FATALITY. Наследники

Глава № 4. Face of the Death - 1

Глава № 4. Face of the Death.

1.

Скинув мокрую от пота простыню, передвинув затёкшую ногу и оглушительно чихнув, Сергей проснулся. Последние несколько часов он балансировал где-то на грани реальности и забытья, то почти просыпаясь, то вновь погружаясь в темноту, лишённую снов. Что и говорить — паршивое состояние. Ему не давали покоя десятки невысказанных вопросов, а миллион придуманных им же самим ответов, откровенно сводили с ума. Плюс ко всему было физически плохо. Его подташнивало, руки мелко дрожали, подбородок чесался из-за отросшей щетины. Обнаружился первый пробел в способностях герта — брить он не умел. А ещё хотелось биться головой об стену или лечь и тихо сдохнуть от чего? Он не знал. Должно быть питерская хтонь внутри заскучала по дому.

— Гвидон, сколько я спал?

— Последний раз в стадии глубокого сна ты прибывал сорок пять минут, двадцать семь секунд, — без интереса ответил голос в голове. — Показатели жизнедеятельности в пределах нормы. Эмоциональный фон посредственный.

— А сколько времени прошло, после ухода Марины? — Сергей заметил, что Герт не хуже часов следит за временем, правда насколько он точен, не проверить, но что-то подсказывало — точен.

— Пять часов, пятьдесят восемь минут. Через две минуты за нами придут.

— Откуда ты знаешь?

— Я чувствую.

— А я чувствую, что ты меня бесишь! Говоришь загадками, на вопросы не отвечаешь…

— Не отвечаю на вопросы, которые скоро перестанут тебя волновать. Вы люди слишком многословны… — Герт перестал умываться лапками, спрыгнул на пол, потянулся и подошёл к стене напротив.

В тот же момент в ней возникла переборка. На пороге стояла Мара. Сергей засмотрелся на девушку. С момента их последней встречи она переоделась и сменила причёску, дав свободу волосам, которые теперь волнами спадали чуть ниже плеч. Короткое белое платье из удивительной ткани с одной стороны облегало фигуру, а с другой оставалось воздушным, словно вуаль. На корабле не могло быть ветра, но подол, в форме лепестков, шевелился. Ультравысокие шпильки жемчужных туфель, делали её ноги бесконечными. Марина выглядела божественно. Особенно с крыльями, пусть даже сложенными за спиной.

— Сергей, нам пора.

— Хорошее приветствие… главное ёмкое!

Не ответила. Её лицо не отражало ничего. Он встал, повернулся к ней спиной и принялся натягивать штаны:

— Я думал в последний путь обычно провожают в чёрном… — Им овладевал страх. Как всегда в такие моменты захотелось курить и отлить, видимо так сильно, что даже герт не справился. В голову почему-то лезли непотребства.

— Выглядишь, как воплощение секса! — голос дрогнул, а реакции не последовало…

«Опять несу хрень, что со мной не так?».

Застегнув липучки на ботинках и поправив причёску пятернёй, Сергей понял — оттягивать момент больше некуда. Беспристрастный ангел бесшумно выпорхнул из комнаты, следом выбежал Герт. Выбора в любом случае не оставалось, так что, глубоко вздохнув вышел и он. Обреченно.

В коридоре космического корабля было ненамного светлее, чем в каюте (или все же камере?). Он ожидал увидеть связки кабелей на стенах, переборки на потолке, каналы воздуховодов, всякие мигающие приборы, или хотя бы иллюминаторы и космический пейзаж за ними, но ничего такого. Круглый ровный туннель из всё того же серого пластика. Переборка за спиной еле слышно закрылась, и они втроём оказались в гигантской трубе. Мара уверенно вела. Минут через пятнадцать первоначальное разочарование Сергея от пейзажа корабля, сменилось удивлением от его размеров. Они шли достаточно быстро, но туннель не сделав, ни единого поворота, всё также скрывался где-то на горизонте. Впрочем, спасибо за долгий переход! Он успел чуть-чуть успокоился. Идёшь, ни о чём не думаешь, только передвигаешь ноги: левой-правой, левой-правой — прочищает мозги.

