FATALITY. Наследники

Глава № 8. The Sixth - 2

3.

Мара летала. Не чувствуя усталости, вошла в штопор, но перед самой землёй расправив сильные крылья, взмыла ввысь и красиво исполнила горизонтальную восьмёрку. А ведь говорила, будто не любит полет! Столько всего изменилось.

Мара смеялась от счастья. Марина внутри нее из него состояла. Подставляя руки морозному дню, обжигая лёгкие ледяным ветром, почти ослепнув под яркими лучами ноябрьского солнца многократно отраженного от снега, она не могла припомнить, когда ещё была такой счастливой.

Глеб снизу что-то кричал. Спикировав под острым углом, она пролетела над самой его головой и звонко рассмеялась, уходя в небо. Несколько раз, сильно взмахнув крыльями, Мара набрала скорость, а потом, когда от страха перехватило дыхание, рухнула в мёртвую петлю. В груди колотилось одуревшее сердце, от адреналина темно в глазах, от напряжения стонут мышцы, но всё равно, но все равно как же хорошо! Не хватит слов выразить.

Глеб пошёл по земле черной точкой — должно быть, обиделся. Улыбнувшись его наивным обиднякам, Мара спустилась на снег, приняв человеческий облик. Став Мариной, подбежала к нему со спины, прижала, целуя в шапку.

— Ну что ты как маленький?

Он развернулся, обняв за талию, но задрал голову, избежав поцелуя.

— У меня кровь стынет, когда я вижу эти твои … пируэты. А если разобьешься?! Опасно же!

Марина знала, что Глеб знает, что она не разобьётся. Воздух — её стихия. Она понимала: Глеб ревнует к небу и, хоть никогда в этом не сознается, страшно завидует, потому что мужчина, а мужчина, сколько бы лет ему не исполнилось, всегда остаётся мальчишкой, который мечтает о крыльях и полётах.

— Глупышек мой! — поцеловала в щёку, — я так тебя люблю!

Глеб, картинно посомневавшись, ответил на поцелуй, а дальше всё произошло само собой. Обычный поцелуй перерос в страстный, он взял её на руки и бережно понёс к машине, где с прошлого раза они так и не свернули заднее сидение, разложенное в кровать.

Сергею, которому снился сон про друзей, сделалось стыдно, словно он умышленно подглядывает. Стыдно и слегка любопытно. Как с порно. Но Паша, уважая личную жизнь хозяйки, скрыл от него чересчур интимные подробности. Оно и к лучшему.

Затем Марина, сидевшая на пассажирском кресле, хохотала над Глебом, который смешно жевал пончики из Ашана, засовывая их в рот целиком. С утра они решили устроить себе отпуск, поехали на пикник за город и теперь возвращались в Новосибирск. Её бы воля, они бы никогда не вернулись в хмурый, серый, промышленный центр Зауралья, но надо — значит надо.

Ни во Владивостоке, ни в Красноярске, ни в десятках других городов поменьше им так и не встретился ни один избранный. И вот сегодня предстояло попытать удачу в Новосибирске. Вечером в главном театре города давала концерт группа Rasmus. Для Новосиба весьма примечательное событие, возможно, так подумают и избранные.

Их старенький Паджерик смело нырял в колею подмерзшего бездорожья, карабкался на холмы, коротко остриженные хлебоуборочными комбайнами, сохраняя в салоне убаюкивающую тишину.

— Как думаешь, когда мы найдём избранного — это будет мужчина или женщина? — вернулся Глеб к разговору, который они вели с самого начала экспедиции.

Марине не хотелось об этом думать, она схитрила:

— Ну, ты-то, конечно, надеешься, что это окажется тупая блондинка с огромными сиськами?

Глеб не растерялся, глянул на её грудь.

— Да ну… У меня уже есть такая!

— Эй, так-то я не блондинка!

— А с чего ты взяла, что я про тебя?.. Есть у меня дома одна тёлочка…

— Ах, ты! — Марина не больно стукнула его по плечу. Ребята захохотали.

