FATALITY. Наследники

Глава № 4. Face of the Death - 2

3.

Серая сетчатая реальность постепенно темнела. Вскоре, вокруг осталась только душная пустота. Кто-то назвал бы пустоту тьмой, но на самом деле, реальность, лишённая света была какой угодно, но не тёмной. Нет звуков, нет предметов, которые можно увидеть, нет эмоций, зато вдоволь покоя и безмятежности. Это отдалённо напоминало погружение в ванну полную тёплой воды, в ванной комнате без света. Внутри ещё резонировали недавние переживания вкупе с образами, вырванными из пережитого прошлого, но ему совсем не хотелось на них фокусироваться, это могло замедлить движение. Он плыл. Бесконечность, оказывается, имела форму. Ни удивления, ни возбуждения. Просто плыл. Бесконечность была туннелем. Отсюда туда. У него не осталось тела. А то, что осталось, вероятно, правильно назвать душой. Душа плыла по туннелю в вечность. Как она двигалась, не имея ни рук, ни опор? А просто. От воспоминания к воспоминанию. И чем легче отказывалась от них, тем проще и легче ей становилось плыть. Не раздумывая и не жалея, он отказывался от памяти о поражениях, о неудачах, о врагах, о болезнях, о потерях. Двигаться всё легче. Уже половина пути осталась позади, когда в памяти ни осталось ничего дурного. Прожитая жизнь превратилась в дырявую паутину и на ней, как утренняя роса, сияли счастливые мгновения. Вот мама улыбается и ведёт его на первый в жизни первомайский парад. Вот самая красивая девушка школы целует его в губы, да так крепко, что побежали мурашки. Приёмная комиссия театрального училища аплодирует его вступительной миниатюре. Первые цветы от поклонницы. Первый раз Гамлет. Первый раз в кино. Душа замерла. Всё в прошлом, зачем я за него держусь? Душа продолжила движение…

Он почти забыл себя. Не осталось ни имени, ни точки зрения, ни принципов. Душа являлась чем-то другим — тем, что раньше не получалось разглядеть под шелухой личности. Оставалось всего несколько воспоминаний до выхода из бесконечности в тотальную всеобъемлющую чистоту, когда раздался приказ.

— Стой! Вернись.

— Нет, не могу, не хочу возвращаться.

— Сергей, — этот путь всего-навсего воспоминание из прошлого. Ты помнишь, что будет дальше? — мягкий, бархатный голос, казался таким неестественным в идеальном мире безмятежности, что его захотелось выключить.

— Ты здесь чужой. Тебя не может быть здесь, — слабо отказывал он голосу, смутно припоминая его владельца. Животное? — Уходи, пожалуйста.

— Ты пойдёшь вместе со мной! — голос настаивал.

Душа не помнила, как называется эта интонация, но испытала тревогу.

— СЕРГЕЙ, ТЫ НУЖЕН — ВЕРНИСЬ! –приказ громом прокатился по туннелю, как пылинку зацепив почти чистую душу.

— Не-е-е-т! Я не хочу! — закричал душа, падая. Тысячи отброшенных в ничто воспоминаний неумолимо возвращались, жалили все сразу, как рой ос, впиваясь в астральное тело.

Секунду спустя у него снова были руки, ноги и, что самое главное — лёгкие без воздуха. Он не видел ничего вокруг, самое важное, что нужно сейчас сделать — поглубже вдохнуть. Пробежала волна страха, он резко сел на кушетке и оглушительно набрал воздух…

— Тебя зовут Сергей. Ты на космическом корабле «Последний завет». Я твой друг — Гвидон. Вспомнил? — так вот чей это был голос. — Вспомнил?!

В голове гудело, как после сотрясения.

Сознание возвращалось чересчур медленно. Он задал себе вопрос: «Кто я?» — и понял, что не знает ответа. Навалилась паника, а затем волна сильного страха, которую Сергей не смог подавить.

— А… Гвидон… Я… я не понимаю, что со мной… — жалобно проговорил его языком кто-то, — Мне двадцать пять лет и восемьдесят три года. Я грузчик и актёр. Я Валерий Сергеевич и я же Сергей… — голос дрогнул и упал до шёпота, — Гвидон помоги мне… — По щеке катилась слеза отчаянья. — Мария Андревна ждет звонка.

— Постарайся успокоиться и не пытайся ничего вспоминать, я… сейчас-сейчас, потерпи… я тебе сейчас всё объясню… — несмотря на ровный голос, херувим нервничал.

