтобы хоть один лишний глаз увидел эти бумаги. Даже его офицеры не должны знать. Он возьмет только личных псов. Самых верных. Человек десять-пятнадцать.

— Нас тоже немного, — заметил Серапион. — Раненых половина.

— Нам не нужны люди. Нам нужна физика.

Я взял лист бумаги и начал чертить схему.

— Волчий распадок. Это узкое горло с крутыми склонами. Мы не будем с ними драться на мечах, Серапион. Мы их взорвем.

— У нас пороха — три бочонка.

— Этого хватит, чтобы обрушить склон. Или сделать направленный фугас.

Я посмотрел на десятника.

— Зови Игната. Мы будем делать бомбу. Первую в истории этого края.

— Ты не логист, Мирон, — покачал головой Серапион. — Ты демон.

— Я просто защищаю свои инвестиции. И своих людей.

Ночь прошла в подготовке.

Мы не спали.

В кузнице, при закрытых ставнях, чтобы не видно было огня, Игнат и я колдовали над «сюрпризом».

Мы взяли железную трубу (остаток паропровода с баржи, который притащили с обломками). Забили один конец. Набили порохом. Смешали его с гвоздями и рубленым железом.

Это было примитивное, жестокое, антигуманное оружие. Картечница. Мина Клеймора средневекового разлива.

— Сработает? — спросил Игнат, утрамбовывая пыж.

— Если подпустить на пять метров — снесет всё живое, — ответил я.

— Грех это… — пробормотал кузнец.

— Грех — это детей живьем жечь, как они хотели. А это — правосудие.

К рассвету всё было готово.

Мы были готовы к выходу.

Я, Серапион, Егорка, Игнат и трое лучших охотников.

Семь человек против хозяина края.

Мы уходили в лес молча, как тени.

Впереди был Волчий распадок. Место, где должна была закончиться история наместника Авинова. И начаться наша.

Глава 17

Путь до Волчьего распадка занял три часа, но мне они показались тремя годами на галерах.

Мы вышли из лагеря еще затемно, в тот самый час перед рассветом, когда мир кажется особенно серым, холодным и безнадежным. Мелкий, сеющий дождь, не прекращавшийся со вчерашнего вечера, мгновенно пропитал одежду. Он был ледяным, этот дождь. Он пах прелой листвой, мокрой глиной и близкой зимой.

Нас было семеро. Счастливое число, если верить сказкам. Но мы шли не в сказку.

Впереди двигался Серапион с двумя местными охотниками — угрюмыми мужиками в вытертых звериных шкурах, которые двигались по лесу бесшумно, как тени. В центре — Игнат и Егорка. Они тащили волокушу — две длинные жерди, между которыми был натянут кусок парусины. На волокуше лежал наш груз: черный железный сундук (наживка) и завернутый в промасленную мешковину тяжелый предмет, похожий на спеленутого младенца-великана. Наша «адская труба».

Замыкал шествие я.

Серапион предлагал нести меня. Игнат предлагал сделать вторые носилки. Я отказался.

— Я пойду сам, — сказал я тогда, и в моем голосе было столько льда, что они не стали спорить.

Гордость тут была ни при чем. Чистая логистика боя. Если в лесу начнется заварушка, если мы нарвемся на патруль или разведку Авинова, лежачий на носилках — это мишень. Это мешок с костями, который нужно защищать, теряя людей. На ногах у меня есть шанс нырнуть в кусты, скатиться в овраг, затаиться. Я не хотел быть обузой. Я хотел быть единицей.

Хотя «на ногах» — это было сильное преувеличение. Я не шел. Я перемещал свое тело в пространстве усилием воли, борясь с гравитацией и физиологией.

Обезболивающий отвар из трав, которым меня накачала бабка Агафья, начал выветриваться еще на первом километре. Сначала вернулась тупая ноющая тяжесть в затылке. Потом проснулось левое плечо — вывихнутое, распухшее, висящее на перевязи бесполезным грузом. А потом заговорила спина.

Ожог. Это слово слишком короткое, чтобы описать ощущение. Казалось, что кожу на спине содрали, а мясо посыпали битым стеклом и солью. Каждый шаг по неровной, скользкой почве отдавался прострелом, от которого темнело в глазах. Ткань рубахи прилипала к сукровице, а потом отрывалась при резком движении.

«Шаг. Еще шаг,» — твердил я себе, глядя под ноги, на чавкающую черную грязь, в которой тонули мои сапоги. — «Это просто логистика, Мирон. Транспортировка поврежденного объекта из точки А в точку Б. Ты делал это тысячу раз. Просто теперь груз — это ты сам. Твой ресурс — воля. Твой дедлайн — полдень».

Лес вокруг был враждебным. Мокрые еловые лапы хлестали по лицу, осыпая меня дождем капель. Скользкие корни, скрытые под ковром гниющих листьев, пытались сбить с ног. Я падал дважды. Оба раза вставал сам, стискивая зубы так, что скрипела эмаль, и отмахиваясь здоровой рукой от помощи Игната.

— Привал, — скомандовал Серапион шепотом, подняв руку.

Я привалился к стволу мокрой березы, чувствуя, как по спине, под бинтами, течет холодный пот. Дыхание со свистом вырывалось из обожженного горла. Сердце колотилось где-то в горле, сбиваясь с ритма.

— Ты бледный, инженер, — тихо сказал Игнат, подходя ко мне. В предрассветных сумерках его лицо, измазанное сажей для маскировки, казалось маской демона. — Может, глотнешь?

Он протянул флягу. Я сделал глоток. Самогон. Сивушный, крепкий, обжигающий. Он прошел по пищеводу огненной змеей, и на секунду боль отступила, испугавшись этого жара.

— Дойду, — выдохнул я, возвращая флягу. — Сколько еще?

— Верста осталась. Уже близко. Вон за тем гребнем спуск начинается.

Я кивнул и закрыл глаза. Чтобы не упасть, я вызвал в памяти лицо Кузьмы. То, которое я видел вчера в бане — черная, потрескавшаяся маска из спекшейся плоти. Это было моим топливом. Моим высококачественным антрацитом. Пока я помню этот сладковатый запах гниющего заживо мяса, я буду переставлять ноги. Я буду жить ровно столько, сколько нужно, чтобы убить того, кто это сделал.

Мы вышли к Волчьему распадку, когда серый, мутный рассвет наконец разбавил ночную тьму, превратив лес из черного в грязно-графитовый.

Я осмотрелся.

Место было идеальным. Природа словно специально работала по моему техническому заданию, создавая этот ландшафт для убийства.

Старый тракт, заброшенный лет пятьдесят назад, когда река изменила русло, здесь нырял в глубокий извилистый овраг. Склоны были крутыми, почти отвесными, высотой метров пять-семь. Они заросли густым, непролазным орешником, буреломом и старыми елями, корни которых висели над обрывами, как живые канаты.

Сама дорога на дне оврага, размытая весенними ручьями и дождями, представляла собой узкое каменистое русло шириной метра три. Две телеги здесь не разъедутся. Всадники будут вынуждены ехать колонной по одному, максимум по двое. Длина этой каменной кишки — метров сто пятьдесят.

И самое главное — на выходе из оврага дорога делала резкий, слепой поворот на девяносто градусов, упираясь в нагромождение огромных замшелых валунов, оставленных здесь древним ледником.

Тупик. Классический огневой мешок. Акустика здесь была такой, что любой звук усиливался многократно.

Я с трудом спустился на дно, цепляясь здоровой рукой за кусты. Здесь было сумрачно, тихо и пахло сырой землей, плесенью и грибами. Ветер гулял по верхушкам деревьев, раскачивая кроны, но внизу стоял застойный, тяжелый, мертвый воздух.

— Осмотр местности, — скомандовал я, переходя на профессиональный, сухой язык. Эмоции сейчас только мешали. Эмоции — это брак в работе. — Серапион, расставь людей по верху. Мне нужны сектора обстрела.

Десятник подошел ко мне, глядя на склоны профессиональным взглядом военного.

— Левый склон — основной, — указал я рукой. — Там кустарник гуще, есть где спрятаться. Правый слишком крут и лыс, туда они не полезут, даже если захотят сбежать. Размести стрелков на левом.

— Понял. Охотников с луками туда?

— Да. И сам там будь. Твоя задача — контроль периметра и зачистка. Добивать тех, кто выживет после первого удара. И самое главное, Серапион… — Я посмотрел ему в глаза. — Лошади.

Серапион удивленно поднял бровь.

— Лошади? Обычно бьем людей. Кони денег стоят, трофей…

— К черту трофеи. Лошади — это хаос. Это паника.

Я начал чертить носком сапога схему на мокром песке.

— Раненый конь сбросит всадника. Он начнет биться в узком проходе, лягаться, орать. Он перегородит дорогу своей тушей. Он создаст давку. Спешенный рыцарь в тяжелой броне, в этой грязи, под копытами беснующихся животных — это просто консервная банка, которую легко вскрыть. Сначала валите коней. Бейте в крупы, в шеи. Пусть они смешают строй. Это логистика паники, Серапион. Управляемый хаос.

Десятник мрачно кивнул. Ему, воину, не нравился этот метод. Он привык к честному бою. Но он понимал: честный бой мы проиграем за минуту.

— Авинова не трогать, — добавил я жестко. — Он мой. Если кто-то пустит в него стрелу — лично убью.

Я прошел дальше, к повороту у валунов. Оценил обзор. Отсюда просматривалась вся «кишка» до самого входа.

— Игнат, копаем здесь.

Я указал на рыхлую глинистую насыпь на левом склоне, в пяти метрах от дороги и чуть выше уровня человеческого роста.

Игнат скинул с плеча лопату, вытер пот со лба.

— Здесь? — он с сомнением посмотрел на точку. — А не низко? Может, повыше загнать, чтобы сверху накрыть, как камнепадом?

— Нет. Это не камнемет. Это шрапнель. — Я выхватил у него лопату и черенком нарисовал на склоне крест. — Мы ставим заряд не под ноги и не над головой. Мы делаем направленный веерный взрыв. Основной сноп осколков должен пойти параллельно земле, на уровне груди всадника и головы лошади. Вот в этот сектор.

Я очертил зону перед большим, поросшим мхом камнем, где мы планировали поставить сундук.

— Это точка фокуса. Они увидят сундук. Остановится головной. Подъедет Авинов. Они собьются в кучу, чтобы посмотреть, что внутри. В этот момент плотность целей будет максимальной. И мы их накроем.

Игнат посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Ты страшный человек, инженер, — сказал он тихо. — Вроде не воин, кровь не любишь, а мыслишь как… как палач. Или как мясник.

— Я не палач, Игнат. И не мясник. Я кризис-менеджер. Я просто оптимизирую процесс устранения критической угрозы. Копай. Гнездо должно быть глубоким, чтобы трубу не вырвало отдачей. Она должна сидеть в земле как влитая.

Пока Игнат, кряхтя, вгрызался лопатой в тяжелую, чавкающую глину, я занялся расчетами.

Боль в спине стала фоновой, как шум дождя. Мозг работал в режиме форсажа.

Я ходил по дороге, прикидывая дистанцию шагами.

Раз, два, три… Десять метров.

Здесь будет голова колонны.

Пятнадцать метров.

Здесь — хвост группы, которая попадет под раздачу.

Ширина дороги — три метра. Угол разлета осколков из трубы — примерно тридцать градусов.

Геометрия смерти.

Если Авинов приедет с охраной в десять-пятнадцать человек, их колонна растянется метров на тридцать-сорок. Наша «труба» накроет только «голову» — человек пять-семь, тех, кто будет у сундука.

Остальные останутся в «хвосте», за поворотом скалы, прикрытые от взрыва. Они запаникуют, развернут коней и попытаются уйти назад, к выходу из оврага.

Значит, нужно отсечь их. Закрыть дверь.