Ещё продолжая смеяться, она в тысячный раз подумала, как же ей повезло с Глебом. Временами казалось, что они части единого организма — может это и есть мифический Резонанс, о котором рассказывали древние? И всё бы ничего, если бы в сердце в который раз не шевельнулась таившаяся грусть — жутко не хотелось, чтобы путешествие, подарившее им друг друга закончилось. Вот только позади осталась большая часть России и неизбежный финиш, если ещё не маячил на горизонте, в любом случае с каждым днём становился более осязаем. Она попыталась представить их жизнь после возвращения в Питер. Не смогла.

Глеб взял её ладонь в свою, а затем вдруг скорчил страшную физиономию, явно парадируя её херувима Машу: «Молодой человек, вы забыли сказать, что моя хозяйка не тупая!». Вышло чертовски похоже. А ведь он никогда даже не слышал Машу.

В городе на Оби — как называли его местные, ребята остановились в гостинице «Пять комнат», а могли бы в Мариоте — неограниченный финансовый лимит позволял, но Глеб выбрал, а Марина не возражала. Пока она оформлялась, Глеб изучал местную оранжерею, больше смахивающую на зеленый уголок в школе. Марина уже собралась отправиться в номер, когда он окликнул.

— Посмотри-ка, — указал на грядку с орхидеями.

Рядом с цветущими растениями лежал заламинированный лист А4 с крупной надписью: «Кто украдет — тот СДОХНЕТ! Администрация».

— Суровый в Сибири народ! — Марина, шлепнула его по заднице.

События в номере с гидромассажным бассейном Паша вновь перемотал.

— Как кролики, ей богу! — если во сне можно, закатив глаза, саркастично качать головой — Сергей это делал. — Они избранных вообще искали, или только обжимались всю дорогу?

Паша не ответил словами. Но на другом уровне его реплика звучала бы как: «Завидуй молча».

— Да-да-да, ворчу как старый дед. — Согласился Сергей, — я и впрямь им завидую.

Уже после Марина и Глеб брели по пустой улице. Совсем пустой. Глеб пошутил, что возможно тут действует комендантский час и город после девяти вечера заполняют медведи. Сибирь же. Не торопливо, дойдя до главной площади, они остолбенели. Огромную транспортную развязку перекрыли патрульные, и ясно почему. Всю площадь заполняли тысячи людей. Не десятки, не сотни, а тысячи.

Земля словно почернела — одежда поклонников поп-рока передавала всю гамму оттенков чёрного. Помещение театра не могло вместить всех желающих, поэтому организаторы прямо на улице расположили несколько гигантских плазменных панелей, которые сейчас транслировали записи с прошлых концертов группы. Такого они не ждали. Влились в толпу. Благодаря стараниям Марины, смотрелись, кстати, вполне органично. Глеб в чёрном пиджаке из бархатной ткани в чёрно-белую полоску. Она тоже в чёрном, только вязанном с кучей розовых бантиков, значков, лент. Кара бы одобрила.

Пробираясь сквозь толпу, Марина занервничала. Обычно, на подобных концертах среди фанатов царило оживление: подростки шумели, пили пиво, целовались, но сегодня здесь всё иначе. Даже когда на мониторах солист Rasmus здорово спел главный хит группы «Shot», фанаты не запищали от восторга, а только неспешно раскачиваясь, переваливаясь с ноги на ногу. А где зажигалки в руках? Где свист? Подпевающие девчонки?

Странно.

Архитектурна фишка Оперного, прославившая его на весь свет, не впечатлила — легендарный купол напоминал коротко остриженный череп огромной куклы, — ничего особенного. У входа концентрация фанатов достигла предела, чтобы не потеряться Глеб взял её под руку. Внутри театр так и вовсе разрывался от поклонников финских рокеров. Марине и самой нравились их треки, но она никак не ожидала, что настолько не одинока в своих предпочтениях.

Кто любит, когда к нему прикасаются посторонние? Она терпеть этого не могла, но здесь избежать столкновений не представлялось возможным. На плечах уже осталась чужая помада, тональный крем, чьи-то волосы. Добравшись до большого зала, они оба злились — настроение портилось. Прозорливые организаторы концерта, вынесли из партера кресла, чтобы вместить побольше людей. Зал кишел размалеванными Эмо всех мастей. Марина с Глебом попытались было пробраться ближе к сцене, но получив несколько затрещин, передумали.

