Философия лени или поэзия праздности. (Из истории немецкого романтизма)

II. Предшественники романтического мировоззрения.

В самый разгар семилетней войны, среди пушечного грома, отчаянных криков раненых и ликующих песен победных войск; накануне великой французской революции с ее лихорадочным движением и нервным беспокойством, — вдруг неожиданно для всех послышался тихий, одинокий голос, звучавший как бы из другого мира. Он призывал не к деятельности, не к борьбе, не к великим подвигам мысли и воли, а к беспечному и эгоистическому созерцанию красот природы, к мирному и сладкому «far niente»1. Это был голос Жан-Жака Руссо. «Активная жизнь не имеет для меня ничего заманчивого», так писал угрюмый отшельник своему другу Мальзерб2. Миросозерцание Руссо, проповедовавшее в сущности умственный и общественный застой, было в полном смысле «квиэтистическое».

Золотой век всеобщего равенства и счастия лежит далеко позади нас и никогда больше не осуществится на поверхности земного шара. Культурное общество испорчено и развращено до мозга костей, погрязло в черством эгоизме и в легкомысленных удовольствиях. Самое лучшее в нравственном и самое целесообразное в логическом отношении, что может сделать человек, это обособиться от других, уединиться в свежей природе и там предаться безмятежному созерцанию.

Не веря в осуществимость общего, всечеловеческого счастия, Руссо однако признавал возможность личного блаженства. Не видя спасения в холодном рассудке, он искал источника опьяняющих и приятных ощущений в чувстве любви или в чувстве природы3, словом, в той или другой эстетической эмоции.

Не симпатизируя современному обществу, он уносился с чисто юношеским увлечением в чудный, сказочный, идеальный мир.

Квиэтистическое и эстетическое миросозерцание Руссо пришлось как раз по вкусу немецкой молодежи конца прошлого столетия, томившейся под гнетом безотрадной политической и социальной действительности.

Германия, разделенная на массу мелких самостоятельных княжеств и владений, не представляла и тени стройного, единого государства: это была просто пестрая, но ничего не значившая географическая карта. Произвол маленьких феодальных царьков, подражавших все еще прежнему идолу, Людовику XIV, господствовал без удержу и без контроля, заглушая в зародыше всякое самостоятельное проявление энергической, протестующей, социальной мысли. Немецкому буржуа оставалось только одно: посвятить свою жизнь будничному делу или прокормлению семьи; так сложился пресловутый тип филистера. Талантливая молодежь искала убежище и утешение в безветренном затишье отвлеченной мысли или в воздушном царстве поэтических мечтаний: так расцвела единовременно немецкая философия и немецкая литература.

Кому была охота трудиться и работать для родины, не существовавшей в действительности, и для общества, представлявшего только первобытный союз родовых единиц? Молодежь в отчаянии покидала культурные города и, замыкаясь в себе, предавалась безвольному эстетическому созерцанию мира и людей. Гётевский Вертер открыл вереницу отшельников. В порыве молодого энтузиазма он возмечтал внести посильную лепту в сокровищницу общественной мысли, но встреченный равнодушием великосветской среды, доживавшей свой век в барской замкнутости, он уединился в деревне, среди цветов, детей и поселян, живя природою и погибая от любви.

Молодой Вертер в знаменитом голубом фраке и высоких сапогах, с улыбкой полного разочарования на бледном интересном лице, перевоплотился постепенно в уме Гёте в фигуру беспечного актера Вильгельм Мейстер, без плана бродящего по свету. Но он сумел убежденнее определить эстетическое profession de foi своего несчастного предшественника. «Ужели вы требуете! — восклицает Вильгельм Мейстер, — чтобы поэт занимался каким-нибудь ничтожным ремеслом, он, который порхает, как пташка, над миром, свивает свое гнездо на высоких скалах, питается, плодами и цветами и беспечно перелетает с ветки на ветку, ужели он обязан, как бык, тащиться с сохою, или, как собака, сторожить дом»? Что может быть яснее этой прозрачной аллегории? Сколько в ней чувствуется презрения к труду и сколько восторга перед невозмутимо-спокойным созерцанием мировой жизни!

В 1789 г. вспыхнула французская революция. Светлые идей всеобщего братства и равенства привели фактически к господству «террора», к торжеству диких инстинктов и к кроваво-бешеным сатурналиям. Немецкие вольнодумцы призадумались и — содрогнулись. Гениальнейшие представители Sturm und Drang’a4, громившие в своих произведениях весь существующий строй не хуже якобинцев, изменили свободолюбивым мечтам пылкой юности и отреклись от собственного недавнего прошлого. Самый беспокойный и мятежный из них, автор «Разбойников», Шиллер пишет свои глубокомысленные «Письма об эстетическом воспитании человечества», доказывая, что современники еще не доросли до осуществления светлых принципов XVIII века и что только задушевный и долголетний культ искусства может их подготовить к этому великому подвигу.

Так выяснялось постепенно «романтическое» миросозерцание, хотя новая литературная школа еще не успела сплотиться и объединиться. Развивая идеи Руссо, Гёте и Шиллера романтики также будут искать земного счастия в отчуждении от интересов и забот современного общества, в бесцельном скитании из стороны в сторону, в развитии эмоциональной, а не интеллектуальной жизни.