— Серапион!

Десятник спустился ко мне с гребня, скользя по мокрой листве.

— Что, Мирон?

— Нам нужна «пробка». Задняя дверь.

Я показал рукой на вход в овраг, метров за сто от нас.

— Видишь ту сухую ель на склоне? Которая наклонилась над дорогой под углом?

— Вижу. Гнилая она, корни подмыты. Еле держится.

— Отлично. Это наш шлагбаум. Отправь туда Егорку и одного охотника. Пусть подрубят ствол с обратной стороны так, чтобы он держался на честном слове. На одной щепке. И привяжут канат к верхушке.

— Зачем?

— Как только последний всадник Авинова войдет в ущелье и поравняется с этой елью, они дернут канат. Дерево упадет и перекроет дорогу. Назад пути не будет. Мы запрем их в этой банке, как пауков.

Серапион свистнул, подозвал Егорку.

— Справишься, малой?

Егорка был бледен, его трясло от холода и страха, но в глазах горел тот же злой огонь, что и у меня.

— Справлюсь, — твердо сказал он. — Я его ненавижу. За Кузьму. За всё.

— Иди. И помни: пока последний не зайдет — не рубить. Отрежешь половину — вторая половина уйдет и приведет подмогу. Ждать до последнего.

Егорка кивнул, взял топор и моток веревки, и они с охотником растворились в лесу.

Игнат закончил копать. Гнездо в глине было готово — узкая, глубокая нора, смотрящая черным зевом на дорогу.

— Тащи трубу.

Мы принесли наше творение.

Это был шедевр кустарной инженерии. Кусок стального паропровода с погибшего «Зверя». Толстостенная труба диаметром в десять сантиметров, длиной полметра. Один конец Игнат заварил в кузнице наглухо, усилив его кованым бандажом и напрессовав сверху стальное кольцо, превратив трубу в примитивную, но страшную мортиру.

Внутри — смерть.

Три килограмма черного зернистого пороха, найденного в запасах наемников. Мы утрамбовали его плотно, через пыж из сухой травы.

И два килограмма «начинки». Рубленые гвозди. Старые, ржавые гайки. Куски чугуна от разбитого котла. Обрезки цепей. Осколки камней. Всё, что могло лететь и рвать мягкую человеческую плоть.

Мы бережно, как младенца, уложили трубу в глиняное ложе. Я лично выверял угол наклона, подкладывая плоские камни под казенную часть. Жерло смотрело точно на пятачок перед камнем.

— Фиксируй, — скомандовал я. — Забивай глиной намертво. Отдача будет чудовищной, если труба шевельнется хоть на сантиметр — заряд уйдет в небо или зароется в землю. Она должна стать частью горы.

Мы забили пространство вокруг трубы камнями, глиной и землей, утрамбовывая их черенком лопаты до состояния бетона.

— Маскируй, — сказал я, когда из склона торчал только черный зев, похожий на нору зверя. — Ветками, мхом, прошлогодней листвой. Ничего не должно блестеть. Никакого свежего грунта. Склон должен выглядеть так, будто здесь сто лет никого не было.

Игнат работал споро и аккуратно. Руки кузнеца привыкли к точным движениям. Через десять минут склон выглядел девственно чистым. Опасность выдавало только маленькое отверстие в дерне, куда уходил фитиль.

Детонатор. Самая слабая часть плана. Мой ночной кошмар.

У нас не было бикфордова шнура. Не было электричества и проводов.

Был только примитивный стопин — пеньковая веревка, которую Игнат всю ночь вываривал в растворе селитры (соскребая её со стен старых нужников и навозных куч) и сушил над горном.

Она горела. Я проверял. Но она горела быстро, с шипением, боясь сырости.

Мы протянули этот фитиль от трубы вверх по склону, пряча его в неглубокую канавку, выложенную сухой корой, и присыпая сверху рыхлой землей. Каждый сантиметр фитиля был заизолирован от влаги. Двадцать метров жизни и смерти.

Конец вывели за толстый ствол старой, разлапистой ели, на самом гребне оврага, метрах в пятнадцати от дороги по вертикали. Отсюда открывался отличный обзор на «сцену», и ствол давал надежное укрытие от ответных стрел и осколков.

— Это мой пост, — сказал я, проверяя сухость трута и кресала в специальном непромокаемом кожаном мешочке. Руки слегка дрожали, и я сжал их в кулаки.

— Ты? — усомнился подошедший Серапион. Он с сомнением посмотрел на мою перевязь. — С одной рукой? И в таком состоянии? Тебя шатает ветром, Мирон. Давай я. Или Игнат. У него рука твердая.

— Нет.

Я посмотрел на них. На их уставшие, грязные лица.

— Я это придумал. Я это рассчитал. Я несу ответственность за результат. Если заряд не сработает, или сработает не вовремя — это будет моя ошибка, а не ваша.

Я помолчал, глядя вниз, на место будущей казни.

— И потом… это личное, Серапион. Кузьма — мой друг. Я привел его в этот мир паровых машин, и я его сжег. Авинов — причина. Я должен видеть его глаза, когда это случится. Я должен сам нажать на спуск. Это моя терапия.

К полудню мы закончили.

Сцена была готова. Декорации расставлены. Актеры заняли места.

Сундук Авинова стоял на большом плоском камне у поворота, вызывающе черный, чужеродный в этом лесу. Крышка была чуть приоткрыта, подложена щепка, чтобы виден был край бумаги с красной сургучной печатью. Идеальная наживка для жадной рыбы.

Серапион и двое лучников растворились в ельнике на левом склоне. Я знал, где они, но не видел их. Хорошая работа.

Егорка и охотник затаились у «пробки» в начале оврага.

Я и Игнат залегли за елью у конца фитиля.

Дождь на время перестал, но лес был мокрым, холодным и пугающе тихим.

Началось самое страшное в любой спецоперации. Ожидание.

Время, когда адреналин перестает действовать, и приходит холод. Время, когда ты ничего не можешь сделать, только думать. А думать сейчас было вредно.

Я лежал на мокром еловом лапнике, стараясь не шевелиться. Холод земли пробирался сквозь одежду, через повязки, прямо в кости. Спина горела. Плечо ныло так, что хотелось выть.

Я смотрел на фитиль. Маленький серый хвостик веревки, торчащий из земли. Тонкая нить, связывающая нас с победой или смертью.

А если отсырел?

А если Прошка сдал нас? Если он не отправил голубя, а сбежал?

А если Авинов оказался умнее и параноидальнее, чем я думал? Если он послал вперед разведку?

Если сюда сунется один-единственный разведчик — план рухнет. Придется бить его, выдавать позицию. И тогда Авинов поймет, что это ловушка, развернется и уйдет. И вернется с армией. И тогда нам конец.

Сомнения грызли мозг, как черви грызут труп.

Я закрыл глаза и начал считать. Не секунды. Я считал удары молота в кузнице.

«Раз… Два… Три…»

Я вспомнил лицо Авинова, когда видел его издали. Властное. Надменное. Лицо человека, который уверен, что мир принадлежит ему по праву рождения.

Сегодня я докажу ему, что мир принадлежит тем, кто умеет считать.

Я посмотрел на свои руки. Грязные, в глине и пороховой копоти. Руки инженера. Теперь — руки убийцы.

«Ты перешел черту, Мирон,» — сказал я себе. — «Обратного пути нет. Ты либо убьешь, либо умрешь. Третьего не дано».

— Едут… — шепнул Игнат, прижавшись ухом к земле.

Я вздрогнул. Прислушался. Ничего. Только шум ветра в кронах. А потом — звук. Далекий, ритмичный, чавкающий звук. Копыта по грязи. Металл о металл.

Они ехали.

Глава 18

Лес был не просто мокрым. Он был пропитан водой, как губка, которую забыли выжать.

Я лежал за толстым, узловатым корнем старой ели, вжавшись животом в мох, и чувствовал, как холодная влага просачивается сквозь одежду, добираясь до кожи. Но это было не самое страшное.

Страшнее была тишина.

Волчий распадок, этот природный каменный мешок, который мы превратили в эшафот, молчал. Ветер гулял где-то наверху, раскачивая верхушки сосен, но здесь, на дне, воздух стоял тяжелый, застойный, пахнущий прелой листвой и мокрой глиной.

— Едут? — одними губами спросил Игнат, лежащий рядом.

Кузнец был бледен. Сажа, которой он вымазал лицо для маскировки, потекла от пота и дождя, превратив его в какого-то лесного демона. Его огромные руки сжимали рукоять топора так, что костяшки побелели.

— Тихо, — я прижал палец к губам.

Я не слышал копыт. Я слышал только стук собственного сердца. Оно билось не в груди, а где-то в горле, гулко, с перебоями, отдаваясь болью в затылке.

«Спокойно, Мирон. Это просто логистика. Ты — оператор. Они — груз. Задача — утилизация».

Я пытался включить режим «холодного инженера», но сегодня он давал сбой.

Потому что я не был военным. Я был гражданским человеком, который привык решать проблемы чертежами и графиками, а не порохом и картечью. И сейчас я лежал в грязи, готовясь убить полтора десятка людей.

Не в бою. Не в самообороне. А расчетливо, холодно, заманив их в ловушку.

«Они сожгли Кузьму, — напомнил я себе, вызывая в памяти черную маску лица друга. — Они хотели сжечь детей. Это не люди. Это функции. Вредоносный код, который нужно стереть».

Время тянулось, как остывающая смола. Вязко, медленно.

Прошло полчаса. Час.

Боль в спине, приглушенная ожиданием, начала возвращаться. Ожоги ныли, требуя смены положения, но шевелиться было нельзя. Любое движение могло выдать нас. Склон был крутым, один неосторожный жест — и камень покатится вниз, предупреждая врага.

Я скосил глаза на фитиль.

Двадцать метров пеньковой веревки, пропитанной селитрой, змеились по ложбинке, уходя вниз, к замаскированному жерлу нашей «трубы».

Сработает ли?

Не отсырел ли порох? Не перебил ли я фитиль, когда маскировал его хвоей?

Сомнения грызли мозг. Если взрыва не будет — нам конец. Авинов и его гвардия поднимутся по склону и вырежут нас за пять минут.

— Чавк…

Звук был тихим, но в мертвой тишине оврага он прозвучал как выстрел.

Игнат вздрогнул.

Я напрягся, вглядываясь в поворот дороги, скрытый за выступом скалы.

— Цок…

Железо о камень.

Едут.

Адреналин ударил в кровь горячей волной, смывая холод и боль. Зрение обострилось до предела.

Вход в распадок потемнел.

Из-за поворота выплыла первая тень.

Всадник.

Он двигался шагом, сдерживая коня. Огромный вороной дестриэ, укрытый попоной с гербами, всхрапывал, косясь на нависающие склоны. Животное чувствовало угрозу. Человек — нет.

Всадник был в полной броне. Шлем-шишак с наносником, кольчуга, поверх — зерцальный доспех. Длинное копье уперто в стремя. Плащ, промокший от дождя, висел тяжелой складкой.

Это была не обычная стража. Это была элита. Личная гвардия наместника. «Псы», как их звали в народе. Профессиональные убийцы, которые не задают вопросов.

За первым появился второй. Третий.

Они втягивались в каменную кишку оврага медленно, уверенно, хозяйски.

Я начал считать.

Четвертый… Пятый…

Они ехали колонной по одному. Дистанция — три-четыре метра. Идеально для походного марша, но смертельно для засады, если бы мы били в хвост. Но мы били в голову.

На восьмом всаднике я увидел Его.

Авинов.

Я узнал его мгновенно, хотя до этого видел только мельком, издали, на стенах крепости. Но образ врага я выучил наизусть.

Он ехал в центре. Не прятался за спинами, но и не лез вперед.

Он был великолепен. В том смысле, в каком великолепным может быть хищник.