Свет погас. Опустившаяся тьма оглушила, в зале завизжали девчонки. Тоже самое произошло на улице. Даже сквозь стены Оперного долетел восторженный гул, который подхватили, усилили тысячи голосов внутри. Нежно, зазвучала одинокая флейта, выводя печальную мелодию. Её тихое пение в одно мгновение утихомирило бушевавших подростков. Марина догадалась, почему. Rasmus выбрали для интерлюдии флейту — если голос их солиста и можно было сравнить с каким-то инструментом, — то только с флейтой. В затейливую мелодию органично проник новый звук, сначала еле слышный, он обрёл силу, немного поиграл чудно переливаясь и вытеснил инструмент. Поражённая Марина почти не дышала, осознав, что это голос солиста. Мелодия и тьма слились воедино, создавая атмосферу непонятного магического ритуала.

Под куполом зажглась одинокая звезда — голограмма. Медленно кружась, на невидимом ветру на головы собравшихся падали светясь снежинки. Когда первые из них достигли пола, мелодия оборвалась, а по залу прокатился коллективный вздох восхищения. Тут же яркий прожектор высветил хрупкую фигуру певца. Все обернулись — вопреки ожиданиям, он пел не со сцены, а с парапета, установленного на противоположной стороне зала. Марине показалось, что солист одет в саму тьму. Только кисти рук, сложенные в молитвенном жесте, да бледная кожа лица сияли на её фоне жемчужным огнем. Так и не поднимая глаз, фронтмен приклонил колено. Тьма за его спиной неуловимо дрогнула и неожиданно для всех он полетел. Тишину разрушил взмах чёрных крыльев. Ещё один взмах и зал наполнил безумный крик ликования тысяч фанатов, смотревших на кумира, как на миссию. Словно откликнувшись на зов, музыканты разом заиграли, заполнив пространство гитарными рифами, биением басов в такт сердца. Певец грациозно опустился на одну ногу на сцену, подошёл к микрофону и объединил разрозненные аккорды тяжёлой музыки, вплетая в них свой сладкий голос.

Девушка, стоящая рядом, от переизбытка эмоций, лишилась чувств, завалилась на нее, и Марина пришла в себя. Словно проснулась от глубокого сна, что это было? Голос, магия, крылья, фанаты… Стоп. Фрагменты головоломки нехотя складывались.

Стоп. Стоп.Стоп. Черт! Это же… Восьмой ведь предупреждал по телефону о новом противнике, как же он сказал его зовут?.. Лаури… О нет… Как она сразу не догадалась? Быть не может! Лаури — солист The Rasmus… У Марины дрогнули поджилки. Поискала глазами Глеба. Глеб исчез. Вот тут уже стало по-настоящему жутко. Во рту кислая слюна. Поддавшись инстинкту, она развернулась и как можно быстрее, распихивая плачущих поклонниц, среди которых было немало парней, принялась выбираться из зала.

Песня кончилась.

Когда перевозбуждённая толпа более-менее утихла, Лаури произнёс:

— Good evening The Seventh! — и кокетливо усмехнулся, как девочка.

Марина замерла. Повернувшись, ещё надеясь, что её подводит слух и, просто, показалось, она встретила взгляд зелёных, светящихся глаз со сцены. На мониторах под потолком ещё четыре пары этих глаз в черной подводке уставились на нее. Как? Как он нашел, рассмотрел её? Несмотря на расстояние, не смотря на сотни похожих как две капли людей, Лаури видел её. Марина бросилась к выходу.

— Куда же ты? Кто же сбегает с собственной погребальной мессы? — настиг её голос, многократно усиленный аппаратурой. — Слушайте все! Сегодня мы отпеваем Седьмую из рубиновой колоды! — зал взвыл ликованием.

Фак, где же Глеб? Марине стало страшно. Совсем одна в центре толпы, чем не кошмарный сюжет?

