Философские основы зарубежных направлений в языкознании

Н.А. Слюсарева. СОССЮР И СОССЮРИАНСТВО

В данном разделе ставится задача определить те воззрения в области общественных наук, с которыми могло быть связано возникновение лингвистической теории Ф. де Соссюра. По возможности мы оставляем в стороне развитие собственно языковедческих идей предшествующих и современной ему эпох[106].

Скажем сразу, что философские истоки теории Соссюра эклектичны и потому не выявляются достаточно четко, однако в его взглядах ощущается влияние идей в области социологии, психологии и политической экономии, бурно развивавшихся во второй половине XIX в. Вряд ли идеи Соссюра, как полагает Ж. Мунэн, в большей степени связаны с предшествующими периодами развития научной мысли, чем с его эпохой[107], скорее прав Т. Де Мауро, говоря, что Соссюр должен рассматриваться в полном соответствии со своей эпохой[108]. Соссюр действительно был сыном своего времени и из всех философских течений был ближе всего к позитивизму, так как его структурный подход противостоял бергсонианскому интуитивизму. Он вобрал многие идеи, которые, как говорится, «витали в воздухе» в те годы, но он столь своеобразно перерабатывал их, что заслужил сравнение с Кантом[109] и Коперником[110]. Еще при жизни Соссюр стал известен как выдающийся индоевропеист, а по выходе в свет «Курса общей лингвистики» он был провозглашен сначала главой социологической школы во французском языкознании[111], а затем – предшественником структурализма. В последние же годы все явственнее создается убеждение, что его труды целесообразно рассматривать в плане философии языка. Именно это побудило нас обратиться к более детальному анализу гносеологических истоков, оснований и следствий лингвистической теории Ф. де Соссюра.

Прежде всего следует отметить, что, как выходец из франко-ориентированной части Швейцарии, Соссюр опирался на французские научные традиции, а языкознание во Франции на протяжении веков формировалось в тесном взаимодействии с философскими воззрениями и характеризовалось общим стремлением к генерализации, к широкому охвату проблем, к глубокой постановке отдельных вопросов.

На теории Соссюра, несомненно, сказывается воздействие рационализма XVII – XVIII вв., что выразилось в подходе к языку как математически строгой системе. Еще В.Н. Волошинов писал по поводу. Соссюра:

Действительно, Соссюр считал, что

Ж. Мунэн особо подчеркнул, что

Идеи Декарта о знаковом характере языка, воспринятые от античности через средневековую схоластику[115], определение языка как исчисления и положение Декарта о дуализме души и тела были основой создания «Всеобщей и рациональной грамматики», написанной А. Арно и К. Лансело в Пор-Рояле в 1660 г.[116] Про «Грамматику Пор-Рояль» с большим основанием можно сказать, что она «стоит у истоков и общего, и французского языкознания»[117]. Именно к точке зрения «Грамматики Пор-Рояль» Соссюр призывал вернуться, говоря о том, что лингвистика уделяла слишком большое место исторической грамматике.

Непосредственно из «Грамматики Пор-Рояль» была заимствована Соссюром двусторонняя схема лингвистического знака и термины «означающее» (signifiant) и «означаемое» (signifié). В Грамматике говорилось, что для слов как знаков характерны звуки и черты, т.е. то, что присуще им по природе, и их значение, т.е. манера использовать для выражения мысли. В свою очередь особенности звуков

означаемое разъяснялось также с двух сторон: как предмет и как понятие о предмете.

Рационализм XVII в. проявился у Соссюра и в его рекомендации ориентироваться на содержательную сторону лингвистического знака при отграничении единиц. Однако неопределенное понятие разума было заменено у него понятием психического, как того требовала наука конца XIX в. Кроме того, вывод французских материалистов XVIII в. о взаимосвязи и взаимообусловленности явлений природы подсказывал возможность определения системного характера языка. Ж. Мунэн писал в связи с этим, что

Рассмотрение теории слова как знака мы находим и в трудах английских философов-материалистов (Ф. Бэкон, Т. Гоббс, Дж. Локк), вклад которых и воздействие на общее развитие европейской научной мысли трудно переоценить. Проблема возникновения и сущности человеческого разума, особенностей мышления и общения людей при помощи языка глубоко волновала ученых (Лейбниц, Вико) вплоть до французского предреволюционного просветительства, представленного Дидро, Вольтером, Ламетри и Кондильяком.

В таких трудах Кондильяка, как «Опыт происхождения человеческих знаний», «Логика», «Трактат об ощущениях», уже не говоря о составленном им «Словаре синонимов», неоднократно затрагиваются проблемы языка. В «Трактате о системах» Кондильяк развивает идею Декарта о языке как исчислении, а в «Логике» он отмечает, что

Особо рассматривается им знаковый характер языка:

и вслед за Локком определяется общественный характер языка.

Вся интеллектуальная деятельность выводится им из ощущений, которые расчленяют континуум мира, образованный рядоположностью тел, расчленение же мысли, по его мнению, происходит при помощи слов.

Идеи социального характера языка отстаивали и Руссо, и Дидро, учившие, что язык сплотил человеческое общество, существовавшее и до возникновения языка. В «Энциклопедию наук, искусств и ремесел» (1751 – 1780 гг.), издававшуюся Дидро, включено много статей о языке, в которых рассматриваются такие, например, вопросы, как язык и диалект (patois), язык и идиомы, слово как знак мысли и его три стороны – материал, этимология и значение, два типа грамматики – всеобщая и частная, статьи о синонимах, о грамматических категориях и т.д.

Таким образом, идеи социального и знакового характера языка были унаследованы Соссюром из общих традиций французского языкознания, которые развивались далее также в школе А. Мейе[123].

Рассмотрение отношений, определяющих систему языка и подход Соссюра к языку как социальному явлению, соотносимы далее с идеями О. Конта, чьи взгляды были широко распространены во Франции XIX в. В теории О. Конта эклектически сочеталось признание объективно существующего мира с требованием ограничиваться описанием внешнего облика вещей по наименьшему числу связывающих их отношений подобия и последовательности. Последнее положение отражено в установлении Соссюром, вслед за учеными казанской школы, двух типов отношений в системе языка[124]. Однако в этом случае была совершена переориентация на модную в то время психологию: так, Н.В. Крушевский назвал эти отношения ассоциациями по сходству и ассоциациями по смежности, а Соссюр, стремясь подчеркнуть лингвистический ракурс проблемы, – ассоциативными и синтагматическими отношениями.

Не без влияния О. Конта и его деления социологии на социальную статику и социальную динамику было введено И.А. Бодуэном де Куртенэ его знаменитое толкование статики и динамики в языке, которое впоследствии было преобразовано Соссюром в противопоставление синхронической и диахронической лингвистики.

Контизм получает большое распространение во Франции в течение последней четверти XIX в., когда после падения Коммуны большая часть французской интеллигенции отошла от ее прогрессивных идей. В этот период значительное влияние начинают оказывать труды И. Тэна, Э. Ренана, Э. Бутру, Г. Тарда, Э. Дюркгейма, связанные с социологией О. Конта и с его позитивизмом. Психологический социологизм стал ведущим направлением в трудах языковедов.

Социологическое влияние было модным, о чем позже, в 1912 г., писал А. Доза[125], так как характеризовало ориентацию науки того времени. Оно показало наличие третьей категории явлений в языке – социальной, наряду с фонетическими и психологическими явлениями.