Дорогие, вороненые латы с золотой насечкой. Поверх — тяжелый бархатный плащ цвета свернувшейся крови, подбитый соболем. На голове — шлем с высоким плюмажем, который сейчас поник от сырости.

Лицо наместника было открыто.

Властное, жесткое лицо с аккуратно подстриженной острой бородкой. Глаза холодные, цепкие. В них не было страха. В них было брезгливое нетерпение человека, который вынужден заниматься грязной работой лично, потому что не доверяет подчиненным.

Он ехал за своей смертью, но выглядел так, будто едет принимать парад.

Он верил в свою неприкосновенность. Верил в свою власть. Верил, что этот инженер — просто напуганная крыса, которая приползла просить пощады.

Рядом с ним ехал знаменосец с его личным штандартом.

И еще охрана.

Десять… Двенадцать… Пятнадцать.

Пятнадцать всадников.

Я выругался про себя.

Много. Черт возьми, это слишком много. Я рассчитывал на десяток.

Пятнадцать латников — это сила, способная взять штурмом небольшую крепость. А у нас — семеро охотников и один калека с бомбой.

Если «сюрприз» не выкосит хотя бы половину… Если Авинов успеет развернуть коня…

«Спокойно. У тебя есть план. Следуй плану».

Колонна полностью втянулась в ущелье.

Замыкающий всадник миновал ту самую сухую ель, где затаились Егорка и охотник.

Я задержал дыхание, глядя на верхушку дерева.

«Не руби пока. Жди. Пусть зайдут глубже. Пусть крышка захлопнется плотно».

Всадники двигались шагом. Тишина стояла такая, что было слышно тяжелое дыхание коней и скрип мокрой кожи седел.

Авинов поднял руку в латной перчатке.

Колонна остановилась.

— Стоп!

Голос у него был сильный, командирский, усиленный акустикой оврага.

Головной дозорный указал копьем вперед.

— Там, господин! Вон он!

Авинов приподнялся в стременах.

В десяти метрах перед ними, на большом плоском валуне, стоял черный железный сундук.

Наш сундук.

Он выглядел здесь чужеродно. Черный, мокрый, зловещий. Крышка была чуть приоткрыта (я подложил щепку), и из щели белел уголок бумаги.

Наживка.

Авинов тронул коня шпорами и выехал вперед, расталкивая охрану.

Он остановился метрах в восьми от камня.

Прямо в центре зоны поражения. В перекрестии моего невидимого прицела.

Но он не спешился.

Он сидел в седле, возвышаясь над дорогой.

Это было плохо. Очень плохо.

Моя «труба» была вкопана и нацелена так, чтобы накрыть веером шрапнели людей, стоящих на земле. Если он останется на лошади, основной сноп картечи — гвозди и гайки — ударит в грудь коня. Животное погибнет, примет удар на себя. А всадник может уцелеть. Упасть, ушибиться, но выжить.

А мне нужен был мертвый Авинов.

— Эй! — крикнул наместник, озираясь по сторонам. Он смотрел на склоны, но не видел нас. Мы были частью леса. — Инженер! Я знаю, что ты здесь! Выходи!

Я сжал в руке кресало. Пальцы свело судорогой.

«Слезай… Слезай, тварь… Подойди к сундуку…»

— Ты хотел торговаться? — продолжал Авинов. — Я пришел. Один, как договаривались. (Ложь. Пятнадцать мечей за спиной). Выходи, крыса! Покажись! Получи свое золото и убирайся!

Он хлопнул по тяжелому кошелю на поясе. Звук был глухим. Там было золото. Или камни.

Тишина. Лес молчал.

Авинов начал терять терпение. Его конь переступал ногами, чувствуя нервозность хозяина.

— Боишься? — он усмехнулся. — Правильно боишься.

Он сделал ленивый жест рукой.

— Проверьте.

Двое охранников из переднего ряда спешились. Лязгнули мечи, выходя из ножен. Они направились к сундуку, осторожно, прикрываясь щитами.

Катастрофа.

Если они откроют сундук, достанут бумаги и принесут их Авинову — он останется в седле. Он прочитает их, поймет всё, развернет коня и ускачет, прикрываясь охраной. А потом вернется с сотней солдат и сожжет нас.

Я должен был вмешаться. Сценарий рушился на глазах.

Логистика дала сбой. Человеческий фактор.

Мне нужно было заставить его спуститься на землю. Сделать его уязвимым.

Я посмотрел в сторону «пробки». Где Егорка? Почему он молчит? По плану он должен был подать голос, если что-то пойдет не так.

Но парень молчал. Видимо, страх сковал его горло.

«Ладно. Значит, я сам».

Я набрал в грудь воздуха, чтобы крикнуть, выдать себя, вызвать огонь на себя, но заставить его спешиться.

И тут кусты внизу, у самого входа в овраг, зашевелились.

На дорогу вышел человек.

Не Егорка.

Прошка.

Бывший шпион. Тот самый, которого мы заставили написать письмо.

Я похолодел. Откуда он здесь? Серапион запер его в сарае! Как он выбрался? И зачем пришел? Предать нас? Сдать засаду в последний момент, чтобы вымолить прощение у хозяина?

Игнат рядом со мной тихо выругался.

Прошка стоял на дороге, трясясь всем телом. Он был без оружия, в одной грязной рубахе.

— Господин! — закричал он истошно, падая на колени прямо в грязь. — Господин наместник!

Авинов резко обернулся. Охрана вскинула арбалеты.

— Кто такой? — рявкнул наместник.

— Это я! Прохор! Ваш человек! — он полз к ним по грязи. — Не верьте! Это ловушка! Они здесь! Они бомбу заложили!

Сердце у меня остановилось.

Всё. Конец.

Он сдал нас.

Авинов натянул поводья. Конь взвился на дыбы.

— Засада! — заорал он. — Назад! В укрытие!

Всадники начали разворачивать коней. Хаос. Крики.

Моя рука с кресалом замерла. Взрывать сейчас? Бесполезно. Они далеко, и они на конях. Я зацеплю пару охранников, но Авинов уйдет.

Прошка продолжал орать:

— Они на склоне! Вон там! И там! Убегайте, господин!

И в этот момент произошло то, чего не ожидал никто. Ни я, ни Авинов, ни сам Прошка.

Один из охранников, нервный, дерганый, видимо, принял резкое движение шпиона за атаку. Или просто сдали нервы.

Щелкнула тетива арбалета.

Короткий болт ударил Прошку в горло.

Крик оборвался бульканьем. Предатель (или двойной предатель?) схватился за шею, упал лицом в грязь и затих.

Авинов замер.

Он посмотрел на труп своего шпиона. Потом на склоны.

Тишина.

Никто не стрелял. Мы не выдали себя.

Авинов был умным. Но он был и подозрительным.

— Зачем он орал? — спросил он в пустоту. — Ловушка?

Он посмотрел на сундук.

Сундук стоял. Черный. Манящий.

Жадность боролась в нем с осторожностью. Если это ловушка — почему не стреляют? Почему убили шпиона (он думал, что стрела прилетела от нас, с горы, он не видел, что выстрелил его же боец в суматохе)?

Или он решил, что Прошка — это подстава? Что инженер подослал безумца, чтобы напугать его?

— Господин, уходим! — крикнул начальник охраны. — Место гиблое!

Авинов колебался.

В сундуке была его жизнь. Его карьера. Его тайна.

Если он уйдет сейчас — инженер может сжечь бумаги. Или отправить их в Столицу другим путем.

Он не мог уйти без сундука.

Но и подъезжать боялся.

— Пешие! — скомандовал он. — Взять сундук! Быстро!

Двое охранников, те, что спешились раньше, рванули к камню.

Они схватили сундук за ручки.

— Тяжелый, собака!

— Несите сюда!

Они подняли ящик. Сделали шаг.

И тут дно сундука (которое Игнат хитро подпилил и закрепил на соплях, как я просил, хотя и сомневался в этой идее) не выдержало.

Сундук раскрылся.

Бумаги — сотни писем, карт, свитков — вывалились в грязь. Ветер подхватил несколько листов и погнал их по дороге прямо под копыта коня Авинова.

Наместник увидел красные печати. Свои печати.

Он увидел карту с пометками.

Он забыл про засаду. Он забыл про Прошку.

Он видел, как его тайна валяется в грязи, и ветер разносит её по лесу.

— Стоять! — заорал он, забыв про осторожность. — Не топтать! Собирайте! Все собирайте!

Он спрыгнул с коня.

Сам.

Потому что солдаты своими сапогами втаптывали его жизнь в глину.

— Идиоты! Руками!

Он упал на колени, хватая листы.

Охрана тоже спешилась, бросилась помогать хозяину, сбиваясь в кучу вокруг рассыпанного архива.

Они встали плотным кругом. Прямо перед жерлом моей трубы.

Авинов был на земле. Без шлема (он сбился набок). В центре толпы.

Идеально.

Я выдохнул.

Рука с кресалом перестала дрожать.

— Спасибо, Прошка, — прошептал я. — Ты всё-таки послужил нам. Посмертно.

Я посмотрел на фитиль.

Пора.

Глава 19

Я ударил кресалом по кремню.

Звук был сухим и коротким, как хруст ломающейся кости.

Первая искра, сорвавшаяся с металла, была жалкой — крошечная оранжевая точка, которая умерла в сыром воздухе, не долетев до трута.

«Давай же… — взмолился я про себя, чувствуя, как холодный пот заливает глаза. — Ну же, физика, работай. Трение, температура, окисление…»

Внизу Авинов уже поднимался с колен, сжимая в руке пачку грязных писем. Охрана начала озираться, приходя в себя после крика Прошки. Секунды утекали, как кровь из открытой раны.

Я ударил второй раз. Сильнее. С отчаянием.

Сноп искр.

Трут — кусок вываренного в селитре гриба-трутовика — поймал одну из них. Крошечное пятнышко начало разрастаться, пожирая сухую мякоть. Тонкая струйка сизого дыма поднялась вверх.

Я сунул тлеющий трут в чашечку из бересты, где лежал конец стопина.

Пороховая мякоть на веревке вспыхнула мгновенно, с жадным шипением рассерженной змеи.

Огонь побежал.

Я смотрел на него, завороженный.

Яркая, злобная точка ползла по канавке вниз, пожирая сантиметр за сантиметром. Двадцать метров. Скорость горения — около метра в секунду.

Двадцать секунд.

Это много. Это вечность.

За двадцать секунд можно родиться, умереть, влюбиться или спастись.

Внизу Авинов что-то крикнул. Он уже запихивал бумаги за пазуху, под кирасу. Он еще не видел огня.

Но его увидел конь.

Вороной жеребец наместника, стоявший чуть в стороне, вдруг захрапел, выкатил глаз и попятился, натягивая повод, который держал оруженосец. Животное почуяло запах горелой селитры раньше людей.

— Стой, дьявол! — рявкнул оруженосец, дергая узду.

Авинов обернулся на звук.

И тогда он увидел.

Дымный след, бегущий по склону прямо к ним. Искры, скачущие по мокрой траве.

Он понял.

Он был опытным воином, этот наместник. Он видел пушки, видел подкопы. Он знал, что означает бегущий по земле огонь.

Его лицо исказилось в маске ужаса, который был быстрее мысли.

— ЛОЖИСЬ!!! — заорал он нечеловеческим голосом, срывая связки. — БОМБА!!!

Он бросился на землю, плашмя, прямо в грязь, закрывая голову руками.

Гвардейцы замерли. Рефлексы у них были отточены на «к бою», а не на «в укрытие». Они начали поворачиваться к склону, поднимая щиты.

Они опоздали.

Огонь нырнул в черное отверстие в дерне.

БА-БАХ!!!

Мир исчез.

Остался только звук.

Он был таким плотным, что ударил меня в грудь, как молот кузнеца. Земля подо мной подпрыгнула, выбив воздух из легких. С ели посыпалась хвоя и сухие ветки.