Внезапно остановились. Сергей чуть не налетел на Марину, но удержал равновесие и только нелепо отшатнулся. Поверхность стены перед ними ничем не выделялась. Здесь не было ни указателей, ни знаков. Тем не менее, по серому пластику пробежала ровная трещина, превратившаяся в новую переборку.

— Мы пришли. Это лаборатория пробуждения. — Мара смело вошла внутрь, не обернувшись.

— Вообще-то я недавно проснулся, так что может, заглянем сюда как-нибудь в другой раз?

— Сергей, через несколько часов ты поймёшь, что спал всю жизнь. Лабораторию ты покинешь совсем другим человеком… — ровно проговорила Ангел — не Марина.

Ожидания вновь подвели. В понимании Сергея, лабораториями назывались стерильно чистые помещения, заполненные колбами, мензурками с разноцветными жидкостями, микроскопами, роботами на худой конец. Лаборатория космического корабля оказалась совершенно иной. Они находились в просторном зале, разделённом на две неравные половины стеклом. В большей части помещения располагалась простая кушетка и странного вида стул, такие обычно предлагают родителям с детьми в кафе. Маленькая сидушка и чрезвычайно длинные ножки, чтобы ребёнок мог дотянуться до еды. В меньшей части зала стояло одинокое кресло. Больше в комнате не было ничего.

Сергея пробила дрожь, как будто он стоял перед креслом стоматолога.

— Слушай, э-э-э…, а это будет очень больно?

— Не волнуйся, — впервые за сегодня по лицу Марины пробежала тень. — Херувим тебя поддержит.

Сергей было улыбнулся, представив, как нелепо выглядит двухметровый здоровяк, испуганно пускающий сопли. Но потом понял, что она не ответила стандартное «нет, больно не будет, как комарик укусит». И понял, что вляпался по полной, а боль обещает быть нестерпимой.

«Надо как-то собраться!»

— Ладно, я готов. Давай только побыстрее…

— Не волнуйся. — Уже более мягко повторила она. — Ложись на кушетку. Гвидон, займи место рядом с ним и сконцентрируйся. Сегодня лишь от тебя зависит, сможет ли он вернуться… Прошу тебя, постарайся! — Что-то важное послышалось Сергею в последней фразе, но что именно?

Оглушительно цокая каблуками, Марина прошла сквозь стекло и заняла единственное свободное место в отгороженной половине лаборатории.

Кушетка оказалось вполне удобной. Даже незаметно подстроилась под тело Сергея. Вокруг никаких манипуляторов, лазеров, проводов, или зубодробильных аппаратов, которые обычно ждёшь. Герт ловко взобрался на стул, обнюхал сидушку, уставившись прямо перед собой.

В этот момент вокруг головы вспыхнул световой ореол. Сергей почувствовал, как на него опускается какая-то невидимая субстанция. Она словно одеялом накрыла тело: стало тепло, даже уютно, но попытавшись пошевелиться, он понял — обездвижен. Иррациональный страх кольнул сознание. Сергею перестало хватать воздуха. И чтобы совсем не расклеиться он закрыл глаза. Зубы стучали. Ореол света сделался ярче, проникнув сквозь кожу век.

— Я буду тебя защищать! — сказал голос в голове. — Не забывай, ты не один…

2.

Сердце как обычно болело, ударами отсчитывая последние дни его жизни. Валерий Сергеевич поправил поношенный полосатый халат и кряхтя сел на кровати, добавив к трели будильника мерзкий скрежет панцирной сетки. Как всегда от резкого подъема, в глазах потемнело. Гипотония не отступала вот уже с десяток лет. Привычно нащупав на облезлой табуретке настой женьшеня, он отсчитал двадцать капель. На самом деле, в стакан упало больше — руки тряслись, что ж — всё к лучшему. Как учила терапевт, мысленно отсчитав до ста, он медленно поднялся. В комнате пахло лекарствами и пылью. Дом постарел вместе с ним. Половицы под шоркающими шагами поскрипывали, скрипели петли на двери туалета и форточке, скрипели и его кости, а что вытворяли суставы — ох, лучше не вспоминать. Про себя Валерий Сергеевич шутил, что дом, как и его, скрутил артрит. По стародавней привычке пошел к холодильнику, зачем? Кушать не хотелось. Ему вспомнилась статья в одном журнале, где утверждалось, что у людей перед смертью подсознательно пропадает аппетит. Эх, поскорее бы…

Впрочем, он бы не отказался от кусочка багета с красной икрой. Да только пенсия актёра театра и кино напоминала гнилой помидор, брошенный недовольным зрителем. Какая тут к черту икра?