А. Доза и А. Мейе называют имя Э. Дюркгейма, говоря о том, что определение языка как социального явления точно подходит под формулировки французского социолога. А. Мейе писал в 1906 г.:

Соссюр, по-видимому, выражая те же тенденции французской науки, точно так же подходит к определению языка, хотя сам он не упоминал имен французских социологов и психологов.

Первое указание на связь идей Ф. де Соссюра и Э. Дюркгейма мы находим в рецензии А. Сеше (1917 г.) на только что опубликованный «Курс общей лингвистики». В этой рецензии говорится, что французская школа подвела психологию языка к социальной психологии, а вдохновили ее теории Э. Дюркгейма и Э. Ваксвейлера[127].

Соотношением концепций Ф. де Соссюра и Э. Дюркгейма заинтересовался в 30-е годы польский ученый В. Дорошевский, который опубликовал статью, специально посвященную философии и социологии Дюркгейма. Завершая эту работу, В. Дорошевский писал:

На II Международном съезде лингвистов в Женеве в 1931 г. В. Дорошевский сделал доклад на тему «Несколько замечаний об отношениях социологии и лингвистики: Дюркгейм и Соссюр»[129]. В. Дорошевский оценивает Соссюра прежде всего как дедуктивиста, утверждающего, что «точка зрения создает предмет», каковым для лингвистики является язык, «рассматриваемый в самом себе и для себя». Затем он опровергает мнение некоторых ученых об антипсихологизме Соссюра и доказывает, что, наоборот, на основании «Курса общей лингвистики» можно выявить прямые связи лингвистики и психологии, что автономия лингвистики относительна и, наконец, что язык по отношению к индивиду является внешним и принудительным. В. Дорошевский отмечает, что, хотя Соссюр не обходит молчанием понятие «коллективного сознания», он употребляет этот термин гораздо реже, чем Дюркгейм. Объяснение этому В. Дорошевский видит в том, что полупсихический, полусоциальный «язык» Соссюра с его особенностями смоделирован по образцу «коллективных представлений» Дюркгейма, и по существу своему «язык» и «социальное явление» – это одно и то же, точнее – первое иллюстрирует второе, но это, по-видимому, не удовлетворяло самого Соссюра. В. Дорошевский пишет, что Соссюр с живейшим интересом наблюдал за полемикой Дюркгейма и Тарда, и добавляет:

В. Дорошевский возвращается к этой мысли и позже, когда в 50-х годах пишет, что

Эти замечания долгое время не были никем отмечены, и в дальнейших трудах, касавшихся истоков соссюровской лингвистики, никто не развивал эту мысль, но и не оспаривал ее, а между тем она заслуживала внимания.

В 50-е годы были опубликованы две работы, в которых довольно подробно анализировались связи между концепциями Соссюра и Дюркгейма: в 1954 г. в Москве вышла книга Р.А. Будагова «Из истории языкознания. Соссюр и соссюрианство», а в 1958 г. в Монтевидео увидела свет книга Э. Косериу «Синхрония, диахрония и история», один из разделов которой специально отведен данной теме. Помимо Дюркгейма, оба автора, говоря о методологических обоснованиях концепции Соссюра, упоминают учение О. Конта о разделении социальной статики и социальной динамики, но обходят молчанием теорию Г. Тарда.

Э. Косериу начинает свои замечания с того, что ставит под сомнение существование социологии как науки и делает отсюда вывод о том, что дюркгеймовское понятие «социального факта» представляет собой чисто софистическое построение, а следовательно, не может служить основанием для каких-либо теоретических построений. Обе характеристики, приписываемые Дюркгеймом социальному факту – его внешний и обязательный характер по отношению к индивиду – опровергаются в книге Э. Косериу. При этом его аргументация против первого положения весьма напоминает возражения Г. Тарда в пользу примата индивидуального над коллективным. Опровержение второго положения в пользу того, что «социальные факты изменяются в результате индивидуальной инициативы», тоже тяготеет к теории изобретений Тарда, составляющей наряду с теорией подражания одну из частей доктрины последнего.

Приведя много текстуальных сопоставлений, Э. Косериу делает знаменательный вывод:

В своей книге Э. Косериу подытоживает многие пункты сходства между теориями французского социолога и швейцарского лингвиста, но не фиксирует внимания на различии их взглядов.

Выше уже было сказано, что В. Дорошевский подметил разницу в отношении Дюркгейма и Соссюра к психологическим явлениям, связанным с индивидом, и намекнул на возможность влияния идей не только Дюркгейма, но и Тарда. К этому можно добавить и различие в осмыслении теории ценности (значимости), которая занимает главное место в теории Соссюра[133].

Основные положения Э. Дюркгейма были направлены против другого представителя психологического социологизма – Г. Тарда. Спор между ними привлек внимание всего французского общества конца XIX в., как отмечают многие[134]. За контроверзой социологов с интересом следил и Соссюр; об этом свидетельствует В. Дорошевский со слов Л. Кайа, одного из учеников Соссюра[135].

Г. Тард в своем учении объявляет примат индивида:

– гласит один из его постулатов, отстаивающих реальность индивида. Однако Тард не исключает общество, как это делали представители индивидуалистической психологии; индивидуальным он называет все то, что человек делает, не учась на примере других, остальное, по его мнению, – социально. Сравнивая идеи Дюркгейма и Тарда, известный французский психолог Ш. Блондель отмечает, что если для первого между индивидуальным и социальным нет ни непосредственного перехода, ни причинной связи, то для второго психическая мысль индивида продолжается, развивается и расширяется в социальной жизни, поскольку между индивидуальным и социальным существует непрерывность развития[136]. Вместе с тем и индивидуальное, и социальное Тард, так же как и Дюркгейм, рассматривает в качестве категорий, создаваемых в сознании человека (les faits sociaux sont les phénomenes menteaux), a социальная жизнь представляется ему состоящей из изобретений и подражаний. Законы изобретения и подражания составляют два основных звена социологии Г. Тарда, в которой меньшинству людей отводится роль изобретателей, а большинству – подражателей.

В противоположность Дюркгейму, у которого проблемы языка по существу не затрагивались, Тард уделяет языку довольно много места, так как его

Тард хорошо знал основную языковедческую литературу тех лет, в его работах мы постоянно находим ссылки на труды Уитнея, Бреаля, Дармстетера, Сайса. В соответствии с французской философской традицией он принимает взгляд на язык как

Как уже было упомянуто выше, Тард относит язык к коллективному сознанию, рассматривая его в разряде логических категорий:

Он разъясняет язык как социальное пространство идей, как манеру осознания и расчленения реальности.

Если бы Соссюр шел всецело за Дюркгеймом, он не подчеркивал бы того, что

Несомненно, прав был В. Дорошевский, когда предположил, что идея лингвистики речи была навеяна Соссюру мыслями Тарда. Но, думается, что это предположение можно было бы расширить: труды Тарда могли подсказать и некоторые другие положения соссюровской доктрины – о языке как форме и об оппозициях, как одной из характерных черт языковой системы, к мыслям о которой Соссюр пришел еще в период чтения лекций по разным отделам сравнительной грамматики индоевропейских языков.