Я не зажмурился. Я смотрел.

Я видел, как склон оврага взорвался изнутри.

Дерн, глина, камни и маскировочный мох взлетели в воздух черным фонтаном.

А из центра этого фонтана вырвался сноп огня и серого дыма.

Наша «адская труба», наш самодельный дробовик калибра «апокалипсис», выплюнул свою начинку.

Три килограмма пороха выбросили два килограмма железа.

Рубленые гвозди, ржавые гайки, куски цепей, свинцовая картечь — всё это превратилось в горизонтальный дождь смерти. Веер разлета был идеальным.

Я видел, как этот веер ударил в толпу.

Это было похоже на то, как невидимая гигантская рука смахнула шахматные фигуры с доски.

Людей, стоящих плотной группой у камня, просто сдуло.

Их отбросило назад, к противоположной стене оврага. Щиты разлетались в щепки. Кольчуги рвались, как гнилая мешковина.

В воздухе повисло красное облако. Густое, влажное.

Лошади, стоявшие за спинами людей, приняли часть удара на себя. Животные взвились на дыбы, падая на спины, круша копытами тех, кто еще шевелился.

А потом пришла тишина.

На долю секунды. Ватная, звенящая тишина контузии.

И следом — крик.

Это был не один голос. Это был хор. Вопль боли, ужаса и агонии, который, казалось, разорвет барабанные перепонки.

— РАБОТАЕМ!!! — заорал Серапион с левого склона.

Я увидел, как из кустов, словно шершни, вылетели стрелы.

Свист. Удар. Свист. Удар.

Охотники били в тех, кто остался на ногах. В тех, кто был в хвосте колонны (человек пять-шесть) и не попал в сектор поражения взрыва.

Эти всадники были в панике. Их кони бесились, не слушаясь поводьев. Дым от взрыва застилал глаза.

— Назад! — орал кто-то из них. — В ловушке! Уходим!

Они начали разворачивать коней, толкаясь, давя друг друга в узком проходе. Они рванули к выходу, к спасительному повороту.

Я перевел взгляд на «пробку».

Там, на склоне, стояла та самая сухая ель.

— Давай, Егор… — прошептал я пересохшими губами. — Не подведи…

Я увидел, как натянулся канат, привязанный к верхушке.

Дерево дрогнуло. Его крона качнулась.

Ствол, подпиленный с обратной стороны, хрустнул. Звук был сухим и страшным, как выстрел.

Ель начала падать. Медленно, величаво набирая скорость.

Всадники внизу увидели падающую тень. Они натянули поводья, пытаясь остановить коней, но инерция несла их вперед.

БУМ!

Дерево рухнуло поперек дороги, подняв тучу брызг и грязи. Его ветки переплелись, создав колючую баррикаду высотой в два человеческих роста.

Путь назад был отрезан.

Западня захлопнулась с лязгом стального капкана.

Внизу творился ад Данте.

Дым от черного пороха смешался с туманом, превратив овраг в серую муть, в которой метались тени.

Раненые лошади бились в агонии, ломая ноги себе и людям.

Оставшиеся в живых гвардейцы (те, кто был в хвосте) спешились. Они поняли, что на конях здесь смерть. Они сбились в кучу у завала, прикрываясь щитами, и начали стрелять из арбалетов вверх, по кустам, вслепую.

Болт с визгом ударил в ствол моей ели, осыпав меня корой.

— Игнат, сиди тихо! — крикнул я кузнецу, который пытался выглянуть.

— Господи Иисусе… — бормотал Игнат, крестясь. — Господи, что мы наделали… Там же мясо…

— Это не мясо, — сказал я жестко, хотя меня самого мутило. — Это враг.

Я вынул из-за пояса пистоль. Проверил полку. Порох сухой. Колесцовый механизм взведен.

— Пошли.

— Куда⁈ Там стреляют!

— Надо проверить Авинова. Труба била в центр. Он был там.

— Ты спятил, инженер!

— Я должен знать!

Я начал спускаться, скользя по мокрой траве. Игнат, выругавшись, пополз за мной, сжимая топор.

Снизу бой выглядел иначе. Грязнее. Страшнее.

Запах.

Пахло серой, горелым мясом, содержимым конских желудков и железом. Кровь пахнет железом.

Я спрыгнул на дорогу, прячась за тушу убитой лошади.

Стрельба стихла. Серапион и его лучники подавили сопротивление у завала. Те, кто пытался отстреливаться, теперь лежали, утыканные стрелами, как ежи.

Я выглянул из-за укрытия.

Эпицентр взрыва был похож на бойню.

Земля выгорела до черноты. Камень, на котором стоял сундук, был забрызган красным. Сам сундук валялся перевернутым, крышка сорвана с петель. Бумаги — бесценный архив — были втоптаны в грязь, смешаны с кровью и ошметками плоти.

Я перешагнул через труп охранника. У него не было лица — картечь снесла всё.

Я искал Авинова.

Вон он.

Наместник лежал у самого подножия валуна.

Он был жив.

Его спасла реакция и «живой щит». Когда он крикнул «Ложись!», он упал первым. Охрана, стоявшая вокруг, приняла основной удар шрапнели на себя. Их тела превратились в решето, но они закрыли господина от прямого попадания.

Авинов шевелился.

Он пытался встать.

Он был страшен. Шлема нет. Голова — сплошная кровавая маска (видимо, посекло камнями или осколками щитов). Левая рука висела на лоскуте кожи — перебита в плече. Ноги целы.

Он опирался на здоровую руку, пытаясь поднять себя из грязи. Он хрипел, выплевывая розовую пену. Контузия легких.

Он увидел меня.

Я шел к нему, держа пистоль в опущенной руке. Я не чувствовал торжества. Я чувствовал только бесконечную усталость и холод.

Авинов узнал меня.

Его единственный уцелевший глаз расширился. В нем не было страха смерти. В нем было удивление. Бесконечное удивление человека, чей мир рухнул.

— Ты… — просипел он. Звук был булькающим. — Инженер…

— Я, — сказал я, останавливаясь в трех шагах.

Вокруг нас лежали мертвецы. Его верные псы. Его сила. Его власть. Теперь это была просто груда органики.

— Ты… нарушил правила… — прохрипел он. — Нельзя… бомбой… Не по-рыцарски…

— А сжигать людей в трюме по-рыцарски? — спросил я тихо. — А продавать Родину Литве — по-рыцарски?

Авинов дернулся. Его рука потянулась к поясу, где висел кинжал (меч он потерял).

— Я… я власть… — он сплевывал кровь. — Я наместник… Ты ответишь… Мой гарнизон… Бутурлин… Он сожжет вас…

— Бутурлин получит вашу голову, — сказал я. — И приказ о вашей казни.

— Договоримся… — в его глазе мелькнула искра надежды. Инстинкт торгаша проснулся даже на пороге смерти. — Золото… В седельных сумках… Камни… Бери всё. Дай уйти. Я исчезну. Никто не узнает.

Я посмотрел на него.

Жалкий. Сломанный. Гнилой.

Он думал, что всё можно купить. Даже жизнь. Даже совесть.

— Цена упала, господин Авинов, — сказал я. — Рынок закрыт.

Я поднял пистоль.

Тяжелый ствол смотрел ему в грудь, туда, где на помятой кирасе был выгравирован двуглавый орел. Символ власти, которую он предал.

— Нет… — он попытался отползти. — Ты не сможешь… Ты червь… Ты не воин…

— Я логист, — повторил я свою мантру. — Я просто закрываю сделку.

Я нажал на спуск.

Колесико замка крутнулось с сухим скрежетом.

Искра.

Вспышка на полке.

Грохот выстрела ударил по ушам, заглушив стоны раненых.

Пистоль дернулся в руке, выбросив облако сизого дыма.

Сквозь дым я видел, как пуля ударила Авинова в грудь. Кираса, уже поврежденная взрывом, не выдержала. Свинец пробил металл и плоть.

Наместник откинулся назад, ударившись затылком о камень.

Его тело выгнулось дугой и опало.

Глаз остекленел, глядя в серое небо, с которого снова начал падать мелкий, холодный дождь.

Он был мертв.

Я стоял, опустив дымящееся оружие, и смотрел на труп.

Я ничего не чувствовал. Ни радости, ни облегчения. Только пустоту. Огромную, черную дыру внутри, куда утекали все эмоции.

Я убил человека.

Я убил многих сегодня.

Я стал тем, с кем боролся. Убийцей.

«Это необходимость, Мирон. Это цена выживания».

— Готов, — раздался голос сзади.

Серапион.

Он спустился с лучниками. Он шел по полю боя, добивая раненых лошадей ударами милосердия.

Десятник подошел ко мне. Посмотрел на тело Авинова. Пнул его сапогом.

— Собаке — собачья смерть, — сказал он без жалости. — Отбегался, иуда.

Он посмотрел на меня.

Я ожидал увидеть в его глазах осуждение. Но увидел уважение. И страх.

— Ты сделал это, Мирон. Ты свалил медведя.

— Я просто нажал кнопку, — сказал я глухо. — Голову руби.

— Что? — Серапион поперхнулся.

— Голову ему руби, — повторил я жестче, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Мы не потащим труп в Столицу. Лето жаркое было, сгниет. А голова в меду или соли доедет. Нам нужно доказательство. Лицо.

Серапион кивнул. Он был солдатом. Он понимал такие вещи.

— Сделаю. Игнат, дай топор.

Я отошел. Я не мог на это смотреть.

Я пошел к завалу, где лежали остальные.

Трое гвардейцев были живы. Ранены, контужены, но живы. Они сидели в грязи, прижавшись друг к другу, и смотрели на нас расширенными от ужаса глазами. Они видели взрыв. Они видели, как умер их командир.

Они ждали смерти.

— Встать! — скомандовал я, подходя.

Они с трудом поднялись.

— Оружие на землю.

Мечи и кинжалы упали в грязь.

— Мы сдаемся… — прохрипел один, старший. У него была разбита голова, кровь заливала глаз. — Не убивайте. Мы просто солдаты. Приказ…

— Я знаю, — сказал я. — Я вас не убью.

Они переглянулись. Не поверили.

— Вы нужны мне живыми. Вы пойдете в крепость. К Бутурлину.

— К воеводе?

— Да. Вы расскажете ему всё, что здесь видели. Вы расскажете, как умер Авинов. Вы расскажете про «небесный огонь», который сжигает железо как бумагу.

Я подошел к старшему вплотную.

— Ты скажешь гарнизону, что Инженер Мирон не хочет крови. Но если кто-то сунется в Малый Яр с мечом — он сгорит так же, как ваш хозяин. Ты понял?

Наемник кивнул. Его трясло.

— Понял… Небесный огонь…

— Иди. Пешком. Лошадей мы заберем.

Я развернулся и побрел обратно к камню.

Серапион уже закончил. Он вытирал топор пучком травы. Рядом лежал холщовый мешок, пропитанный темным.

— Сделано, — буркнул он.

— Бумаги, — вспомнил я.

Мы начали собирать письма. Они были грязными, мокрыми, некоторые порваны, некоторые залиты кровью. Но печати были целы. Текст читался.

Мы сгребали их в охапку и пихали обратно в сундук.

Это была самая грязная бухгалтерия в мире.

— Уходим, — сказал я, когда последний лист был подобран. — Здесь больше нечего делать.

Мы погрузили сундук (теперь с жуткой добавкой) обратно на волокушу. Забрали уцелевшее оружие — хорошие мечи всегда пригодятся.

Я бросил последний взгляд на Волчий распадок.

Это место теперь будет проклятым. Сюда не будут ходить даже звери.

Мы поднимались по склону молча.

Дождь усилился, смывая следы крови, превращая всё в серую, однородную жижу.