Валерий Сергеевич побрился, потому что утром, даже если оно начиналось в полдень, нужно бриться. Убрал постель, потому что надо. Оделся — так полагается. Сел на край стула и принялся следить за минутной стрелкой старинных часов. Тяжёлые коричневые портьеры, напоминающие занавес, хранили затхлый покой его одиночества.

У Валерия Сергеевича никого не было. Последняя жена, далеко не самая любимая, ушла, когда ему исполнилось семьдесят. Годом позже, истончившаяся память, как ткань на лацканах единственного пиджака, привела к страшному конфузу на сцене Ленкома и его торжественно проводили на пенсию.

«Скоты».

Армия поклонниц постарела вместе с ним. Эти звонкоголосые жизнерадостные девчонки, носившие его на руках в разгар семидесятых, превратились в старых сплетниц и, скорее всего, выбросили в мусор карточки с его фотографиями. Одна из этих пожелтевших карточек, которые в прошлом ценились на вес золота, висела на стекле серванта. С неё куда-то вдаль (или на отклеившуюся обоину) смотрел молодой белозубый парень. Прядь густых непослушных волос, родинка на губе, по которой с ума сходили все девушки советского союза, и смелый честный взгляд — куда всё ушло? Старик достал платок и смахнул слезу. Нет, он не плакал — с возрастом глаза начали слезиться сами.

Дружить у него никогда не получалось, так что друзей тоже не было. А последний заклятый враг, Саша Демьяненко умер в августе. Ах, как же ему не хватало тех жарких споров, которые они вели за бокалом коньяку в последнюю субботу месяца! Ему вспомнилось их последнее прощание. Весь вечер Саша с пеной у рта доказывал, что у нового русского кино есть будущее, а он как мог, критиковал игру молодых актёров и поносил режиссёрскую бездарность. Напоследок в коридоре, подавая ему трость, Саша серьёзно сказал:

— Ненавижу тебя. Умру — на похороны не приходи!

— Больно нужно, — усмехнулся он тогда, крепко пожав врагу руку.

А на следующий день Саша Демьяненко (Шурик) скончался — сердце. На глаза вновь навернулись слёзы: «Будь проклята эта старость»…

В груди опять кольнуло. Валерий Сергеевич постарался отвлечься.

Часы пробили пять часов вечера. Он взял телефон и начал звонить.

— Телефон доверия, добрый день. — Сказали в трубку.

— Добрый вечер, — педантично поправил он девушку, — Прошу, Марию Андревну…

— Маша, это тебя! Твой старпёр опять звонит! — Безымянная девушка даже не удосужилась прикрыть трубку.

Заиграла пошлая мелодия. Ожидание затянулось. Минут через десять, не раньше, наконец-то послышалось долгожданное:

— Валерий Сергеевич, здравствуйте! Простите, что заставила Вас ждать. Я переодевалась. Вся вымокла — на улице такой ливень, такой ливень!

С Машей они познакомились около года назад, когда случился третий инфаркт. В тот раз послеоперационная слабость не отпустила его ни через неделю, ни через месяц после. Врачи сказали, ему больше нельзя одному выходить на улицу и тогда он перестал выходить из дома вовсе. Взял социальную сиделку.

— Ах, Машенька, вы сегодня выглядите особенно прекрасно! — начал он игру, которую они вели уже несколько месяцев.

— Ну, что вы, что вы! Валерий Сергеевич, я мокрая как бездомная болонка, — звонкий девичий голос, немного поднял настроение, — а Вы мне льстите и льстите!

— Машенька, неужто Вы и сегодня ответите отказом немощному старику, мечтающему лишь об одном мимолётном свидании, перед смертным часом…

Девушка мгновенно стала серьёзной.

— Валерий Сергеевич, мы же с вами договорились: никаких «смертный часов», «последних издыханий» и как Вы там ещё говорите?..

— Успение израненной души?

— Да, точно! Вам всего восемьдесят три, у меня дедушка в девяносто лет баню на даче построил, а вы?! Ой, простите… — поздно спохватилась она.