Возможно, что идея оппозиций в языке была поддержана знакомством с книгой Тарда «Универсальность оппозиции. Опыт теории противоположности»[141], в которой проблема оппозиций показана на обширном материале, почерпнутом из математики, биологии, психологии и социологии. В ней Тард, полемизируя с Гегелем, отстаивает положение о том, что два члена, которые находятся в отношении оппозиции, обязаны иметь общее измерение, предполагающее их сходство, если же такового свойства у них нет, то эти члены гетерогенны и не могут рассматриваться как оппозитивные. Из этого делается вывод, что два оппозитивных члена должны быть соединены рядом вариаций, доходящих в середине до нуля, т.е. должны нейтрализоваться. Отношения оппозиции Тард отличает от отношений дифференциации.

Эти положения могли заставить Соссюра задуматься над спецификой оппозиций в системе языка и продемонстрировать ее.

Имя Тарда, наряду с именем Дюркгейма, упоминают и советские ученые, занимавшиеся проблемами социального характера языка в 20-е годы и познакомившиеся с «Курсом…» Соссюра[142].

В своей работе Р.А. Будагов критикует доктрины Дюркгейма с позиций марксистской философии. Учению последнего об обществе как «своеобразном психическом существе», т.е. «ассоциации многих сознаний» – точнее, «коллективном сознании», Р.А. Будагов противопоставляет марксистский тезис о производственных отношениях как основе общества и особо подчеркивает, что общественные классы и отношения существуют не на базе принуждения социального факта по отношению к индивиду, которому якобы этим предписывается особое поведение. Критические замечания Р.А. Будагова были направлены против идеалистических утверждений Дюркгейма о существовании вселенной «лишь в той мере, в какой она мыслится» и о неизменности категорий разума, против попытки устранить противоречия между материализмом и идеализмом и против идеалистического решения основного гносеологического вопроса философии – о соотношении материи и сознания:

– читаем мы в этой работе.

Однако некоторые исследователи нашего времени ставят под сомнение влияние французских социологов на теорию Соссюра. В специальном исследовании эпистемологической парадигмы эпохи, в которой формировалась соссюровская концепция, Э. Кёрнер подчеркивает, что в ней были скорее отражены общие веяния времени[144]. Сопоставив идеи Дюркгейма и его терминологию с соссюровской, Кёрнер показывает, что ключевые термины французского социолога: «социальное принуждение» (contrainte social) и «репрезентация» – не используются Соссюром и не служат основой развития его идей.

Текстуальное сходство некоторых отрывков из книги Г. Тарда «Психология экономики»[145] и выдержек из «Курса…» Соссюра, приводимое Кёрнером, все же оспаривается им на том основании, что Соссюр исходил из чисто лингвистических соображений.

Несомненно, что мимо внимания Соссюра не прошли работы французских лингвистов, занимавшихся философией языка. Следует подчеркнуть, что почти одновременно с формированием младограмматического направления в Германии, отстаивавшего индивидуалистическую концепцию в языкознании, во Франции, как и в некоторых других странах, созревает противоборствующая тенденция. Философские обоснования проблем языка привлекают наиболее крупных ученых. Об этом свидетельствует интерес к проблемам значения слов, которые А. Дармстетер, например, рассматривал в кругу вопросов философии языка[146]. Для него язык был прежде всего инструментом, используемым людьми для общения между собой, а каждое слово трактовалось как

Еще раньше, в 1868 г., М. Бреаль назвал соединение экспериментальных данных и философских обобщений в качестве основной задачи грамматики[148].

Наиболее философский характер демонстрирует книга В. Анри «Лингвистические антиномии»[149], на которую ссылается и Соссюр. Изложение глав ее построено по принципу гегелевской триады: тезис, антитезис и синтез, а обсуждались в ней весьма сложные проблемы: абстрактное и конкретное в языке, идеальное и материальное, energeia и ergon, проблема слов как знаков, т.е. как психо-физиологических явлений, проблема происхождения языка и, наконец, соотношение языка и мысли. Уже простое перечисление этих проблем показывает общую направленность этого небольшого по объему труда, однако гносеологическая ценность его невелика, так как заключена лишь в постановке проблем, а не в их решении; последнее остается в пределах чисто психологических обоснований. Несомненное влияние труда В. Анри на Соссюра было отмечено также Р.О. Шор в ее комментариях к «Курсу общей лингвистики»[150].

Связь идей Соссюра с мыслями французских лингвистов последней четверти XIX в. – представителей старшего поколения – отмечает и Й. Йордан, который писал, что Соссюр

От работ Бреаля и Дармстетера во французской лингвистике идет психологизм, о чем свидетельствуют труды их учеников и что один из них – Э. Пишон – особо подчеркивает[152]. Дальнейшее развитие этой линии мы находим у Г. Гийома и других языковедов и психологов[153].

Обсуждением лингвистических проблем занимались и сами психологи. Интересна в этом отношении книга Е. Леруа «Язык. Очерк нормальной и патологической психологии»[154], автор которой рассматривает язык с точки зрения знаковой природы и подчеркивает сложный характер языкового знака, содержащего в себе ассоциацию двух рядов психологических явлений, следуя в этом И. Тэну, как он сам об этом говорит. Леруа трактует в качестве знаков любые состояния сознания – восприятия, чувства, образы – в том случае, если они имеют постоянную связь с вызвавшими их явлениями. На книгу Леруа ссылались многие в те годы, например, А. Мейе и А. Доза, который пишет, что

Наконец, Ж. Вандриес в книге, написанной им в 1914 г., определяя язык как систему знаков, тоже ссылается именно на книгу Е. Леруа[156].

Другой известной в ту пору работой были «Принципы лингвистической психологии» Я. ван Гиннекена, переведенные на французский язык в 1907 г.[157], где также затрагивался знаковый характер языка.

Таким образом, мы можем отметить, что две капитальные идеи соссюровской доктрины – системность и знаковость языка – в целом связаны с французской научной традицией, в которой также отчетливо оформилось представление о социальном характере языка. Однако подчеркнем, что есть все основания полагать, что идеи французских социологов сыграли роль катализаторов, стимулировавших и закрепивших положения, почерпнутые Соссюром из книг У. Уитнея, особенно из «Жизни языка», вышедшей в 1875 г. одновременно на английском языке и во французском переводе[158].

О связи теорий Соссюра и Уитнея писали уже в первых рецензиях на «Курс…», например, О. Есперсен[159], А. Сеше[160]. На зависимость идей Соссюра о социальном характере языка от воззрений Уитнея указывали и советские ученые, например, Г.О. Винокур[161], а Р.О. Шор отмечает[162], что школа Соссюра именно через Уитнея связана с социальной теорией происхождения языка у Монбоддо и Руссо, противостоящей ономатопеической теории Гердера, влияние которой ощутимо в творениях Гумбольдта. Уитней по своему философскому духу был ближе всех к Соссюру, который, однако, не повторил его, как не повторил он и многих других, чьи теории творчески переработал, создав свою собственную. Несколько иной путь взаимодействий прочерчивает Э. Пишон, который считает, что и теория знака у Соссюра унаследована им от Кондильяка через Уитнея[163]. На связях теории Соссюра с идеями Уитнея останавливался и Р. Годель в своем исследовании рукописных источников «Курса…»[164].

Несомненно, что «Жизнь языка» могла привлечь Соссюра, тяготевшего к широким научным обобщениям, поскольку она охватывает главные вопросы общего языкознания: определение языка, проблему индивидуального и социального в языке, язык и общество, язык и мысль, проблему материи и формы в языке, происхождение и развитие языка, причины языковых изменений, задачи науки о языке и ее отношение к другим гуманитарным наукам.