Я шел, опираясь на плечо Игната, и чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Та часть меня, которая верила в цивилизацию, в гуманизм, в прогресс.

Здесь, в 15-м веке, прогресс выглядел как труба, набитая гвоздями.

И я был его пророком.

Глава 20

Мы возвращались в Малый Яр не как беглецы, а как хозяева положения. Но это было страшное хозяйствование.

Дождь, смывавший кровь в Волчьем распадке, прекратился, сменившись колючим ветром. Небо очистилось, и на нем высыпали звезды — холодные, равнодушные, похожие на рассыпанную соль на черном бархате.

Мы шли молча.

Адреналин, который держал меня на ногах во время взрыва и расстрела, схлынул, оставив после себя тупую, свинцовую усталость. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, сожженная спина горела так, словно меня снова приложили к паровой трубе. Но это была та боль, с которой можно жить. Боль сделанного дела.

В центре нашей процессии двигалась волокуша. Игнат и двое охотников тащили её по раскисшей грязи. Теперь там лежал не только черный сундук с бумагами, которые стоили дороже золота. Рядом с ним, подпрыгивая на кочках, лежал тяжелый, промокший холщовый мешок.

В нем была голова наместника Авинова.

Сзади, спотыкаясь и охая, плелись трое пленных гвардейцев. Их руки были связаны за спиной, оружие отобрано, а с голов сбита спесь. Они видели, как их непобедимый командир, хозяин края, умер от одного щелчка пальцев «инженера». В их глазах, расширенных от ужаса, я читал не страх плена. Я читал суеверный кошмар. Для них я больше не был бунтовщиком. Я был демоном.

В лагере не спали.

Дозорные на вышке увидели нас еще на подходе. Рог протрубил сигнал, и тяжелые ворота распахнулись мгновенно.

Люди высыпали навстречу с факелами, с вилами, с топорами. Женщины прижимали к себе детей, старики крестились.

Они ждали беды. Они ждали, что из леса выйдут каратели Авинова, чтобы жечь и убивать.

Но вышли мы.

Когда свет факелов выхватил наши фигуры — грязные, в крови, но живые, в дорогих плащах, снятых с убитых врагов, — по толпе прошел единый вздох. Он был похож на шум ветра в соснах.

— Живы… — прошелестело в рядах. — Вернулись…

— Авинов где? — крикнул кто-то из темноты, голос был ломким, напряженным. — Где супостат?

Серапион вышел вперед.

Он выглядел как древний вождь. Медвежья шкура на плечах, меч на поясе, лицо в копоти. Он шагнул к волокуше, развязал горловину мешка и рывком, за слипшиеся от крови волосы, поднял голову наместника вверх.

В неверном свете огня искаженное лицо Авинова — с оскаленным ртом, с пустыми, остекленевшими глазами — казалось маской из преисподней.

— Смотрите! — рыкнул десятник, и его голос перекрыл гул толпы. — Вот ваш страх! Нет больше наместника! Нет больше хозяина! Есть только падаль!

Толпа ахнула, отшатнулась, как от удара.

Секунда тишины.

А потом люди взорвались. Это было не ликование. Это был дикий, первобытный крик освобождения. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то падал на колени и бил кулаками землю. Напряжение, в котором они жили месяцами, ожидая смерти каждый день, лопнуло.

— Собаке собачья смерть! — кричал кузнец, размахивая молотом.

— Слава Инженеру! Слава защитникам!

Я прошел сквозь этот людской коридор, не глядя по сторонам. Мне казалось, что если я остановлюсь, то упаду и больше не встану.

— Прошка! — позвал я, не оборачиваясь.

Бывший шпион, а ныне моя тень, материализовался рядом мгновенно. Он дрожал. Он видел взрыв в овраге своими глазами, и теперь боялся меня больше, чем смерти.

— Здесь я, инженер! Чего изволите?

— Пленных накормить. Раны перевязать. Водки им дать, если попросят.

— Водки? Этим иродам?

— Да. Развяжите им языки. Пусть сидят у костра и рассказывают всем, что видели. Пусть каждый в лагере — от мальчишки до старухи — услышит, как «Небесный огонь» разорвал железо в клочья.

Я остановился и посмотрел на Прошку тяжелым взглядом.

— Слухи — это наше оружие, Прохор. К утру легенда должна быть готова. А через час приведи их ко мне в землянку. Буду выписывать им вольную.

Я зашел к себе.

В землянке было тепло и тихо. Запах родного дома — сухие травы, деготь и дым — немного успокоил расшатанные нервы.

Я рухнул на лавку.

Егорка, который вошел следом, бросился помогать мне. Он стягивал с меня мокрый, тяжелый от грязи тулуп, стараясь не задеть больное плечо.

— Осторожнее… — прошипел я, когда ткань рубахи потянула присохшую повязку.

— Терпи, Мирон, терпи… Сейчас отмочим…

Он поливал бинты теплой водой из ковша. Вода стекала на пол розовыми ручейками.

— Спина — мясо, — прошептал парень, закусив губу. — Тебе лежать надо неделю. Не вставать.

— Лежать будем на том свете, — я скрипнул зубами, пережидая волну боли. — Сейчас нужна логистика. Давай чистую рубаху. И зови Серапиона.

— Мирон…

— Зови! Времени нет. Пока гарнизон в крепости не очухался, мы должны сделать следующий ход.

Когда десятник вошел, я уже сидел за столом. На столе была разложена карта, прижатая по углам огарками свечей и тем самым пистолетом, который поставил точку в жизни Авинова.

Серапион выглядел возбужденным, но собранным.

— Народ гуляет, Мирон. Бочки выкатили. Праздник.

— Пусть гуляют. Им нужно выпустить пар. А нам нужно думать.

Я постучал пальцем по карте, указывая на точку в тридцати верстах от нас. Крепость.

— Слушай задачу. Мы выиграли бой, но война не закончена. Мы обезглавили змею, но тело еще живо.

— Ты про гарнизон? — нахмурился Серапион.

— Да. В крепости осталось около трехсот человек. Наемники, стража, челядь. Без Авинова они — стадо. Но стадо опасное.

— Там Бутурлин, — напомнил десятник. — Заместитель Авинова. Лютый мужик. Солдат до мозга костей. Он не побежит.

— Вот именно. Солдат без приказа — это бомба замедленного действия. Если он решит отомстить за командира — он соберет всех, кто есть, и придет сюда жечь. У нас нет сил против трехсот бойцов в поле. Стены наши — гнилые.

— И что делать?

— Мы должны ударить первыми. Но не мечом. Информацией.

Я достал чистый лист дорогой бумаги (из запасов Авинова) и перо.

— Мы отправляем обоз в Столицу. К Великому Князю. Сегодня же. Ночью.

Серапион удивленно поднял брови.

— Ночью? В распутицу? Снег пошел, дороги развезет к утру. Кони встанут.

— Значит, пойдем на санях, где можно. Где нельзя — волоком. Но мы должны опередить слухи.

Я начал писать. Рука дрожала, но я заставлял себя выводить буквы ровно.

«Великому Князю… Сим доносим, что наместник Авинов уличен в измене и сговоре с Литвой… При попытке бегства и уничтожения улик был ликвидирован силами верных престолу людей Малого Яра… Доказательства и голову изменника прилагаем…»

Я закончил, посыпал лист песком.

— Егорка, — я поднял глаза на парня.

Он стоял у печки, грея руки. Услышав свое имя, вздрогнул.

— Ты поедешь.

В землянке повисла тишина.

— Я? — переспросил он тихо.

— Ты. Ты грамотный. Ты знаешь всё дело от начала до конца. Ты был на барже. Ты видел взрыв в овраге. Ты знаешь содержание писем лучше меня.

— Но я… я мальчишка. Князь меня слушать не станет.

— Станет. Когда ты положишь ему на стол голову Авинова и карту рудников, он будет слушать тебя как пророка.

Я посмотрел на Серапиона.

— Я не могу ехать. Я сдохну в дороге через день. Ты нужен здесь, держать оборону, если Бутурлин дернется. Остается Егор. Он — мой голос.

Серапион почесал бороду, глядя на парня.

— Справишься, малец? Дорога дальняя. Лихие люди, волки…

— Справлюсь, — голос Егорки дрогнул, но тут же окреп. Он выпрямился. — Я не подведу, Мирон.

— Я знаю.

Я повернулся к десятнику.

— Дашь ему двух лучших следопытов. Самых выносливых коней. Золото из сундука наемников — берите всё, что есть. Не жалейте. Меняйте лошадей на каждой станции, платите втройне, подкупайте стражу, но летите как ветер. Этот сундук должен лечь на стол Князя раньше, чем весть о «бунте» дойдет до Столицы.

— Сделаю. Сани снарядим. Через час будут готовы.

— Егор, — я встал и подошел к парню. Положил здоровую руку ему на плечо. — В этом сундуке не просто голова. В нем — жизнь всех нас. Если ты не доедешь — нас вырежут весной как мятежников.

— Я доеду, — сказал он твердо. В его глазах я увидел взрослого мужчину. — Или сдохну, но сундук доставлю.

Через час в землянку ввели пленных.

Трое наемников выглядели жалко. Их накормили, но еда не шла им в горло. Они сидели у костра, слушая рассказы наших охотников о том, как «Инженер призвал молнию», и тряслись от ужаса.

Я сидел за столом, в полумраке. На столе лежал пистолет.

— Жить хотите? — спросил я тихо.

Они упали на колени.

— Хотим, барин… Инженер… Не губите… Мы подневольные…

— Встаньте. Я вас не казню.

Они замерли, не веря своим ушам.

— Я вас отпускаю. Вы пойдете в крепость. Прямо сейчас.

— В крепость? К Бутурлину?

— Да. Вы станете моими вестниками.

Я встал и подошел к ним. Свет лучины плясал на моем лице, делая его (я надеялся) зловещим.

— Вы передадите воеводе мои слова. Слово в слово.

— Всё скажем… Всё передадим…

— Скажете ему: Авинов мертв. Его убил Небесный Огонь. Инженер Мирон не желает лишней крови. Пусть Бутурлин сидит в крепости и носа не кажет.

Я сделал паузу.

— Скажите ему: у меня в лесу спрятаны «громовые трубы». Если хоть один его солдат переступит границу леса с оружием в руках — я сожгу крепость. Дистанционно. Не выходя из лагеря. Я обрушу стены ему на голову.

Я взял со стола горсть черного пороха (остатки из мешочка) и бросил в огонь печки.

ВСПЫШКА!

Пламя выбросило клуб дыма прямо в лица наемникам. Они шарахнулись, закрываясь руками, один заскулил.

— Поняли силу? — спросил я.

— Поняли! Господи, поняли! Ты колдун!

— Я инженер. А теперь — пошли вон. Бегом. Чтобы к рассвету вы были у ворот крепости и орали так, чтобы каждый солдат слышал.

Они вылетели из землянки, как ошпаренные коты. Я слышал, как они бегут к воротам, спотыкаясь в темноте.

Серапион, стоявший у входа, усмехнулся.

— Ну ты и актер, Мирон. «Громовые трубы»… Нет у нас больше труб.

— Они этого не знают, — я устало потер лицо. — Страх, Серапион, имеет глаза великие. К утру вся крепость будет знать, что в Малом Яре сидит дьявол, который ест порох и плюется огнем. Бутурлин не решится напасть. Он будет сидеть за стенами и дрожать, ожидая удара с неба. Мы выиграли время.

— Егор уехал, — сказал десятник через час, входя обратно. — Проводил я их до опушки. Снег пошел сильный, следы заметет. Кони добрые, сытые. К утру верст тридцать сделают.

— Дай Бог…

Я почувствовал, как силы окончательно покидают меня. Ноги подкосились, и я тяжело осел на лавку.

— Мирон? Ты чего?

— Кузьма… — прохрипел я. — Что с Кузьмой?

Серапион помрачнел. Он отвел глаза.

