Философия лени или поэзия праздности. (Из истории немецкого романтизма)

IV. Возможно-ли счастие в любви?

Альфред де-Мюссэ вложил в уста одного из своих героев слова: «Aimer c’est vivre, vivre c’est aimer».6 Эта фраза была девизом не одного немецкого романтика, мечтавшего посвятить свою жизнь исключительно любви.

Одной из самых излюбленных фигур этой эпохи является Дон-Жуан, нашедший такого гениального истолкователя в лице Моцарта. Этот тип предстает перед нами сначала в образе беспутного героя Тика, Вилльяма Лоуэлля, в сущности плохой копии с знаменитого Ловелляса; потом в лице героя «Люцинды», комментирующего свои уличные похождения выспренними метафизическими бреднями, и превращается, наконец, из салонного волокиты или бульварного льва в разочарованного философа, ищущего на земле воплощение своего неземного идеала. Гофман пишет небольшой, но оригинальный по замыслу этюд о Дон-Жуане, доказывая, что герой имел некоторое основание кончить свою карьеру эгоистом и соблазнителем, так как надеялся найти счастие в любви, а в женщине — олицетворение добра и красоты, и должен был глубоко разочароваться и в том, и в другом.

Этот первоначальный набросок Дон-Жуан-философа был потом тщательнее отделан и глубже разработан известным поэтом-пессимистом Ленау в небольшой лирической драме, оставшейся, впрочем, неоконченной. Здесь герой излагает целую философию любви. Каждая женщина воплощает и отражает только одну сторону вечного идеала красоты, и чтобы постигнуть его полностью и во всем его объеме, необходимо, следовательно, полюбить всех, а это — невозможно: отсюда пессимизм этого странного мечтателя. Самым ярким доказательством популярности типа Дон-Жуана в эпоху романтизма служит тот факт, что драматург Граббе, выводя в одной нелепой пьесе рядом с севильским философом любви старого доктора Фауста, это «воплощение германской нации»7, отдавал явное предпочтение не ему, а Дон-Жуану.

Немецкие романтики сознавали, однако, очень хорошо, что на земле нельзя всю жизнь посвятить любви. Они построили поэтому из поэтических грез и воздушных поцелуев сказочную страну, сплошь покрытую «садами любви» в стиле старинных итальянских «corte d’amore» и волшебными дворцами, где обитают красавицы-феи. В роскошных парках, озаренных поэтическим блеском луны и мирно заснувших под теплым небом юга; вокруг мраморных фонтанов, бросающих свои серебристые брызги в благоуханной воздух ночи, при горячих трелях соловьиной песни, гуляют или сидят живописными группами великолепные рыцари и молодые дамы и звуки незримых арф сливаются с робким шепотом влюбленных парочек: это царство любви, царство неги и счастья.

Так описывал Эйхендорф Италию в небольшом рассказе «Мраморная статуя» в наивном убеждении, что она существует в этом виде на географической карте.

Но романтики сами не верили в осуществимость такой очаровательной идиллии и, утомленные необходимостью всегда уноситься на крыльях фантазии в лучезарный край поэтических грез, они возложили свои последние надежды на загробную жизнь, представляя ее себе, как «вечный поцелуй». Но здесь, на земле, они не нашли счастья — в любви!