С самых первых страниц «Жизни языка» мы встречаемся с определением языка в плане его знаковой природы:

К знакам такого рода Уитней относит жесты, пантомимы, артикулируемые звуки и буквы, при этом он сразу же подчеркивает условный характер звуков и букв, а также и то, что буквы, как и жесты, подчинены звуковому языку.

Знаковый характер языка является у Уитнея отправным моментом, определяющим все особенности его теории: для демонстрации знаковости автор «Жизни языка» привлекает слово со значением ʽзеленыйʼ и указывает, что оно может привести нас к различным областям человеческого знания – к оптике, физике, физиологии и т.п., для лингвиста же, по его мнению, важно то, что в данном обществе все его члены ассоциируют этот артикулируемый знак с ощущением определенного цвета, т.е. используют для обозначения. Таким образом, Уитней, подчеркнув знаковый характер языка, немедленно связывает его с социальным характером, но все же на первый план у него выступает знаковость:

Эти рассуждения подводят американского языковеда к постановке вопроса о том, как слова стали знаками идей, которые они представляют. В ответе на него, объясняя процесс овладения языком у ребенка, Уитней определяет две особенности знака: его произвольность и условность:

Определив эти две основные особенности знака, Уитней обращается к древней античной контроверзе и подчеркивает, что слово существует на основании thesei, т.е. «по установлению», а не на основе fusei, т.е. не «по природе». Дальше, подчеркивая разницу средств коммуникации у человека и у животных, Уитней объясняет ее тем, что у человека они полностью произвольны и условны, а у животных – инстинктивны. Даже там, где у человека выявляется элемент имитации, т.е. в ономатопее,

так как в разных языках ономатопеические слова разнятся по составу звуков.

На очень большом материале, составленном из интересных примеров, Уитней показывает обобщающий характер слова как знака и то, как ребенок овладевает постепенно этим свойством слов, дающих возможность абстрагирования.

Рассмотрение знака языка как средства выражения мысли вводит читателя в проблему соотношения языка и мышления, которой уделяется довольно много места в книгах Уитнея. Американский языковед высказывается в пользу разобщения обоих явлений. Более того, все свое изложение он направляет на опровержение их отождествления, считая, что

Еще в своей первой книге «Язык и его изучение»[170] (1867) Уитней весьма категорически высказался:

и попытался доказать это на многочисленных примерах. В «Жизни языка» он продолжает отстаивать эти положения, развивая их дальше:

Мысль же, сознание рассматриваются им как производное от опыта человека, трактуемое как

тогда как язык получает характеристику «наиболее явной манифестации этих способностей».

Пытаясь наилучшим образом осветить взаимоотношения языка и мышления, Уитней рассматривает язык как форму (moule), как своеобразную изложницу, в которую отливается мысль для своего выражения. По его мнению, наличие этой формы у каждого человека никоим образом не является продуктом внутренних и спонтанных сил, а представляет собой нечто, накладываемое извне на сознание индивида и являющееся результатом внешних влияний, при помощи которых индивид овладевает словарем:

Однако Уитней особо оговаривает и обратное воздействие языка на абстрагирующую деятельность сознания, иллюстрируя это положение на примере десятиричной системы исчисления, возникшей на базе счета на десяти пальцах и составившей основы всей математики:

К тому же Уитней считает, что все в языке, не только слова, но и добавочный аппарат флексий и других средств служит для целей выражения мысли, а следовательно:

В этих словах, несомненно, чувствуется воздействие гумбольдтианских идей.

Уитней высоко оценил вклад Гумбольдта в развитие общефилософского подхода к явлениям языка, отметив, что в трудах последнего были расширены границы взглядов на язык и обобщены принципы, что дало возможность превратить историю «одной из областей человеческой речи (human speech) в систематическое и философское рассмотрение явлений языка вообще (universal language) и их причин»[176]. Уитней следует за Гумбольдтом, когда пишет, что

Уитней подчеркивает активную сторону взаимодействия языка и мысли в процессе обогащающегося опыта человека, говоря, что эта форма, в свою очередь, свободна и даже эластична, так как сознание постоянно изменяет ее и совершенствует группировки, данные в наличных словах, с тем, чтобы дать возможность человеку овладеть такими знаниями и взглядами, которые не были даны заранее. Американский языковед особо настаивает на том, что если вначале при овладении языком роль человека (ребенка) почти полностью пассивна, то в дальнейшем она становится деятельной и созидательной.

Одна из сторон существования, т.е. жизни языка, трактуется Уитнеем как овладение человеком артикулируемыми знаками для выражения того, что формулируется в его представлениях, возникающих в сознании на основе общего опыта. Однако Уитней пишет, что, хотя несомненно наличие консервативных сил, которые сохраняют общую идентичность языка, если бы в жизни языка была только эта сторона, то язык оставался бы вечным и неизменным. Но в то же время, подчеркивает автор «Жизни языка», другой стороной существования языка является наличие изменяющих сил, поскольку каждый живой язык находится в процессе постоянного формирования и развития, и именно это создало впечатление, что язык представляет собой живой организм.

Причину изменений в языке, как в области формы, так и в области смысла, Уитней видит в том, что

Единственной тенденцией, которая наблюдается в этих изменениях, Уитней считает тенденцию к экономии средств, проявляющуюся двояко – в разрушении и в созидании, а также и к удобству произношения.

Далее, Уитней на большом фактическом материале показывает, что оба типа изменений – внутренний и внешний – основываются на случайной и произвольной (accidentelle et arbitraire) связи между смыслом (значением) и формой. История слов, по Уитнею, это история трансмутаций смысла и изменений формы, идущих независимо одно от другого, хотя иногда и параллельных друг другу. Уитней противопоставляет употребление слов и причины называния предметов, которые обычно остаются скрытыми в глубине веков. Новые слова, по его мнению, создаются в том случае, если возникает потребность в них, и этот

Проблема изменений в языке подводит Уитнея вплотную к решению проблемы «индивид и общество». Усвоение языка индивидом рассматривалось американским ученым как творческое овладение речью, при этом он отмечает и то, что индивид не может произвольно изменить язык:

– предупреждает он и показывает, что роль индивида и роль общества в создании языка различны. Начав свою книгу с определения языка как инструмента для выражения мысли, именно здесь, в рассуждениях о роли общества в созидании языка, Уитней подходит к тому, что язык существует

Об этом Уитней писал еще в своей первой книге:

В «Жизни языка» мы находим дальнейшее развитие этой мысли – Уитней подчеркивает, что язык, который ни для кого не понятен, кроме одного лица, не имеет права называться языком, и для того, чтобы артикулируемые звуки могли иметь это название, необходимо, чтобы они были приняты обществом, как бы мало оно ни было. Отсюда он делает вывод, что индивидуальное влияние на язык ограничено и обусловлено, и те нововведения, которые не принимаются обществом и не сохраняются по традиции, умирают. Вместе с тем индивидуальная деятельность в области языка не отрицается Уитнеем категорически, так как, по его мнению, именно индивид продолжает традиции и вводит инновации:

Уитней особо подчеркивает то, что общество является той силой, которая сохраняет единство языка:

Уитней приближался к осмыслению системного характера языка, но не раскрыл особенности этого явления. «Жизнь языка» подталкивает читателя к пониманию системных связей в языке. Это вытекает из слов Уитнея о том, что

что

В книге «Язык» мы находим еще более определенные высказывания:

и более того:

Краткое изложение взглядов Уитнея позволяет сказать, что влияние трудов американского языковеда на Соссюра является бесспорным[189]. Отметим особо, что в «Курсе…», характерном скудостью упоминаемых в нем имен, как раз Уитней назван ученым, давшим первый толчок к осознанию того, что же представляет собой языковая действительность.