— Плох он, инженер.

— Что значит «плох»?

— Жар у него. Бредит. Бабка Агафья говорит — «антонов огонь». Нога почернела. Воняет сладко, гнилью. Не жилец он.

Сердце пропустило удар.

Антонов огонь. Гангрена.

Я вскочил, забыв про боль в спине.

— Веди. Быстро.

В бане, которую мы превратили в лазарет, было душно и влажно.

Кузьма лежал на полке. Он был без сознания, метался, сбрасывая шкуры.

Запах.

Тот самый сладковатый, тошнотворный запах разложения, который ни с чем не спутать. Запах смерти.

Я подошел к нему. Откинул простыню с ноги.

Господи…

Правая голень механика распухла до размеров бревна. Кожа была натянута, блестела, стала фиолетово-багровой. А ниже, у щиколотки, где был основной ожог и ушиб (видимо, полученный при взрыве котла или падении), расползалось черное маслянистое пятно.

Я потрогал кожу выше колена. Горячая.

Потрогал стопу. Ледяная.

Кровообращения нет. Ткани мертвы. Яд распада поступает в кровь, убивая почки и сердце.

Если не отрезать — он умрет к утру.

— Игнат! — крикнул я так, что бабка Агафья, дремавшая в углу, перекрестилась. — Игнат, сюда!

Кузнец влетел в баню через минуту.

— Что? Помер?

— Нет. Живой. Ногу надо резать.

Игнат побледнел. Его, могучего мужика, который мог гнуть подковы, затрясло.

— Ты что, Мирон? Как резать? По живому? Он же умрет от боли. Сердце не выдержит.

— Он умрет от гнили, если не отрежем! Сейчас же! Счет на часы!

— Я не смогу… Я людей не режу… Я железо кую…

— Сможешь! — я схватил его за грудки здоровой рукой. — Ты мне друг или кто? Ты хочешь его похоронить завтра?

Игнат сглотнул. В глазах его стояли слезы.

— Не хочу…

— Тогда слушай меня. Ты кузнец. Кость — это тот же материал. Тащи ножовку. Самую мелкую, по металлу. Прокипяти её в котле полчаса. Нож самый острый — туда же. Топор — в огонь, раскалить докрасна.

— Зачем топор?

— Прижигать. Сосуды закрыть. Шить нам нечем и некогда.

— Господи помилуй…

— Неси самогон. Первач. Весь, что есть.

Следующий час стал самым страшным в моей жизни. Страшнее засады. Страшнее взрыва. Страшнее всего, что я видел на войне.

Мы превратили баню в операционную преисподней.

Мы влили в Кузьму кружку первача. Он глотал рефлекторно, давясь. Потом еще одну. Он обмяк, его дыхание стало тяжелым, хриплым.

Мы привязали его к полку сыромятными ремнями. Руки, здоровую ногу, грудь.

— Держи больную ногу, — скомандовал я Игнату. — Держи так, чтобы не дернулась, даже если он небо расколет криком.

Я помыл руки в кипятке. Протер их спиртом.

Взял нож.

«Я не хирург. Я не врач. Я инженер. Я чиню механизм. Это просто сломанная деталь. Её нужно удалить, чтобы спасти машину».

Я твердил это как мантру, пытаясь унять дрожь в руках.

Я сделал первый надрез. Выше колена, там, где ткань была еще живой.

Кровь брызнула темной струей.

Кузьма, несмотря на самогон, выгнулся дугой. Из его горла вырвался вой. Глухой, страшный, животный вой.

— Держи!!! — орал я на Игната, которого рвало от вида мяса, но он держал, вцепившись мертвой хваткой.

Я резал мышцы. Слой за слоем.

Найти артерию. Пережать пальцами. Боже, как скользко. Кровь везде. На моих руках, на лице, на полу.

— Пилу!

Игнат подал ножовку.

Я уперся пилой в кость.

Вжик. Вжик.

Звук стали о кость… Этот звук я не забуду никогда. Он будет сниться мне до конца дней.

Кузьма перестал кричать. Он потерял сознание от болевого шока. Слава Богу.

Кость поддалась.

Нога — черная, тяжелая, мертвая часть моего друга — упала в таз с глухим стуком.

— Топор!

Игнат вытащил из печки раскаленный добела топор.

— Давай! Прямо на срез!

Шипение. Клубы вонючего белого дыма. Запах паленого человеческого мяса заполнил баню, перебивая запах гнили.

Кровь остановилась. Черная корка запечатала сосуды.

— Всё… — выдохнул я, роняя топор на пол.

Я сполз по стене.

Меня трясло так, что зубы стучали, как кастаньеты. Я посмотрел на свои руки. Они были красными по локоть.

— Умер? — шепотом спросил Игнат. Он был белый как мел.

Я подполз к Кузьме. Приложил ухо к груди.

Тишина.

Нет.

Тук.

Пауза. Длинная, бесконечная пауза.

Тук.

Сердце билось. Слабо, с перебоями, как остывающий, изношенный мотор. Но билось.

— Живой, — прохрипел я. Слезы потекли по моему грязному лицу, смешиваясь с кровью. — Живой, сукин сын. Живой.

Мы перевязали культю чистыми тряпками. Укрыли его шкурами.

Бабка Агафья, которая всё это время молилась в углу, подошла, перекрестила его.

— Силен мужик. Двужильный. Выкарабкается.

Я вышел из бани на улицу.

Рассвет.

Солнце вставало над лесом. Яркое, морозное, равнодушное солнце. Снег искрился миллионами алмазов.

Я упал на колени прямо в сугроб.

Я зачерпывал снег пригоршнями и мыл руки. Я тер их, пытаясь смыть кровь, которая, казалось, въелась в кожу.

«Ты сделал это, Мирон. Ты убил врага. Ты спас друга. Ты отправил гонца».

Я поднял голову к небу.

Холодный воздух обжег легкие.

— Мы еще повоюем, — прошептал я. — Мы еще построим новый пароход. Лучше прежнего.

Я встал.

Меня шатало, но я стоял.

Впереди была зима. Долгая, трудная зима.

Но страха больше не было.

Мы прошли через ад и вернулись.

Теперь нас ничем не испугать.

Глава 21

Зима в этих краях наступала не как время года, а как приговор.

Сначала небо опустилось на верхушки деревьев, став серым и плотным, как грязный войлок. Потом ударили морозы — такие, что птицы падали на лету, превращаясь в ледяные камни. А потом лег снег.

Он завалил Малый Яр по самые крыши. Мы прорывали траншеи от землянки к землянке, словно кроты. Мир сузился до пятна света от лучины и тепла печки.

Для меня эта зима стала испытанием на прочность. Не физическую — раны на спине затягивались, оставляя уродливые рубцы, рука начала действовать. Испытание было ментальным.

Мы жили в режиме «отложенной смерти».

Каждый день я просыпался с мыслью: «Доехал ли Егорка?».

Если он погиб в лесу, если его перехватили люди Бутурлина, если волки… То весной, как сойдет снег, за нами придет не помощь, а каратели Князя. Нас объявят бунтовщиками, убившими наместника, и повесят на стенах нашей же крепости.

Эта неизвестность разъедала душу сильнее кислоты.

Но я не имел права показывать страх. Для людей я был Инженером, «Колдуном», человеком, который убил Авинова громом. Я был их гарантией завтрашнего дня.

Поэтому я ходил с прямой спиной, проверял посты, считал запасы и делал вид, что всё идет по плану.

Логистика надежды — самая сложная наука.

Но труднее всего было с Кузьмой.

Он выжил. Его могучий организм, закаленный работой в кузнице и у топки, справился с заражением. Культя зажила, затянулась розовой, тонкой кожей.

Но умерла его душа.

Он лежал в своей избе (мы перенесли его из бани в теплый дом) и смотрел в стену. Он не разговаривал. Ел только тогда, когда бабка Агафья насильно впихивала в него ложку.

Он стал «овощем».

— Не хочет он жить, Мирон, — шептал мне Игнат, выходя на крыльцо перекурить. — Тоскует. Говорит: «Зачем мне небо коптить? Я теперь полчеловека».

— Это пройдет, — говорил я, хотя сам не верил. — Это шок. Фантомные боли.

— Какие боли?

— Боли в душе, Игнат. Ему кажется, что нога болит, которой нет. И душа болит.

Однажды вечером я пришел к нему.

В избе пахло травами и тоской. Кузьма лежал на лавке, укрытый овчинным тулупом. Его борода отросла, спуталась. Глаза были пустыми, как окна заброшенного дома.

Я сел рядом. Развернул на столе большой лист плотной бумаги.

— Смотри, — сказал я.

Кузьма не пошевелился.

— Я сказал, смотри! — рявкнул я так, что он вздрогнул.

Я ткнул пальцем в чертеж.

Это был не просто рисунок. Это была инженерная схема.

— Знаешь, что это?

Кузьма скосил глаза.

— Деревяшка… — прохрипел он. — Костыль для убогого.

— Дурак ты, Кузьма. И слепой.

Я начал водить пальцем по линиям.

— Это не костыль. Это протез. Шарнирный механизм. Смотри сюда. Вот здесь — гильза из кожи и стальных полос, она обхватывает бедро. Жесткая фиксация. Вот здесь — коленный узел.

— Узел? — в его голосе проскользнул слабый интерес.

— Да. Простой шарнир на болте, с ограничителем. Когда стоишь — он блокируется, нога прямая, жесткая. Можно опираться всем весом. Когда идешь — дергаешь за тросик (вот он, к поясу идет), замок открывается, нога сгибается.

Я рисовал углем прямо по столу, объясняя кинематику.

— А внизу — не просто палка. Там пружина. Рессора. Я видел такие в старых каретах у Авинова. Мы возьмем лист рессорной стали, загнем его дугой. Ты будешь не ковылять, Кузьма. Ты будешь пружинить.

Механик приподнялся на локте. Его взгляд, до этого мутный, начал проясняться. Он увидел знакомый язык. Язык механики.

— Рессора… — пробормотал он. — Лопнет же.

— Не лопнет, если закалить в масле. Игнат сделает. А стопу сделаем широкую, с шипами, чтобы по льду не скользить. Зимняя резина, брат.

Я посмотрел ему в глаза.

— Ты мне нужен, Кузьма. Мне не нужен калека на печи. Мне нужен главный механик. Весной мы будем строить новый двигатель.

— Двигатель? — он сел. Одеяло сползло. — Паровой?

— Нет. Водяной. Турбину. Которая будет давать не только вращение, но и… силу. Мне нужны твои руки. И твоя голова.

Он молчал минуту. Смотрел на чертеж. Потом на свою культю. Потом снова на чертеж.

— Шарнир надо смазывать, — буркнул он наконец. — Иначе заскрипит и заклинит. Сало нужно.

Я выдохнул.

— Будет тебе сало.

— И гильзу… Кожа натрет. Надо войлоком подбить.

— Подбьем.

— Дай карандаш, — потребовал он.

Я протянул ему уголек.

Кузьма дрожащей рукой провел линию, исправляя мой узел крепления.

— Тут штифт слабый. Срежет. Надо скобу ставить. Двойную.

Он вернулся.

Инженер победил калеку. Сопротивление материалов было преодолено.

Пока мы воевали с депрессией внутри лагеря, снаружи шла другая война. Война слухов.

Серапион докладывал:

— Тихо в крепости. Слишком тихо.

Мы не знали, что там происходит. Бутурлин закрыл ворота. Наемники сидели за стенами.

Но в январе, в лютый мороз, к нашим воротам вышел человек.

Один. Пешком. Закутанный в рванье.

Дозорные хотели пристрелить его, но он поднял руки.

Это был один из тех троих, кого я отпустил. Тот самый, которому я показывал «вспышку» в печке.

Его привели ко мне. Он трясся от холода и страха.

Я налил ему горячего сбитня.