Больно кольнуло сердце. Старый актёр ненавидел, когда ему напоминали про возраст и совершенно не терпел, когда это делала Маша.

Он наизусть помнил график её дежурств и словно ревнивый ухажёр каждый день, без опозданий, звонил в одно и то же время. Он придумал себе, Марию Андревну — даму бальзаковского возраста, флиртующую с пожилым джентльменом. У неё огромные бездонные карие глаза, вьющиеся рыжие волосы и румянец, который мгновенно усиливается, когда ей отвешивают комплименты.

И вот беда — Мария Андревна никак не могла иметь дедушку, построившего в девяносто лет баню.

— Простите меня, Машенька. Тут такая оказия — у меня званый ужин, гости уже рассаживаются. Я только на минутку отлучился, чтобы полюбопытствовать, ждать ли Вас, но коль Вы трудитесь, ещё раз прошу прощения…

— Валерий Сергеевич, минутку. Во-первых, не забудьте принять лекарства, которые Вам вчера принесли. Во-вторых, никаких ночных посиделок у телевизора (и зачем я поддалась Вашим уговорам и разрешила подключить кабельный эротический канал?) и не делайте вид, что спите, когда приходит сиделка! Она вчера два часа простояла под дверью!

— Маша, мне бы это…

— Нет, нет и ещё раз нет! Никакого алкоголя, тем более коньяка! Валерий Сергеевич, вы совсем не бережёте себя!

— Завтра два года, как Саша… — печально начал он, но не смог докончить…

— …

— Что ж, простите… Прощайте, Мария Андревна…

Старик положил трубку старого красного телефона, облокотился на стол и долго смотрел в пустоту, не думая ни о чём. Он злился на себя. Злился на немощь, на возраст, на свою глупость, на то, что напридумывал себе Бог знает что и сам же поверил. Злился на бесконечное одиночество. Гобеленовые шторы уже изрядно потемнели — закат. Что-то щёлкнуло в голове. Валерию Сергеевичу ужасно захотелось выйти, неважно куда, главное уйти подальше из склепа, в который превратилась его некогда светлая квартира.

Плащ на ощупь казался каким-то чужим — сколько же его не надевали? Зато трость, забытая в углу, привычно легла в ладонь. Помучавшись со шнурками щёгольских ботинок, он был готов.

Дверь медленно открылась, и на пожилого человека обрушился целый мир ощущений. Оказывается, в подъезде сделали ремонт — выкрасили всё синей краской. Недавно прошла красивая женщина, оставив за собой шлейф узнаваемого Шанель № 5, а этажом выше кто-то приготовил котлеты. У соседей напротив шумят дети. За дверью топот, смех.

Валерий Сергеевич подошёл к лестнице (в их старом доме не было лифтов) и остановился. Ему стало не по себе. Он смотрел на стёртые ступени и не мог вспомнить, когда ходил по ним. Сколько прошло времени?

«Ах, старый дурак, забыл надеть очки!» — обругал он себя, развернулся, но видно слишком резко — перед глазами поплыло. Потерял равновесие и вдруг не почувствовал под ногой опоры…

Он не терял сознания. Упал быстро, но от этого не менее впечатляюще. Отсчитав спиной девять ступенек, ударившись о батарею, налетел на стену, у которой и замер мешком. Валерий Сергеевич всегда знал, что поймёт, когда придёт последний час. Не ошибся. По виску текло, поднял левую руку, чтобы убедиться — сломана. Да и нога, судя по всему, тоже. Болело не так чтобы очень. За вечность, проведённую в дряхлом теле, Валерий Сергеевич привык к боли — эта была, отнюдь не самой сильной, скорее уж сногсшибательной. Он понял, что сейчас умрёт. Сердце, в такой миг, наверное, должно было бешено биться, но оно еле трепыхалось. Звать на помощь — не стал, ему хотелось умереть в тишине и относительном комфорте. Устроившись поудобнее, если так можно сказать, он достал из внутреннего кармана мобильный телефон, подаренный в Ленкоме на его проводах. По памяти набрал семизначный номер. Замер. Моргнул. Нажал кнопку вызова. Хотел проститься с единственным близким человеком — Марией Андревной.

Номер оказался занят.