Не исключена также связь между Уитнеем и Ч. Пирсом (с его философским рассмотрением теории знака), а затем и Ч. Моррисом. Если это так, то можно бы сказать, что у семиологии Соссюра и семиотики Морриса был один общий провозвестник.

Кроме проблем знаковости, системности и социального характера языка, непосредственно связанных с философскими воззрениями, небезынтересно коснуться обращения Соссюра к примерам из политической экономии, при помощи которых он демонстрирует особенности лингвистического знака и прежде всего ценность (значимость).

Обращает на себя внимание то, что ни в «Курсе…», ни в новых опубликованных рукописных материалах нет упоминания трудов по политэкономии, которыми пользовался Соссюр[190]. По первому впечатлению он довольно близко следует известной теории А. Смита и Д. Рикардо о меновой и потребительской стоимости товаров, когда вводит понятие ценности (значимости) лингвистических единиц. Кроме этого, с данным понятием Соссюр связывает определение лингвистического тождества и изменение знака в диахронии, т.е. положения, которые подсказывают наличие других обоснований, кроме классических работ по политэкономии, включая книгу Г. Тарда «Психология экономики», где тоже трактуются вопросы стоимости. В этой книге Г. Тард подчеркивает, что место политэкономии среди прочих социальных наук связано с понятием стоимости, которую он характеризует как «самое фундаментальное и самое неопределенное» из всех понятий[191], и отмечает, что в наиболее широком смысле она охватывает все социальные науки. Далее, развивая эти идеи, он пишет, что это и есть качество, которое мы приписываем вещам и которое основывается на соглашении общих суждений о вещах. Тард, таким образом, склоняется к аксеологическому аспекту понятия ценности, а не к системным его характеристикам.

Первое предположение о влиянии на Соссюра каких-то других идей, кроме теорий французских социологов, было высказано Ж. Париенте[192], назвавшим имя Л. Вальруса (1834 – 1911) – главы политэкономической школы в Лозанне. В книге Л. Вальруса «Элементы чистой политической экономии»[193], вслед за Дж. Миллем, также объясняется понятие меновой стоимости товаров, которая связывается с понятием общественного богатства. В принципе понятие меновой стоимости (valeur dʼechange) также не отходит от понятий классической английской политической экономии и не в большей степени сопоставимо с идеями Соссюра.

Затем этот вопрос специально изучался Ж. Молино[194], который, вслед за Т. Де Мауро, проследил связь некоторых положений Соссюра с идеями В. Парето (1848 – 1923), другого представителя школы политэкономии в Лозанне[195].

Молино напоминает, что сам Соссюр, сравнивая лингвистические явления (точнее, идею двойственности лингвистики) с фактами политэкономии, говорил о незадолго до того времени вышедших трудах в этой области, но не назвал имен. Т. Де Мауро сопоставил даты публикации книг Вальруса и Парето и предположил, что именно они имелись в виду. В качестве доказательств Молино прежде всего привлекает теорию ценности (значимости), которую сам Соссюр сопоставлял с категориями политэкономии – системой обмена и системой эквивалентности, затем пытается разъяснить противопоставление языка и речи как социального и индивидуального, поскольку и экономист, изучая обмен, отделяет индивидуальное от социального и интересуется лишь последним. Отметим, что сопоставление чистой и прикладной политэкономии с двойственным характером лингвистики выглядит очень натянутым и вряд ли его можно принять[196].

Помимо этих соссюровских идей, непосредственно возводимых Ж. Молино к трудам Вальруса и Парето, разбираются некоторые темы, которые являются общими у этих ученых. Прежде всего – это история соответствующих наук, поданная в философском гегелевско-контовском плане, которыми открывается и «Курс…» Соссюра и «Учебник политэкономии» Парето[197]. Затем общим является требование исходить из анализа вещей, а не слов, что особенно важно и для политэкономии, и для лингвистики. Молино подчеркивает, что около 1900 г. это было проявлением скорее не позитивизма, а отражением того положения, которое сложилось в науке логике и выразилось, например, в «Логических исследованиях» Э. Гуссерля[198]. Как следствие этого положения, можно оценить известный тезис об описании предмета с определенной точки зрения, который имеется и у Соссюра, и у Парето (возможно, как предположил Т. Де Мауро, не без воздействия Гегеля на них обоих).

Наконец, последний пример близости лингвистики и политэкономии Молино видит в возможности использовать логико-математические приемы и схемы, как это делают Парето и Вальрус, но, по его мнению, Соссюр, хотя и говорил о необходимости сделать лингвистическую теорию математически точной, не выполнил этого, используя математические приемы лишь эпизодически, и не стал основателем математической лингвистики.

Но тут же он делает оговорку, что не хотел бы представить Соссюра как нашедшего свою лингвистическую теорию в политической экономии, и уточняет, что вернее говорить об аналогии общего подхода и метода в целом ряде пунктов, объясняемых сходством в определении предметов двух наук. Для более точных выводов о генезисе теории Соссюра необходим, по мнению Молино, более скрупулезный хронологический анализ, который смог бы показать, когда и в каком виде появилось сравнение с данными политической экономии.

Статья Ж. Молино дает основания согласиться с тем, что обнаружена одна из возможных линий, связывающих теорию Соссюра с современными ему учениями в смежных общественных науках. Однако внимательное ознакомление с политэкономическими идеями, изложенными в книгах Вальруса и Парето, не позволяет согласиться с тем, что именно там мы находим совокупность соссюровских проблем, да еще данных в их единении: уж если где-либо можно обнаружить большую близость взглядов ученых, так это в концепциях Соссюра и Уитнея, что дало нам повод подробнее остановиться на анализе взглядов американского лингвиста. Аналогии, которыми оперирует Ж. Молино, либо выглядят натянутыми, как, например, его толкование проблемы связи языка и речи, либо отражают общие веяния той эпохи, такие, например, как первые попытки выделить гносеологическое противопоставление объекта и предмета науки.

Подчеркнем также, что основное определение Соссюра, гласящее, что

не совпадает ни с одним из положений Вальруса и Парето, и укажем, что источником теории ценности (значимости) были не только идеи в области политэкономии, но и его занятия индоевропейскими языками, на которых вырабатывалось это понятие[200].

Отметим также следующее: если Соссюр действительно опирался на труды Вальруса и Парето, то это – дополнительный аргумент в пользу того, что он ориентировался на французские (или шире – романские) традиции в науке.

Вследствие этого вряд ли можно искать истоки соссюровских идей в философских воззрениях Германии и в других науках этой страны, несмотря на то, что в XIX в. она занимала ведущее положение как в философии, так и в лингвистике. Обратим внимание на то, что во Франции были сильны противоборствующие тенденции. Так, например, М. Бреаль в 1878 г. настаивал на необходимости возродить французскую лингвистику и противопоставить ее немецкой[201]. Да и Соссюр, хотя и получил образование в Лейпциге и Берлине, весьма холодно относился к немецкой науке. В своем обзоре истории лингвистики он отметил в качестве заслуги немецких младограмматиков то, что результаты сравнения языков они включили в историческую перспективу, но добавил:

Несмотря на отдельные попытки возвести идеи Соссюра к немецким научным традициям[203], все же мы не склонны с этим согласиться[204].