— Гвидон, спасибо, ты молодец! — мягко улыбнулась херувиму Марина, словно слышала их диалог.

«Когда она оказалась рядом? Есть ли у нее женьшеневые капли? Сердце больно прытко стучит. Что я такое?»

— Я сама всё объясню, — девушка заглянула в глаза и показалась такой земной, родной, всепонимающей, что захотелось укрыться в её объятиях. Она присела на край кушетки, провела тёплой ладонью по небритой щеке, печально вздохнула. — Бедный мальчик, я понимаю каково тебе сейчас, но ничего нельзя поделать. Пока ты не пройдёшь все от и до. Понимаешь, ты и я — все земляне, когда-то в глубоком прошлом были Эллинами — крылатым народом с красной планеты. Да, я не ошиблась. С Марса. Так вышло, что наш дом погиб. Я не знаю всего, но некоторое время спустя, мы — эллины начали перерождаться на Земле — возникло человечество. И с тех пор наши души кочуют сквозь время, меняя тела и сознания, жизнь и смерть.

Марина хоть и говорила неспеша, артикулируя каждое слово, произнесла это всё одним блоком без пауз, словно боясь, что её перебьют. Быстро глянула на то, как он непонимающе пялится и продолжила.

«Сегодня объявлен день бреда? Теперь она несет какую-то фигню», — подумал Сергей.

«Полоумная», — пожал плечами в голове Валерий Сергеевич, — «и ноги короткие».

«Мужчины, не отвлекайтесь», — вмешался Гвидон, сохраняя спокойствие. — «Нам говорят важные вещи».

— … десятилетий назад кое-что произошло и теперь людям грозит уничтожение, чтобы этого избежать наши правители — великие «Смотряшие», приняли решение пробудить колоду легендарных воинов прошлого, — она встала и начала ходить вокруг, избегая пересечения взглядов. — Для этого используется метод репликации сознания. То, что с тобой сейчас произошло — это первая стадия. Дальше будет проще: аппаратура настроилась под тебя и теперь не потребуется таких глубоких погружений в прошлые жизни…

— В мои прошлые жизни… — повторил Сергей. — Марин, ты что ли про реинкарнацию?

— Да.

— То есть, я и впрямь был Валерием Сергеевичем, скончавшимся, упав с лестницы?

— Да.

— Но ведь я и сейчас им остаюсь! — Сергей схватился за колени, — вот чую, подагра обострилась, житья с ней нет. Знаешь ли, а в шестьдесят пятом я танцевал степ в Большом, да так лихо! Авторская антрепризу заказали на следующий год. Что со мной?

— Ты Сергей. Прежде всего ты — Сергей! А Валерию Сергеевичу давно пора отдохнуть, — Мара заглянула ему в глаза, как Марина Андревна заглядывала, когда подавала ему снотворное, а потом поправляла покрывало. — Сергей у нас главный. Сергея не обижаем. Хорошо, Валерий Сергеевич?

Он зажмурился. Стопроцентное безумие. Делирий. Галюны.

Как бы неправдоподобно ни звучало изложенное Марой, у него не осталось сил спорить и сомневаться. Ему было настолько плохо, что какие-то там истории про реинкарнации и Марс звучали сейчас, словно лекция по высшей математики — набором слов, фоновым шумом. Он измучился. Он слишком ярко помнил, как умирал. Он попробовал «умирание» на вкус, прочувствовал от начала до конца. Это было ужасно. Это страшило.

Валерий Сергеевич причмокнул, смакуя забытое ощущение полного рта зубов:

«Юноша, вы кажется тугодум. Ваша знакомая пытается нам сказать, что умирать и воскресать мы с вами будем ещё долго».

— Что?! — ахнул Сергей, подскочив на кушетке. Отыскал глаза Мары. — Ты хочешь сказать, я должен умереть столько раз сколько рождался на Земле?! Плюс ещё один раз, чтобы снова стать этим парнем с Марса? Так что ли?

— Да.

«Охренеть».

— Хватит дакать, Сколько раз надо умереть?

— Сам считай: в среднем, по две жизни в столетие. У меня было больше… — тихо добавила Мара. А дальше, чтобы поддержать, или чтобы позлорадствовать, вдруг заулыбалась. — Кстати, хоть и слабое утешение, но метод репликации на тебе используется в третий раз. Ученые доработали технологию, и твое полное пробуждение пройдёт быстро. Я была второй, а Вольт первым, нам пришлось проживать каждую смерть с полным погружением — тебе придётся поверхностно. Поверь, тебе очень повезло!