— Ну, рассказывай. Как там воевода?

Наемник пил, стуча зубами о край кружки.

— Пьет воевода. По-черному пьет. Как услышал про Небесный огонь, как узнал, что Авинов без головы остался — заперся в донжоне и неделю не выходил.

— А солдаты?

— Разбегаются, барин. Ночью, через стены прыгают. Страшно им. Говорят, ты демонов вызываешь. Говорят, у тебя в лесу «железные драконы» стоят, которые огнем плюются.

Я усмехнулся. Моя «черная метка» сработала лучше, чем полк солдат.

— Много убежало?

— Треть ушла. Кто в леса, кто домой подался. Бутурлин велел ловить и вешать, да кто ловить будет? Те, кого посылают, сами не возвращаются.

— А почему ты пришел?

Наемник опустил голову.

— Жрать нечего, инженер. Припасы в крепости кончаются. Бутурлин для себя бережет, а нам — гнилую крупу. А у вас, говорят, сытно. И… говорят, ты справедливый.

Я посмотрел на Серапиона. Десятник кивнул.

— Что с ним делать, Мирон?

— Пусть остается. Лишний меч не помешает. Но смотри за ним. Если дернется — в прорубь.

— Понял.

— Иди, — сказал я наемнику. — Скажи в бараке, что Инженер принимает перебежчиков. Но только без крови на руках.

Это был перелом.

Мы выиграли информационную войну. Крепость, неприступная твердыня, гнила изнутри, разъедаемая страхом и голодом, пока мы сидели в тепле и чертили протезы.

Февраль принес метели.

Такие, что света белого не видно было. Снег заметал дома по трубы. Мы жили как в подводной лодке.

В один из таких вечеров мы с Игнатом делали ногу.

Кузница работала. Горн гудел.

Кузьма сидел на высоком табурете, командуя процессом.

— Левее гни! Левее! Угол не тот! — орал он, перекрикивая молот. — Ты мне ногу делаешь или кочергу?

Игнат потел, ругался, но делал.

Мы выковали каркас из стальных полос. Сделали шарнир — грубый, скрипучий, но надежный, как танковый трак. Рессору взяли от трофейной телеги, закалили в масле.

Когда всё собрали, получилось устройство, похожее на ногу терминатора в стиле стимпанк. Железо, кожа, заклепки. Тяжелое, страшное, но функциональное.

— Примеряй, — сказал я.

Кузьма надел гильзу на культю. Затянул ремни. Поморщился.

— Жмет.

— Притрется. Вставай.

Он оперся на плечо Игната. Встал.

Железная нога звякнула о пол. Рессора спружинила.

Кузьма качнулся, поймал равновесие.

Отпустил плечо кузнеца.

Стоит.

Он сделал шаг. Железо скрипнуло, лязгнуло. Он перенес вес. Рессора сработала, подбросив его чуть вверх.

Второй шаг. Третий.

Он прошел по кузнице, хромая, гремя железом, как рыцарь в латах.

Дошел до верстака. Оперся.

Повернулся к нам.

По его щеке, заросшей бородой, текла слеза.

— Ходит… — прошептал он. — Ходит, зараза!

— Я же говорил, — улыбнулся я. — Киборг.

— Тяжелая, — пожаловался он, но в голосе звенело счастье. — Как пудовая гиря.

— Зато пинок будет — смертельный, — хохотнул Игнат. — Врага сразу напополам перешибешь.

В тот вечер Кузьма впервые за три месяца выпил с нами не с горя, а за победу.

— За науку! — провозгласил он, поднимая кружку. — За твою физику, Мирон!

Мы чокнулись.

Я смотрел на них — грязных, уставших, но живых — и понимал: вот она, моя победа. Не голова Авинова в мешке. А этот железный скрип шагов моего друга.

Март пришел с капелью.

Снег осел, почернел. Лед на реке потемнел, набух водой.

Напряжение в лагере росло.

Срок.

Прошло три месяца. Егорка должен был вернуться. Или не вернуться.

Если он не приедет до ледохода — значит, всё пропало. Значит, Князь не поверил. Или посланники погибли.

Я часами стоял на стене, глядя на дорогу, которая черной змеей вытаивала из-под снега.

Пусто.

Только вороны кружили над лесом.

Бутурлин в крепости тоже зашевелился. Снег сошел — значит, можно воевать. Перебежчики говорили, что воевода протрезвел, собрал остатки верных людей, человек сто еще оставалось, и готовит вылазку. Он понимал: или он уничтожит нас сейчас, или весной придут княжеские войска и спросят с него за всё.

Мы готовились к последнему бою.

Пороха у нас не было. Смолы почти не осталось.

Мы точили колья. Мы укрепляли ворота.

Кузьма, ковыляя на своей железной ноге, наладил производство самострелов — больших стационарных арбалетов, которые били железными болтами на триста шагов.

— Если полезут — встретим, — мрачно говорил он, натягивая тетиву из воловьих жил. — Живыми не дамся.

День Х настал в середине марта.

Лед на реке треснул ночью, с пушечным грохотом. Пошла вода.

А утром дозорный закричал:

— Идут!

Я взлетел на стену.

Со стороны крепости, по раскисшему полю, шла серая колонна.

Бутурлин решился.

Он вел всё, что у него осталось. Сотня пеших, два десятка конных.

Они шли умирать, но забрать нас с собой. Им некуда было деваться.

— Всем на стены! — заорал Серапион. — Баб и детей в лес, тайными тропами! Мужики — к бою!

Я стоял, сжимая пистолет. В нем был последний заряд. Один выстрел.

Я оставлю его для себя. В плен я не пойду.

Колонна врага приближалась. Они шли молча, обреченно.

Пятьсот метров. Триста.

Кузьма навел свой самострел.

— Ждем… — шептал он. — Пусть ближе подойдут…

Двести метров.

И тут я услышал звук.

Низкий, вибрирующий гул. С другой стороны. Со стороны леса.

Я обернулся.

Из леса, на тракт, выезжали всадники.

Много всадников.

Их кони были свежими. Их броня сияла на весеннем солнце.

Над ними развевались знамена.

Красные знамена с золотым зверем.

— Кто это? — крикнул Игнат. — Еще враги?

Я прищурился.

Впереди отряда, на маленькой мохнатой лошадке, ехал человек в тулупе нараспашку. Он махал шапкой.

— Наши!!! — заорал я так, что сорвал голос. — Наши!!!

Это был Егорка. А за ним шла княжеская дружина. Бутурлин увидел их. Он остановил свою жалкую армию. Он понял всё мгновенно. Это был конец. Шах и мат. Он не стал драться. Он не стал бежать. Он просто слез с коня, снял шлем и бросил его в грязь. Потом сел на землю и опустил голову. Его солдаты побросали оружие. Я сполз по стене вниз. Ноги не держали. Я сел прямо в грязь, прислонившись спиной к бревнам частокола. Я смотрел в небо. Оно было синим, бездонным, весенним. По щекам текли слезы, но я не вытирал их.

— Доехал… — шептал я. — Доехал, чертенок…

Ворота открылись. В лагерь влетел Егорка. Он соскочил с коня, подбежал ко мне. Он повзрослел за эти три месяца. У него пробивались усы. Взгляд стал жестким. Но когда он увидел меня, он снова стал мальчишкой.

— Мирон! — он обнял меня. — Живой!

— Живой, — я похлопал его по спине. — Мы все живы.

Следом въехал важный боярин в соболях, окруженный дружинниками. Воевода Князя. Он посмотрел на нас, на наши убогие укрепления, на грязных, худых, но не сломленных людей.

— Кто здесь главный? — спросил он зычно.

Я встал. С трудом, опираясь на плечо Егорки.

— Я. Инженер Мирон.

Воевода кивнул.

— Князь получил твой «подарок». Голова знатная. Бумаги — еще знатнее.

Он достал свиток.

— Именем Великого Князя! Бунт Авинова подавлен. Изменники будут казнены. Малый Яр объявляется Государевой слободой.

Толпа взревела.

А воевода наклонился ко мне.

— А тебя, инженер, Князь в Столицу зовет. Хочет посмотреть на человека, который громом управляет.

Я посмотрел на Кузьму, который стоял рядом на своей железной ноге. На Игната. На Серапиона.

— Я поеду, — сказал я. — Но позже. Сначала надо здесь порядок навести. И новый корабль построить.

— Какой корабль? — удивился воевода.

— Тот, который довезет нас до Столицы без дорог. Пароход.

Воевода покрутил пальцем у виска, но промолчал. Он видел глаза моих людей. И он понимал: эти люди могут построить всё, что угодно. Зима кончилась. Лед тронулся. Река, освобожденная от плена, несла свои воды к морю.

И мы были свободны.

Глава 22

Мир пахнет свежей сосновой стружкой, разогретой на июньском солнце смолой и речной тиной.

Я стоял на берегу, щурясь от яркого света. Река, освободившаяся от льда еще два месяца назад, теперь текла широко, полноводно, отражая высокое синее небо. Она больше не казалась барьером. Она снова стала дорогой.

За моей спиной шумел Малый Яр.

Но это был уже не тот затравленный, сжавшийся в комок от страха лагерь, каким я увидел его зимой.

Стучали топоры. Вжикали пилы. Ржали кони.

Где-то у кузницы слышался зычный голос Игната, распекающего подмастерьев.

Я глубоко вдохнул этот воздух. Легкие больше не болели, хотя при резком вдохе шрам на спине все еще напоминал о себе стягивающим ощущением, словно кожа стала на размер меньше.

— Мирон Андреевич! — звонкий голос прервал мои размышления.

Ко мне бежал Прошка.

Бывший шпион, бывший предатель, а ныне — главный писарь слободы. Он одет был в чистую рубаху, подпоясан кушаком, за ухом торчало гусиное перо. Он растолстел, щеки налились румянцем. Страх исчез из его глаз, сменившись выражением деловитой озабоченности человека, причастного к Большим Делам.

— Ну, что там, Прохор?

— Дьяк приехал! — запыхавшись, доложил он. — Господин Вязмеский. С инспекцией. Требует «Главного Инженера» пред свои очи. Сердится, что не встретили у ворот.

Я усмехнулся.

Вяземский. Новый «смотрящий» от Князя. Не воин, не наместник, а чиновник. Бюрократ до мозга костей. Человек чернильницы и параграфа.

Именно то, что нам было нужно.

— Сердится — это хорошо, — сказал я спокойно. — Значит, здоровый. Веди его не в избу, а сразу на объект.

— На мельницу? — округлил глаза Прошка. — Так там же шумно, грязно… Он в сапогах сафьяновых…

— Вот и пусть посмотрит, откуда деньги берутся, с которых он налоги считать будет. Веди.

Я пошел по тропинке вдоль берега.

Объект №1.

Моя гордость. И моя головная боль последних трех месяцев.

Мы не стали восстанавливать старую пристань. Мы построили плотину.

Не большую, конечно. Перегородили рукав реки, создав перепад уровня воды в полтора метра.

Здесь стояло огромное колесо. Четыре метра в диаметре. Лопасти, почерневшие от воды, медленно, с тяжелым, влажным звуком, проворачивались под напором потока.

ПЛЮХ-ШУУУХ… ПЛЮХ-ШУУУХ…

Это было сердце нового Малого Яра.

Энергия. Бесплатная, круглосуточная, мощная.

От колеса шел вал в большой бревенчатый сруб, стоящий на сваях. Лесопилка.

Я зашел внутрь.

Здесь стоял грохот.

Вал через систему деревянных шестерен (мы с Кузьмой угробили тонну дуба, пока подогнали зубья) передавал движение на кривошип. А кривошип толкал раму с натянутой вертикальной пилой.

ВЖИК-ВЖИК-ВЖИК.

Пила ходила вверх-вниз, вгрызаясь в толстое бревно, которое двое мужиков медленно подавали на тележке.