В литературе говорилось скорее о сходстве, чем о влиянии Гегеля на Соссюра. Так, А. Лефевр, разъясняя, по Гегелю, негативный характер языка, т.е. то, что только при помощи языка возможно отрицание, а через него – переход к положительному знанию и далее, к неосознаваемому и неопределенному понятию (идее), пишет:

Думается, что с этим можно согласиться, поскольку заслуга Соссюра во введении категории различия в языкознание отмечалась неоднократно, например, об этом писал Р.А. Будагов:

При анализе философской значимости лингвистической теории Соссюра перед марксистом, историком науки о языке, встает проблема выявления закономерности, необходимости процесса развития научного знания и отделения случайных фактов от необходимых для установления их правильного соотношения. Следует прежде всего заметить, что характер необходимости выявляется в гносеологическом аспекте соссюровской проблематики. Совершенно справедливо замечено, что

В развитии лингвистической мысли такой период совпал с рубежом XIX и XX вв., когда возникла необходимость в пересмотре и переосмыслении всего накопленного наукой о языке.

Переломный момент в развитии языкознания отмечали многие. Так, например, румынский языковед Й. Йордан еще в начале 20-х годов писал:

Советский языковед Г.О. Винокур тоже отметил, что европейская лингвистика находилась в состоянии кризиса, некоторого внутреннего разброда, и он сравнил этот момент с подобным моментом на рубеже XVIII – XIX вв., когда создавалась сравнительная грамматики индоевропейских языков. Бедой нынешнего положения он называл то, что

Необходимость введения новой методики анализа языковых фактов, осмысляемых в плане их системных отношений, как часто говорят, «витала в воздухе», и крупнейшие лингвисты разных стран подошли к этому. Можно назвать ряд имен: И.А. Бодуэн де Куртенэ и Ф.Ф. Фортунатов – в России, Г. Габеленц – в Германии, Ф. де Соссюр – в Швейцарии, а его ученик А. Мейе – во Франции, А. Норейн – в Швеции, У. Уитней, а затем Л. Блумфилд и Э. Сепир – в Америке, но, разумеется, этот список не является исчерпывающим. Судьба их теорий также была различной: одни получили всемирное признание раньше, другие – позже, но в развитии науки своих стран все они сыграли выдающуюся роль.

Поскольку задачей лингвистов является философское осмысление разных направлений в истории языкознания, то очень важна оценка научного вклада Ф. де Соссюра, оказавшего большое влияние не только на западноевропейскую лингвистику, но и философию. Воздействие идей Соссюра справедливо оценил А.С. Чикобава, сказав:

В философском аспекте главными в науке о языке являются проблемы лингвистического знака и структуры предложения. В начале XX в. обоснование первой проблемы было развернуто в «Курсе общей лингвистики» Ф. де Соссюра[211], который как лингвист-мыслитель внес совершенно новую философскую ориентацию в теорию языка – раскрытие сущности языка как семиотической системы, однако за пределами его концепции осталась вторая линия исследований – теория структуры законченного высказывания.

В развитии языкознания воздействие теории Соссюра на науку XX в. справедливо связывается с изданным в 1916 г. текстом, который на протяжении почти полувека был единственным источником сведений о концепции швейцарского языковеда, несмотря на то, что содержал ряд противоречивых мест, недосказанных мыслей и неразвернутых гипотез. В настоящее время после обнародования Р. Годелем и Р. Энглером рукописных соссюровских материалов[212] мы уже не можем основываться лишь на каноническом тексте «Курса…», когда ставим перед собой задачу анализа его взглядов. Правда, реконструкция всей теории остается и сейчас гипотетической, коль скоро сам автор ее не завершил, и кажутся справедливыми несколько пессимистические слова Р. Годеля:

Иногда задают вопрос – кем же был де Соссюр – правоверным индоевропеистом, скрупулезно занимавшимся огромным фактическим материалом и сделавшим на его основе выводы, которые являются неоценимым вкладом в компаративистику, или же он был философом языка? Для своих современников Соссюр был прежде всего индоевропеистом, автором «Мемуара о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках», именно таким он предстает перед нами в некрологах, посвященных его памяти[214]. Однако выход в свет «Курса общей лингвистики» заставляет нас посмотреть на него не только как на крупного индоевропеиста, но как на философа языка. Ведь и он сам определил свою задачу именно в этом плане. В письме к А. Мейе еще в 1894 г. он писал:

Слова Соссюра о категориальных характеристиках языка и о его размышлениях над логической классификацией языковых фактов позволяют говорить, что сам он тоже относил поставленную перед собой задачу к философии языка.

Следует подчеркнуть, что к решению философских проблем языка Соссюр пришел от выяснения характерных особенностей онтологии языка. Для нас сейчас не столь существенно то, что эти свойства языка начали раскрываться в работе над индоевропейским материалом и, следовательно, истоки синхронической лингвистики Соссюра следует искать в его индоевропейских штудиях[216]. Для нас важно, что он пришел к необходимости признать системный характер языка, его знаковую природу и поставил проблему ценности (значимости) языковых единиц, т.е. определил наличие реляционных свойств у них. И, наконец, он был первым среди лингвистов, заговорившим об общей теории знаковых систем как об особой науке, которую он назвал семиологией[217].

Роль Ф. де Соссюра в пересмотре традиционных задач философии языка отмечена не только лингвистами, но и философами разных стран и направлений[218], а книги, посвященные Соссюру, выходят в сериях философских работ[219]. Во французском философском журнале «La pensée» («Мысль») также появилась статья «Соображения и заметки в свете одного из прочтений Ф. де Соссюра», автор которой К. Норман ставит кардинальный вопрос – имеем ли мы дело, когда речь идет о данной теории, с эпистемологическим разрывом, в результате которого утверждается новая наука, как было, например, в случае с Галилеем, или же это был только подготовительный этап для такого разрыва, или, наконец, его значение имеет лишь внутренний характер по отношению к данной науке[220]. Эта серия вопросов, подсказанная автору Ж. Кангилемом[221], вполне закономерна. Так, в полувековую годовщину смерти Соссюра К. Леви-Стросс в юбилейном номере «Лозанской газеты», разобрав главные идеи женевского языковеда, патетически заключил: «Вся природа – по Соссюру», на том основании, что передача наследственной информации в клетке подчиняется законам, вскрытым в «Курсе общей лингвистики»[222].

Такие диапазоны оценки соссюровской теории заставляют обратиться к основным проблемам «Курса…» и, оценив их решение (или путь к их решению) с позиций науки о языке, попытаться определить их методологическую и философскую значимость.