— Даже везение у меня какое-то стрёмное, — проворчал он.

— Да уж, везунчик! — не заметив иронии серьезно сказала Марина, — я бы всё отдала, чтобы поменяться с тобой местами.

— Я так понимаю, выбора у меня нет?

— Теперь уже нет. Начало положено.

— А до того, как вы с пришельцами на меня «положили», выбор был?

— Боюсь, что нет. Понимаешь, судьба.

— Не понимаю. Но давай продолжим, а то простата ноет и глаза слезятся. Не хочу быть старым…

Марина многозначительно посмотрела, промолчала и скрылась за стеклом.

Сергей лёг, почувствовал мягкое покрывало силового поля, закрыл глаза и последнее, что подумал: «Гвидон, умоляю, помоги мне пережить всё это».

4.

Ванечка оглушительно кричал. Чуть тише, чуть громче, пауза на вдох и снова — всё вокруг заполнялось этим криком. Непонятно, как его горло только выдерживало.

— Па-а-а-аша-а-а!!! Помоги-и-и-и!!!..

— Бегу, бегу! — срываясь на хрип буркнул Павел, вставая после очередного падения.

— Ты чего разлёгся? Или не слыхал? Брат в беде!

— Дядя Толя, всё я слышу, но глина расквасилась — трижды навернулся.

— Ну, беги сынок, немчура проклятая на подхо… — неунывающий дедок, кладезь шуток и поговорок — душа роты не успел закончить, прервал взрыв.

Обоих забросало шматами земли.

Дядя Толя юркнул по окопному туннелю туда. Паша поднялся и как мог, заспешил сюда. Вязкое месиво под ногами, с чёрными нитями торфа, истоптанное сотней ног после дождя — почти болото. Сапоги на бог ведает сколько размеров больше, по щиколотку проваливаются в грязь — дернул их, подсобив руками — чавкнули. Командиры опять недосмотрели, а ведь все без исключения все до единого солдаты знали — рыть окопы здесь нельзя.

Крик ближе. Ещё один поворот и за ним — куча осыпавшейся глины, перекошенная трёхдюймовка — в нее должно быть попал снаряд и больше ничего вокруг. Паша и не мог понять, где брат. Пуля, свистнула у уха — ух! Пригнулся, кинулся на звук, разгребая руками землю. Дождь ещё этот всё не кончится. Он нервничал и ошибся — откопал чьё-то и грязное и бледное лицо. Никифор же — друг Ванечки… Сам Ванечка выбился из сил, перестал орать и только сдавленно стонал.

— Отступаем! –проорал вдалеке командир.

— Бог ты мой, что же будет? — шептал Паша и вдруг как-то сразу нашёл брата. Не разглядел сразу под грязным спальником. — Ваня, тише — это я!

— Павлик! Павлик!!! Ты пришёл… ты пришёл… Павлик, я… я… я ничего не вижу… Совсем ничего не вижу… Скажи, скорее скажи, что со мной? Павлик? — пятнадцатилетний брат плакал и тёр руками две впадины, где раньше были глаза. Всё лицо в мутной слизи. Павла взяла оторопь — это ж и есть его глаза, — размазаны по щекам с кровью и дождём.

— Чего рот разявил? Подумаешь, контузило брата, — шумно проворчал Дядя Толя, съехавший в окоп по скользкой стенке. — Эка невидаль, взял бы да помог!

— Так я… Так он… У него же глаза…

— Молчать! — оборвал старик, наклонясь. — Ваньку у нас просто контузило. Сынок, всё пройдёт, сейчас тебя к лекарю сведём и будешь видеть, как раньше, даже лучше! — вытер с лица то самое, подвязал грязным носовым платком. — Вот и хорошо, вот и ладненько.

Павел закивал — понял. Подполз ближе, принялся рыть землю, помогая Дяде Толе вытащить брата, а сам приговаривал:

— Ох, матушке всё отпишу — заберёт она тебя домой, будешь с однокашниками стихоплётством баловаться. Ни на минуту тебя оставить нельзя!