Раньше, чтобы распустить бревно на доски, два человека махали пилой полдня, обливаясь потом. Теперь машина делала это за двадцать минут.

Кузьма был здесь.

Он стоял у рычага, регулирующего подачу воды (простая заслонка).

Он выглядел… внушительно.

Борода окладистая, перехвачена ремешком, чтобы не попала в механизм. Кожаный фартук.

И нога.

Мой друг стоял, широко расставив ноги. Правая, здоровая, в сапоге. Левая — конструкция из стали, кожи и дерева.

Мы усовершенствовали её. Игнат выковал новые шарниры. Пружина из рессорной стали работала мягко. Кузьма не хромал — он вышагивал с характерным лязгающим звуком, словно Терминатор, попавший в эпоху Ивана Грозного.

Мужики его побаивались. Говорили, что нога заговоренная. Кузьма эти слухи поддерживал, иногда специально ударяя стальной пяткой о камень, чтобы высечь искру.

— Давление в норме! — проорал он мне сквозь шум, увидев меня в дверях. — Вал держит! Вибрация ушла!

Я показал ему большой палец.

— Глуши! Гости идут!

Кузьма налег на рычаг. Заслонка опустилась, перекрывая поток воды на колесо.

Грохот стих. Колесо по инерции сделало еще пару оборотов и встало.

Наступила тишина, в которой звенело в ушах.

В дверях появился Прошка, а за ним — дьяк Вяземский.

Дьяк был человеком грузным, в дорогой шубе (несмотря на лето, статус обязывал потеть), с золотой цепью на груди. Он брезгливо поджимал губы, глядя на опилки, усеявшие пол.

За ним жались два писца с книгами и пара стражников.

— Вот, — Прошка указал на меня широким жестом. — Инженер Мирон. Глава слободы.

Вяземский окинул меня взглядом. Я был в простой льняной рубахе, штанах, перепачканных смазкой. Никакого золота, никаких мехов.

Но он знал, кто я.

Слухи о «Колдуне», уничтожившем армию Авинова, дошли до Столицы в таких красочных подробностях, что я сам удивлялся. Говорили, что я летаю по воздуху и ем железо.

— Здрав будь, Мирон Андреевич, — сказал дьяк осторожно. Голос у него был высокий, скрипучий. — Шумно у вас. И пыльно.

— Работаем, Афанасий Петрович, — я вытер руки ветошью. — Прогресс шума не любит, но требует.

— Прогресс… — он попробовал слово на вкус, словно кислую ягоду. — Странные слова говоришь. Князь велел проверить, как вы грамоту его исполняете. Налоги, порядок, благочиние.

Он покосился на Кузьму.

Механик сделал шаг вперед.

ДЗЫНЬ. Скрип.

Стальная нога ударила в доску пола.

Дьяк вздрогнул, попятился.

— Это… это кто?

— Главный механик Кузьма, — представил я. — Пострадал в борьбе с изменниками. Но, как видите, мы своих не бросаем. Починили.

— Починили человека? — дьяк перекрестился мелким крестом. — Господи, спаси и сохрани… Грех это. Против естества.

— Грех — это когда человек от безделья и пьянства пропадает, — отрезал я. — А когда он трудится на благо Князя и слободы — это благодетель. Верно?

Вяземский не нашелся, что ответить. Аргумент «на благо Князя» крыл всё.

— Верно… — пробормотал он. — А что это за… машина?

— Лесопилка. Водяной привод. За день делаем столько досок, сколько вся волость за месяц не напилит.

Глаза дьяка хищно блеснули. Цифры он любил.

— За месяц, говоришь? Это ж сколько товару… А лес чей?

— Лес Божий. А работа наша. Десятину Князю, как в грамоте прописано, отгрузим. Остальное — на продажу. Нам железо нужно, медь, инструменты.

— Десятину… — дьяк быстро прикинул в уме. — Это хорошо. Это Князю понравится. А то пишут про вас всякое… Мол, колдовством промышляете.

Я подошел к нему вплотную.

— Афанасий Петрович. Нет никакого колдовства. Есть физика и механика.

Я положил руку на массивный деревянный вал.

— Вода падает — колесо крутится. Колесо крутится — пила ходит. Где тут бесы? Тут чистый расчет. Хотите, чертежи покажу?

— Не надо! — замахал руками дьяк. Чертежей он боялся больше, чем бесов. — Верю. Главное — чтобы бунта не было. И чтобы доход был.

— Бунта не будет. Сытые люди не бунтуют.

— Это верно… — он успокоился. — Ну, показывай дальше. Что там у вас еще?

Мы вышли наружу.

Я провел его по слободе.

Это была экскурсия не для него. Это была экскурсия для меня самого. Я смотрел и видел, что мы сделали за эти полгода.

Вот новые дома. Не землянки, а срубы. Светлые, высокие. С печами, сложенными по моей схеме (с нормальным дымоходом и тягой).

Вот кузница. Она выросла вдвое. Теперь там работали три горна. Игнат командовал целой артелью. Они ковали не только гвозди. Они ковали инструменты, детали для мельницы, оси для телег. Металл мы покупали у купцов, которые, почуяв выгоду, потянулись к нам караванами, несмотря на слухи о «проклятом месте».

Вот склады. Забитые зерном (мы выменяли его на доски и инструменты), рыбой, шкурами.

Вот школа.

Да, школа.

Обычная изба, где Егорка учил детей грамоте и счету.

Это была моя главная инвестиция.

Я завел дьяка внутрь.

Два десятка чумазых пацанов и девчонок сидели на лавках и скрипели грифелями по бересте.

— Аз, Буки, Веди… — тянули они хором.

Егорка, возмужавший, с пробивающимися усами, ходил между рядами. Увидев нас, он поклонился.

— Учение книжное? — удивился Вяземский. — Зачем холопам грамота?

— Чтобы они могли чертеж прочитать, — ответил я. — Чтобы могли накладную проверить и не дать себя обмануть. Мне нужны не холопы, Афанасий Петрович. Мне нужны специалисты.

Дьяк покачал головой.

— Опасно это, Мирон. Умный мужик — беда для барина.

— У нас нет барина, — сказал я жестко. — У нас слобода вольная. И люди здесь вольные. Они работают не из-под палки, а за долю.

Это была революция. Тихая, экономическая революция в отдельно взятом лесу. Я вводил капитализм и хозрасчет. И это работало лучше, чем кнут.

Мы закончили обход у дома Серапиона.

Десятник (теперь — начальник стражи слободы) встретил нас на крыльце. Он был при полном параде, в кольчуге, начищенной до блеска.

— В округе тихо, — доложил он дьяку, глядя на того сверху вниз. — Разбойников разогнали. Остатки банды Авинова выловили и передали вашим людям в крепость. Дороги безопасны.

Вяземский кивнул. Сила Серапиона ему нравилась. Порядок он уважал.

— Добро. Бутурлина-то, супостата, в Столице пытали. Признался во всем. И про Литву, и про заговор. Казнили его.

Я почувствовал облегчение. Последняя ниточка, связывавшая нас с прошлым, оборвалась.

— Значит, война окончена? — спросил я.

— Окончена, — дьяк вздохнул. — Теперь мирная жизнь. Налоги, отчеты… Скука.

— Скука — это лучшее, что может случиться с государством, — улыбнулся я. — Пойдемте обедать, Афанасий Петрович. У нас пироги с рыбой. И медовуха.

Вечером, когда дьяк уехал (увозя с собой воз подарков и отчет, в котором говорилось, что «в Малом Яре всё благочинно, хоть и странно»), я остался один.

Я сидел на берегу реки, на том же месте, где когда-то стояла баржа «Зверь».

Солнце садилось, окрашивая воду в золото и багрянец.

Ко мне подошел Кузьма.

Скрип. Дзынь. Скрип. Дзынь.

Он сел рядом, вытянув свою железную ногу.

— Уехал кровопийца? — спросил он, доставая трубку.

— Уехал. Довольный.

— Это хорошо. Значит, не тронут нас пока.

Кузьма закурил, пуская кольца дыма.

— Мирон, я тут подумал…

— О чем?

— Лесопилка — это хорошо. Но скучно.

Я рассмеялся.

— Тебе мало?

— Мало. Силы в колесе много. Река мощная. Зачем нам только доски пилить?

Он достал из кармана мятый листок бумаги, исчерченный углем.

— Смотри. Если поставить еще одно колесо, ниже по течению… И сделать молот. Большой, пудов на двадцать. С водяным приводом.

— Механический молот?

— Ага. Мы сможем ковать большие листы. Броня, котлы…

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел тот самый огонек, который горел там полгода назад, на барже.

— Мы можем сделать новый котел, Мирон. Настоящий. Клепаный, а не сварной. Надежный.

— И что с ним делать?

— Как что? Пароход строить.

Я посмотрел на реку.

Пароход. «Зверь» погиб. Но идея не погибла. Теперь у нас есть база. Есть ресурсы. Есть люди, которые не боятся машин. Есть Егорка, который знает логистику и связи в Столице. Есть Серапион, который обеспечит безопасность. Есть Игнат и его кузнецы. И есть Кузьма. Киборг-механик, который хочет реванша.

— Пароход… — задумчиво произнес я. — Не просто баржу с двигателем. А настоящее судно. С колесами по бокам. С каютами. Чтобы можно было дойти до Столицы против течения за неделю.

— За пять дней, — поправил Кузьма. — Если давление поднять…

— Никакого «поднять», — я погрозил ему пальцем. — Ставим манометр. И предохранительный клапан. Двойной.

— Ладно, ладно… С клапаном. Так что, инженер? Беремся?

Я посмотрел на свои руки. Руки менеджера из 21-го века, которые научились держать меч, пистолет и скальпель. Руки, которые убивали. Теперь они снова могли созидать. Я вспомнил офисный центр, кондиционеры, отчеты в Excel. Вспомнил ту жизнь, которая казалась мне единственно реальной. Она поблекла. Она стала плоским сном.

Здесь, среди запаха стружки и дыма, среди людей, которые верили мне как богу, была настоящая жизнь.

Трудная. Опасная. Грязная. Но моя.

— Беремся, — сказал я. — Завтра начинаем проектирование.

— Добро, — Кузьма хлопнул меня по плечу своей огромной ладонью. — А то я уж заскучал доски строгать.

К нам подошли остальные. Серапион, снявший кольчугу и оставшийся в расстегнутой рубахе. Игнат, вытирающий руки от сажи. Егорка, который вел за руку какую-то девчонку (дочку мельника, кажется). Прошка с книгой под мышкой. Моя команда. Мой совет директоров. Моя семья. Мы стояли на берегу и смотрели на закат.

— Хорошо-то как, братцы, — вздохнул Игнат. — Тихо.

— Это не тишина, — сказал я. — Это фундамент.

— Чего? — не понял кузнец.

— Фундамент будущего, — ответил я.

Я посмотрел на карту, которая была у меня в голове. Малый Яр — это точка старта. Река — транспортная артерия. Ресурсы — лес, руда, люди. Технологии — пар, гидравлика, логистика, менеджмент. У нас было всё, чтобы начать промышленную революцию на триста лет раньше срока. Я не знаю, зачем меня забросило сюда. Может, это случайность. Может, эксперимент. Но я знаю одно: я не буду просто выживать. Я буду менять этот мир. Осторожно. Грамотно. Шаг за шагом. Как хороший логист меняет запутанные, неэффективные маршруты на прямые и быстрые.

— Проект «Война» закрыт, — сказал я вслух. — Открываем проект «Цивилизация».

— Чего? — переспросил Кузьма.

— Работать, говорю, завтра начнем. С утра.

— А, это понятно. Это мы могем.

Солнце коснулось горизонта. Водяное колесо скрипнуло во сне, проворачиваясь под напором течения. Река текла в будущее и мы плыли вместе с ней.