— А-а-а-а- У-у-у-у-у! — на распев крикнул Лаури, — армия моя, вы здесь?

— Да-а-а-а! — грянул хор из зала.

— А-а-а-а- У-у-у-у-у! Любимые мои, убейте её для меня!

— Да-а-а-а!

Обернувшись через плечо, она увидела его в новом свете. На неё указывал пальцем чёрный ангел смерти, с прекрасным лицом. В голове не укладывалось. Зло — это ужас и уродство, но только не сейчас. Лаури воплощал собой грацию и хрупкую изнеженную красоту, но каким-то непостижимым образом, ещё и бесконечную чёрную злобу, являя свою доподлинную сущностью. Певец кутался в черную ненависть, как в шаль. Тёмным дымом источаемая им ядовитая злоба расползалась по сцене, запуская сотни туманных щупалец в зрительный зал. И стоило дыму коснуться зрителя, стоило зрителю его вдохнуть, как он поворачивался в сторону Марины, искорёженный, обезображенный, разъяренный.

Откуда-то справа высунулась девичья рука в татуировках, хватая её за волосы. Марина вскрикнул, но успела дернуться, освободилась. На долго ли?

Бешено замелькал стробоскоп, как в каком-нибудь треш фильме ужасов с покадровой съёмкой. Грянула музыка, аж внутри завибрировало от мегаватт звука. Вспышка. Слева уродливое лицо с подтёками туши, а справа занесённая для удара рука. Удар. Вспышка. Впереди девочка-подросток с синими губами, орет ей в лицо. Вспышка. Солист орет на сцене. Девочка плюёт ей в лицо. Марине хотелось зажмуриться, чтобы кошмар прекратился. На плечи давил бас и бьющая музыка. Её били. Пока не сильно. Лаури на сцене пел старый хит, на ходу меняя текст. В ушах, как заклинание, повторялась фраза: «I want Livin in a world without you».

«Если у преисподней есть саундтрек, то он должен быть именно таким».

Паническая атака накрыла с головой. Физическая атака росла. Марина начала задыхаться. Фанаты выпили весь воздух вокруг. Фанаты зверели. Фанаты драли её одежду.

Крики. Руки. Вспышки. Кулаки.

Она просто хотела к Глебу, подальше отсюда, подальше от чёртовых Эллинов с их войной — она просто хотела жить. На глаза заблестели слёзы.

Должно быть Марина двигалась быстрее, чем думала — толпа неожиданно расступилась. Выскочив в холл, она преобразилась.

— Паша, «Морозный клинок»! Но понизь мощь, я не хочу никого убивать — они не знают, что творят. Только лёгкие ранения и ожоги холода — не больше. — Горностай нырнул в руку, обернувшись мерцающим клинком.

— Маша, «Термальное кольцо»!

— Деточка, но мы ещё не испытывали его вне тренировочной арены…

— Маша! — прикрикнула Мара, тут же почувствовав, объятия теплого дыхания, — спасибо.

Она отчётливо слышала тысячи ног, спешащих к ней. Обернулась. Грозно подняла крылья, опустившись в боевую стойку. Мара была во всеоружии. Но совсем не была готова.

Опьянённые музыкой и черной яростью Лаури, из зала неслись толпы людей — в их глазах безумие, замешанное на желании убить. Убить не кого-то там, а её. Толпа бегущих зомби — не иначе. В один миг с десяток рук потянулись к горлу, но «Термальная защита» не подвела. Нападавшие взвыли, отскочили. Их бледные руки покрылись ожогами. Заверещали.

«Солярий по вам плачет, вот и устроим экспресс-прожарку!» — усмехнулась Мара. Страх отступил. Но тут же обожженные скорчили рожи и снова накинулись. И не по своей воле. Сзади их подпирали новые фанаты, с горящими от жажды крови глазами — отступить попросту некуда. Она попятилась, чуть не свалившись с крутой лестницы вниз. Обезумевшие люди пребывали, а за ними, как боевой клич неслась страшная песнь. Мара пару раз нерешительно ударила тыльной стороной меча, но упавших, стонущих раненных, безжалостно топтали их же друзья, ничего невидящие кроме нее.