Новизна соссюровского подхода заключалась прежде всего в том, что он, разграничив язык и речь, вслед за И.А. Бодуэном де Куртенэ и Н.В. Крушевским, принял положение о системном характере языка и раскрыл его, назвав два типа отношений – ассоциативные и синтагматические – как основу выявления системы. Вместо представления системы в виде некоторого порядка элементов, что было свойственно лингвистике XIX в., начиная с Боппа, было введено требование устанавливать характер отношений между элементами и рассматривать эти связи в качестве основы для обнаружения системы языка. К применению новой методики подошел также и Ф.Ф. Фортунатов, и сам Соссюр еще в своих ранних работах над индоевропейским материалом. Эти занятия способствовали обнаружению особых категориальных характеристик языка и дали возможность определить онтологию этого уникального явления. Ж. Мунэн также отмечает, что хотя в «Мемуаре…» термин «система» используется в старом смысле (т.е. «таблица», «схема» соответствий между этапами развития индоевропейских языков), имплицитно в этой работе присутствует идея отношений единиц[223].

Для соссюровской философии языка установление нового метода анализа было чрезвычайно важным подготовительным этапом, так как позволило раскрыть взаимосвязь и взаимообусловленность членов системы языка и выявить реляционные свойства лингвистических единиц. Метод анализа сам по себе представляет лишь технику обнаружения реляционных свойств, однако проблема восстановления системы древнейшего вокализма и акцентуации невольно подводила к выводу, что характер индоевропейских звуков и грамматических форм не восстанавливается в своих абсолютных свойствах, т.е. в материальном облике. Но этого одного вывода было бы недостаточно, и, как было показано выше, толчок к созданию новой теории пришел извне – от знакомства Соссюра с классическими трудами в области политической экономии.

Под влиянием этих идей у Соссюра сложилось понятие ценности (значимости) лингвистических единиц, которой он уделил главное внимание в своей теории, так как считал, что понятие ценности покрывает в конечном счете понятия и конкретной единицы, и сущности, и реальности, так как в ней заключен самый важный аспект проблемы определения элементов, которыми оперирует лингвистика. Введение в науку о языке проблемы реляционных свойств единиц явилось своеобразной революцией, так как традиционный позитивистский подход ограничивался рассмотрением абсолютных свойств (значений слов, акустических и артикуляционных свойств звуков и т.п.) как конкретных сущностей языка. Соссюр отдавал себе отчет в новизне вводимой им теории и в лекциях указывал, что своеобразие природы языка раскрывается в ответе на два вопроса – 1) о единицах и 2) о тождествах, и отмечал:

Теория ценности лингвистического знака не привлекала сама по себе достаточного внимания в зарубежной научной литературе. В языковедческих трудах в целом после Ш. Балли ценность рассматривалась как виртуальное понятие, соответствующее единицам языка, как членам системы, тогда как значение сопоставлялось с речью. Лишь А. Бюрже показал трудность применения этого понятия к анализу языковых фактов, лежащих за пределами чисто фонологических отношений, в которых ценность наиболее ярко выступает, поскольку значения единиц не затемняют ее. Он взял в качестве примеров грамматические значения суффиксов времен французского глагола и на основе анализа всех форм показал, что ценности эти оппозитивны и дифференциальны и могут быть выражены вследствие этого в виде формул, изображающих наличие (или отсутствие) определенных значений, возникающих в речи (le discours)[225].

Т. Де Мауро интерпретирует понятие ценности в соответствии со своей теорией[226], полагая, что ценности звуков – фонов (phonie) – это означающие, а ценности значений – это означаемые, именно они, отграничивая друг друга, составляют систему языка, которая в диалектическом и трансцендентальном плане отличается от звуковых и значимых реализаций в акте речи. Де Мауро добавляет, что следовательно эта система

абстрактной с точки зрения конкретно воспринимаемого, но конкретной с точки зрения сознания говорящих, которые придерживаются ее, когда говорят. Отметив тут же мысль Соссюра о социальном характере языка как нормы, Де Мауро подчеркивает, что признание сущностей языка, с одной стороны, абстрактными, а с другой (по эффекту) – конкретными, было направлено на преодоление одной из терминологических трудностей соссюровской эпохи и культуры.

По его мнению, в этом Соссюр оставляет на заднем плане кантовскую идеалистическую и позитивистскую философию, для которой абстрактное рассматривалось как негативное (Кант), фальсифицирующее (Гегель). Истоки переоценки абстрактного Де Мауро связывает с открытием роли условных и абстрактных символических сущностей, которое имело место в общей философии (Пирс, Мах, Кассирер, Дьюи, Карнап, а также Марти) и в психологии восприятия, к которой примыкает и Соссюр. Однако поскольку в те времена, по мнению Де Мауро, термин «абстрактный» означал скорее «маргинальный», «нереальный», «ошибочный», Соссюр был вынужден заявить, что сущности языка «ни в коей мере не абстрактны»[228], а для обозначения неконкретного избрать термины «духовный» (spirituel), или «психический»[229].

Разбирая далее идею ценности в сопоставлении с идеей произвольности и исходя из своей концепции о примате произвольности в структуре соссюровской концепции, Де Мауро обращает внимание на слова Соссюра, приводимые из рукописи Р. Энглером:

По нашему мнению, это, однако, раздваивает проблему ценности, потому что становится неясным, как же устанавливаются ценности: по отношению двух сторон знака друг к другу или по отношению каждой из сторон знака к соответствующим сторонам других знаков, т.е. на основании синтагматических и ассоциативных связей[231]. Этот ракурс соссюровской постановки проблемы совсем не затрагивается у Де Мауро, а именно он является весьма важным, так как связан с методикой вычленения конкретных единиц и на ее основе установления абстрактных сущностей.

К. Норман в своей работе полагает, что понятие ценности является фундаментальным, поскольку на его фоне яснее выявляется критика традиционных представлений и при помощи него можно ответить на те вопросы, которые до этого оставались открытыми. В этой статье также отстаивается мысль о равновесии в системе, которое и создает ценности ее членов.

Разобрав подробно все возможности прочтения соссюровских идей в «Курсе…» и отметив противоречивые места, К. Норман приходит к выводу, что все теоретические утверждения Соссюра служат

Этот принцип, по мнению автора статьи, шел вразрез со здравым смыслом говорящих и с распространенными тогда идеями грамматистов, обращавшихся лишь к тому, что очевидно. Таким образом,

– заключает К. Норман.

Категория различия действительно настолько захватила Соссюра, что интерес к абсолютным свойствам единиц языка отошел на второй план. Все знают слова Соссюра о том, что

Обнаружив важность реляционных свойств лингвистических единиц, Соссюр сосредоточил на них все свое внимание и с некоторой осторожностью сделал весьма важный философский вывод:

Это рассуждение в каноническом тексте «Курса…» приобрело резко сформулированный вид:

Правда, тут же включено смягчающее рассуждение:

Эта своеобразная уступка была сделана потому, что для Соссюра, открывшего реляционные свойства лингвистических единиц, язык в сути своей раскрывался прежде всего как система, состоящая из элементов, между которыми устанавливаются отношения, порождающие ценности этих членов; ведь он сам говорил, что система языка основывается на противопоставлении его конкретных единиц. Уместно заметить, что совершенно прав был Р. Годель, указав, что понятие члена (terme) системы является одним из ключевых слов соссюровской лингвистики, но многие комментаторы Соссюра не обратили на это достаточного внимания[237]. Более того, Годель, проанализировав ряд источников, высказал предположение, что для пояснения понятия ценности можно воспользоваться равенством[238].

Оно, однако, позволяет провести аналогию между ценностью и означаемым и дает повод рассмотреть их как две стороны одного явления – содержания знака, рассмотренного с разных точек зрения.