— Павлик, не пиши маменьке! Заклинаю тебя, не пиши! Я, когда долбануло, испужался сильно. Никифор погиб и меня шибануло. А сейчас уже ничего… — заикаясь бормотал Иван. — Вроде, как и не болит. Голова только…

Паша отвернулся. Он осознал, что больше никогда не сможет смотреть в лицо младшего брата. Внутри закипал бессильный гнев. Прежде всего на себя. Разве мог он представить, когда просился на великую войну, что здесь совсем не так как писали знаменитые романисты. Если бы знал, лёжа в тени яблоневого сада и лениво листая французскую книжонку, что война — это вши, вонь портянок, неистребимая грязь, стоны раненных и боль — ноги бы его тут не было. Он шёл на войну, чтобы защитить маменьку и Россию с вековыми берёзами, хороводами и честью, что в крови даже у самых неотесанных мужиков, но было ли всё это здесь в Голицине, в Польше?

Все знали — противник их раздавит числом. Эту войну, начавшуюся в Европе и как гангрена, расползавшаяся по континенту, уже именовали Великой, но что могли сделать они — простая солдатня, чтобы сломить её ход? Последний приказ командования так и вовсе разрушил надежды даже матёрых вояк — десять снарядов в день, использовать больше нельзя. Как тут повоюешь, когда немцы, аж лоснятся и снарядов у них по десятке на душу.

— Павлик, поклянись честью, что не напишешь маменьке…

— Клянусь.

— Ох, не понимаю я вас баринов… И зачем вам сдалась эта война? — Дядя Толя кряхтел от натуги, но упорно тащил Ваню по хлипкому дну окопа в сторону леса. — Помрёте здесь все, кто тогда нам — мужика подскажет, как жить-поживать?.. Мы же ж тута и без вас немчуру порешили бы….

Павел знал — у старика прострел в спине, колено не гнётся, и никак не мог взять в толк, откуда этот тщедушный мужик черпает силы, не ноет, только беззубо лыбится, да прёт вперёд, когда у него — молодого, всё тело закоченело.

— Дядя Толя, наши отступили, поспеем ли?

— Поспеем, что ж мы безногие что ли? Знаешь ведь, нашим без орудий уходить нельзя, значит и немцы ещё далеко — пройдём!

И они шли. Позже вылезли из окопа и ползли-ползли, протирая коленями бесконечное поле, отделявшее их от редкого леска и речкой перед ним. Ванечка не жаловался, только сопел. Павел совсем выбился из сил, еле двигал локтями. Неожиданно ноги ползущего впереди Дяди Толи исчезли. Вслед за стариком в овражек провалился Иван, а затем и он сам.

— Ну, ребятушки, тут и передохнем, — сказал старик, помогая устроиться.

— Попить бы… — простонал Ваня.

— Обожди малость, сейчас напьёшься. — Дядя Толя, проворно, словно и не было утомительного перехода, скользнул вниз, где журчал ручей.

— Павлик, что с нами будет?..

— Что будет? Вернёмся в расположение, я спать пойду, а ты картошку на всю роту чистить за то, что из-за тебя ползём как улитки… — Павел не хотел быть жестоким, но знал — если брат услышит в свой адрес хоть нотку жалости, почует что-то, то догадается обо всём, впадёт в уныние и тогда, они уж точно своих не нагонят.

Он прилёг на пологий склон и постарался расслабить сведенные мышцы. Дождь кончился. Многотонные кучевые облака съели полнеба, но и этого им было мало — пожирая друг друга, они кружились, будто ведьмовское варево в котле, отлетая за горизонт, наверняка и там проливая холодный майский дождь. Но хотя бы теперь на немцев.

Павел искоса глянул на брата и вспомнил день, когда впервые его увидел. 1904 год, он на лето вернулся из лицея, и когда нянечка внесла в залу белый свёрток, даже представить не мог, что это его новорождённый братец. Отец и мать не особенно распространялись о такого рода событиях. Иван постоянно рыдал, причём столь горестно и безутешно, что он слышал его плачь, где бы ни находился и тут же, бросив дела, спешил на помощь. Пятнадцать лет спустя пришла война. Павел в который раз проклял себя за глупость, что взял брата с собой: как он мог только подумать, что изнеженный Ванечка выправится в солдата?

Дядя Толя и Иван кемарили. Они проснутся не позже, чем через пятнадцать минут и поползут дальше. Вдруг шорох сверху. Павлу на этой войне уже довелось убивать, не раздумывая он сжал ружье, пополз к краю. Тишина. Хмурое небо висит так низко. Никого. Подняв голову чуть выше, он разглядел черные сапоги в глине — почти перед самым носом. «Schweine!» — а следом выстрел в лоб, эхо которого гуляло по полю целую вечность.