Мельтешение. Безумие. Все закружилось так быстро! Парни и девушки визжат, кидаясь друг на друга — лишь бы дотянуться до неё. Девушки опаснее — у них ногти. Она отвлеклась, не разглядела, не успела и сразу в челюсть прилетел кулак. И хоть кулак покраснел ожогом, в голове загудело, а когда проморгалась, уже лежала в гуще ног беснующихся подростков. Ноги пинали ребра. Колени ломали пальцы. Крылья топтали найки. В воздухе блеснуло лезвие.

«Серьезно? Пилочка для ногтей?!»

Таким её не убить, но как же больно, когда пилочка для ногтей входит в бедро, и ломается в нем. По ноге потекло теплое, цела ли вена? Кто-то тяжёлом ботинком засадил в лицо. Не успела защититься. Нос хрустнул, сломался, — она поперхнулась собственной кровью.

— Где ваши манеры, молодежь? Бить девушку в лицо не по понятиям! — С нее хватит! Мара потеряла терпение. — Маша, а ну, поддай нам «Термальный удар»!

— Милочка, но как же люди?..

— Давай! Я сказала! — она не успела договорить, когда во все стороны полыхнуло пламенем.

В радиусе пяти метров обожжённые фанаты пали, заорали, зашипели. Черная одежда тлела. С мстительной жестокостью, она наблюдала, как опалённая кожа кусками слезает с чужих рук. Те, что стояли дальше, пытались тушить волосы, насквозь пропитанные горючим лаком.

Мара поднялась. Из носа струйкой бежала кровь в рот. Лицо покрыли ссадины, скоро проявятся синяки, она вся покрыта ими, пока что невидными. Дрожали руки, кончик меча ходит из стороны в сторону. Подоспела новая порция злых и безумных. Шансов ноль. Мара развернулась и побежала.

На первом этаже в гигантском вестибюле в версальском стиле, тоже поклонники финского рока, но тут внушение слабло — ее встретили удивлением. Мара, взмахнула крыльями, взмыла под потолок. А там пятиметровая хрустальная люстра. Крен. Стеклянные капли звонко звенят. По лестницам, как горная сель, чёрно-розовая масса несется. Опередила. Оторвалась. Вот уже турникеты. Ещё десять шагов или один взмах и свобода! Дрожь и усталость. Тяжело, неуклюже приземлилась, пошатнулась. Воздух. Нужен свежий воздух! Раз вдох, два вдох, три — всё, пора. Но как же Восьмой и остальные? Должна предупредить! Нашарила телефон.

— Восьмой, Восьмой… Серёжа, это я — Марина! — горло перехватило — воздух, нужен воздух, почему его так мало? Сломаны ребра? — Сережа, ты слышишь?

— Марин, что случилось?

— Серёжа, мы искали… Мы думали, что нашли… Но это враг! Страшный враг… Я не знаю… Глеб куда-то запропастился… — она оглянулась — её нагоняли.

— Где ты?

— В Сибири… В Новосибирске… Серёжа, за мной гонятся… я не могу найти Глеба… Но ты должен знать… этот ублюдок очень сильный … он из Чёрных сердец… Я думаю…

Мальчик, опередивший других, подскочил первым, швырнул тем, что было — рюкзаком. Трубка выпала из рук. Маша — молодец — идеальная реакция — подпалила прыткого выскочку. Но трубку не вернуть.

Тяжёлая резная дверь еле поддалась. Выскочила на огромное театральное крыльцо, чуть не задохнулась от свежести морозной ночи, чуть не оглохла — мегаватты звука ударили в грудь. Снова. Концерт внутри и снаружи в самом разгаре. Изображение Ангела смерти на огромных экранах, воздух трепещет от диссонирующих аккордов — Лаури поёт погребальную песню по ней. Мара ещё раз глубоко вздохнула, — если уж сражаться, то под открытым небом, погибнуть под ним тоже лучше.

