Философия лени или поэзия праздности. (Из истории немецкого романтизма)

VII. Трагедия романтизма.

Философия немецкого романтизма, отправлявшаяся от принципа личного счастия и искавшая его осуществление в чувстве любви, в чувстве природы или в чувстве красоты, потерпела полное крушение и оказалась практически несостоятельной. Тогда романтики ударились в мистицизм и, погружаясь в благочестивые размышления, повторяли угрюмо слова любимца Кальдерона: «Что жизнь — иллюзия, призрак, тень. Вся жизнь лишь сон и даже сновиденья только сновиденья!»16. Другие искали спасения в лоне католической церкви, в молитвах в аскетическом самоотречении. Третьи сходили с ума, превращая немецкий Парнас, по саркастическому замечанию Гейне, в «дом умалишенных в Шарантоне». Четвертые в припадке отчаяния уничтожали себя. Только у Шопенгауера нашлось достаточно интеллектуального мужества, чтобы вычеркнуть неверную предпосылку, провозгласить счастье пустой химерой, страдание — непреложным мировым законом. Так завершился романтизм, открывавшийся легкомысленной философией лени и эстетических восторгов, мрачным и угрюмым пессимизмом.

Но хотя оба эти явления возникли почти одновременно, все-таки философия Шопенгауера, — этот умозрительный итог романтизма, — проникла в жизнь лишь тогда, когда самое литературное течение, — ее поэтическая предпосылка, — уже давно разложилось и распалось: в мировой истории есть тоже своего рода неумолимая и здравая логика.

Величайший герой занимающего нас периода, гётевский Фауст пережил также свою эпоху романтизма.

Не найдя вечной истины, он кинулся в водоворот эгоистических наслаждений. Подобно поэтам праздности и лени, он искал личное счастие сначала в любви, увлекшись миловидной, доброй мещанкой Маргаритой, потом, терзаемый угрызениями совести, в созерцании природы, и, наконец, в служении искусству, в восторженном культе Елены. Но счастья Фауст не нашел. Однако, он не сделался ни католиком, ни мистиком ни пессимистом17, не сошел с ума и не лишил себя жизни. Он нашел еще один исход из лабиринта жизни и, как нам кажется, самый благородный и полезный. Он решил, подобно Фихте, что «человек родится не для наслаждения, а для труда», и, победив в своем сердце эгоистическую жажду счастья, искал утешения и примирения в бескорыстной работе на общее благо, на пользу потомства.

Так осудил тот философ, который в значительной степени подготовил романтизм (Фихте), и тот поэт, который его завершил своей бессмертной поэмой (Гёте), слабодушную и убогую жизненную мудрость поэтов праздности и лени.