Должно быть сила врага в звуке — его способность действует, когда его слышат. Седьмая не ошиблась. Сотни обезумивших глаз повернулись в её сторону. Черная масса фанатов позабыв о зрелище, холоде, безопасности, ринулась к ней. Черной массе хотелось убивать. Мара как раз собралась, отдать приказ херувимам, но так и замерла с открытым ртом, услышав оглушительное «Кап».

Так уж устроен слух Эллинов: даже в самом шумном месте выделяет важное.

Кап!

Мара увидела, в шаге от себя тёмную лужу.

Кап — упала в неё чёрная капля.

Кап — она подняла голову…

Смотрела и не могла поверить глазам.

А толпы врагов приближались к ней, почему-то очень медленно.

А руки налились свинцом.

А сердце пропустило удар.

Словно со стороны Мара фиксировала, как распахиваются резные двери, как оттуда нескончаемым потоком текут озверевшие, злые люди. Как её окружают. Не подняла меча, не отдала приказа хранителям — просто, перестала сопротивляться. Её сразу повалили, начали бить, кричать «сдохни, сука», царапать, пинать и даже кусать, но она, словно поставив жизнь на паузу, ничего не чувствовала — перед глазами замерла ясная картинка.

Над ней, на десятиметровой высоте над крыльцом театра, между колонн висел Глеб. Его привязали за запястья и растянули как какую-то тряпку. Наверное, Глеб, потерял сознание из-за боли, его лицо передавало все оттенки страдания. Разорванная в клочья одежда, не трепещет на ветру — её пропитала кровью, одежда прилипла. Ботинки потерялись, так что кровь скапливалась, формировалась в крупные капли и падала на землю, прямо с голых ступней. Из левого бока Глеба торчало огромное копьё, инкрустированное изумрудами и платиной. Красивое оружие, ничего не скажешь.

— Мара, деточка, очнись! Очнись! ОЧНИСЬ!!! — вопила в голове Маша. — Он умер, но ты то жива! Ты не должна умирать! Вставай, надо действовать!

— Значит даже умер…, а я подумала…

— Не важно! ВСТАВАЙ!

— …

— ПОДНИМАЙСЯ!!!

— …

— Давай! Ну же!!!

— Ребята, я не могу… простите…, но я всё… — из остекленевших глаз сами собой потекли слёзы.

Мара ахнула, когда кто-то с остервенением пнул в живот, но так и осталась лежать. Боль больше не имели значения. Что такое боль тела, когда душа отлетела?

Перед глазами стояло измученное лицо Глеба. Её Глеба, который… умер.

Мара зажмурилась, а Марина внутри свернулась в клубок.

Вместе с Глебом они бегут по припорошённому снегом полю, она позволяет себя догнать, повалить в душистое сено неубранного стога, смеётся, а он, улыбаясь нежно её щекочет, — в целом мире нет ничего кроме поля и бескрайнего неба — единственных свидетелей их любви.

А вот она проснулась утром в гостинице одна. Заволновалась — где же он? А он запыхавшийся, стоит в дверях, пряча что-то за спиной — такой милый, такой неуклюжий, такой её самый-самый… Несколько раз пытался что-то сказать, но не сказал. Потом сел на край кровати, не поднимая глаз, тихо пробормотал почти под нос: «Я знаю, что не достоин, и ты откажешь, но, пожалуйста, откажи, когда вернёмся в Питер — не сейчас. Подари мне хотя бы месяц…». Перед Мариной в огромной лапе, лежит кольцо, идеальное в изысканной простоте: полоска золота и рубин. Почему она тогда промолчала? Ну, почему?! Почему не ценила каждую секундочку с ним, каждый вздох одним воздухом с ним, каждый миг с ним.

Потому что дура. Потому-то его и отобрали. Теперь уже насовсем.

— Мара, пожалуйста не сдавайся… Пожалуйста! — в голосе Паши, который так и лежал в руке в форме морозного клинка, мольба.

— Не… могу…

Лягающая, пинающая, стонущая в упоении убийства толпа над ней иногда расступалась, перегруппировывалась. Иногда сквозь их головы, в вышине, в свете прожекторов она видела Глеба. Глеб тоже оплакивал их не случившееся будущее кровью.

«Мой единственный».

Кап.