В свете такого решения, которое было более подробно развернуто Р. Годелем в статье «От теории знака к членам системы»[239], написана статья Р. Амакера «О понятии ценности (значимости)», в которой автор также определяет ценность как означаемое, рассмотренное с точки зрения системы. В связи с этим Амакер выдвигает две гипотезы, одну из которых он называет теоретической, а вторую – интерпретирующей. Согласно первой следует рассматривать означаемое как сложное явление, состоящее из комплекса ценностей; согласно второй – в теории Соссюра следует различать семиологический уровень отражения и собственно языковой уровень; первый объясняет ценность через отношение двух сторон знака друг к другу, а также возможность разделения субстанции содержания синонимами, переход на второй уровень связан с обращением к принципу произвольности, а следовательно, к языковой мотивированности знаков, т.е. их грамматическому разделению на основе действия ассоциативно-синтагматического механизма. Эти соображения позволили Амакеру выделить два типа ценности: лексическую – на семиологическом уровне и грамматическую – на языковом уровне, и провести их анализ. Автор заключает, что

Выводы Р. Годеля, А. Бюрже и Р. Амакера, которые отождествляют ценность и означаемое, были бы верны, если бы Соссюр не привлек, помимо концептуальной ценности, также и ценность материальную, т.е. фонологическую. Кроме того, в рассмотренных работах не проводится различия абсолютных и реляционных свойств единиц языка, а именно в этом заключен пафос соссюровского подхода, воспринятый из работ по политической экономии. Лингвистике конца XIX – начала XX в. подход к явлениям языка в этом аспекте был совершенно чужд.

Заметим, что четкое противопоставление абсолютных и реляционных свойств вещей было сформулировано в марксистской философии, и не удивительно, что в стихийной соссюровской диалектике мы не находим строгих формулировок, а – лишь разнообразные попытки подойти к проблеме.

Как было отмечено выше, еще Э. Бюиссенс возвел истоки синхронической лингвистики Соссюра к его занятиям сравнительной грамматикой индоевропейских языков и в этом заключается, по его мнению, один из соссюровских парадоксов[241]. Э. Бюиссенс называет гениальным нововведением Ф. де Соссюра то, что в своем «Мемуаре…» он определил гласные по тем отношениям, которые позволяют идентифицировать их, независимо от звуковой субстанции[242]. К этому правильному замечанию Э. Бюиссенса следует добавить, что уже в первом курсе лекций по общей лингвистике в Женеве в 1907 г. Соссюр изложил свое знаменитое определение ценности опять-таки в связи с рассуждениями о цели и точности реконструкции форм и восстановления фактов. Он указал, что надо

Кроме того, в текстах записей лекций Соссюра гораздо больше места, чем в каноническом «Курсе…», уделено разъяснению того, что система ценностей, т.е. семиологическая система – это прежде всего социальная система, состоящая из членов разного рода (суффиксы и т.п.), в числе которых слово выступает как наиболее сложная из единиц[244].

Соссюр отмечал, что ценность с трудом устанавливается и в других науках, например в экономике, потому что она определяется извне, т.е. коллективом. Там же он говорил:

В том же тексте записи содержится в скобках весьма интересное замечание:

Это замечание показывает, что Соссюр подходил к двоякому пониманию ценности. Однако он испытывал большие трудности при определении этого явления. В одной из личных заметок самого Соссюра упомянуты два свойства ценности и указано, что она

(второе свойство в этой записи не раскрыто, словно автор оставил место для более точной формулировки).

В этой же заметке содержится дальнейшее развитие мысли и включены схемы, иллюстрирующие понятие ценности, к сожалению, не вошедшие в текст книги:

Это говорит о том, что ценность в системе определяется прежде всего по означающему и лишь затем проверяется по означаемому.

Соссюр придавал ценности огромное значение, он считал, что это понятие покрывает в конечном счете понятия и конкретной единицы, и сущности, и реальности; в проблеме ценности выражается, по его мнению, наиболее существенный аспект проблемы определения элементов, которыми оперирует лингвистика.

Сопоставление отдельных высказываний, включенных издателями в текст книги, позволяет говорить о двояком толковании Соссюром термина «ценность»:

1 – как результата соотношений с другими членами системы, и

2 – как результата соотношения двух сторон лингвистического знака.

Однако вновь опубликованные материалы дают возможность уточнить это не совсем ясное место. Объясняя понятие ценности, Соссюр подчеркивал, что

Конечно, Соссюр понимал сложность вводимого им новшества, когда отмечал, что

Сам Соссюр, как указывает Р. Годель, рассматривал проблему ценности после теории ассоциативных и синтагматических отношений, а издатели (Ш. Балли, А. Сеше) сделали из нее введение в изучение системы и механизма языка[249]. Когда Соссюр рассматривал два аспекта ценности – концептуальный и материальный, – он по существу имел в виду лишь толкование ценности, устанавливаемой по соотношению с другими членами системы, и этот подход превалирует во всей его работе. Именно это толкование выделяет концепцию Ф. де Соссюра среди прочих теорий его времени, оно определило жизненность соссюровской концепции и ее влияние на последующее развитие науки о языке.

Тем не менее определение места ценности в структуре лингвистического знака чрезвычайно важно, так как надлежит решить вопрос, является ли ценность чем-то внешним по отношению к знаку или, как и значение, она входит в его состав, представляет собой неотъемлемую черту его, без которой немыслимо его существование.

Предложение ввести ценность в состав знака было сделано еще Э. Бюиссенсом при обсуждении проблемы произвольности и возможности обращаться к действительности, определяя означаемое. Бюиссенс высказал мысль о том, что помимо ценности следует определить еще одно понятие, а именно то, что в означаемом составляет связь сознания с действительностью и что Соссюр называл «значением» (signification). Однако Бюиссенс использовал данный термин лишь по отношению к значению фразы в целом, а для значения слова как знака предлагал использовать новый тремин «десигнант» (désignant).

Бюиссенс отмечал, что до Соссюра ученые интересовались лишь десигнантом, в котором растворялась ценность, и все это называли «смыслом» (sens) или «значением» (signification). После Соссюра упор был перенесен на ценность и у структуралистов возникла тенденция растворить в ней десигнант.

Соглашаясь с тем, что ценность составляет неотъемлемую черту знака, без которой он не может быть самим собой, так же как и без значения, мы подчеркиваем, что именно она представляет реляционные свойства знака. Эти реляционные свойства проистекают от наличия прочих членов в системе и, основываясь на абсолютных свойствах, предстают перед нами в виде дифференциальных признаков единиц языка. В наиболее «чистом» виде это свойство выступает у фонологических единиц (ср. бар – пар и бар – вар, где в качестве дифференциальных признаков выступают разные свойства звуков), поэтому неудивительно, что Соссюр обнаружил его, занимаясь реконструкцией индоевропейских звуков. Но то, что при этом он опирался на данные морфологии, заставило его задуматься над природой обнаруженного им явления, сущность которого ему удалось определить, обратившись к политической экономии.

Кроме этого, неясность и противоречивость отдельных высказываний Соссюра объясняется тем, что в то время еще не была определена иерархия уровней языковой системы, а при их сопоставлении оказывается, что отдельные его выражения могут быть отнесены к свойствам единиц разных уровней.

Критические замечания к теории Соссюра можно развертывать на фоне некоторой модели или схемы построения языковых единиц, в которой развернуто соотношение частей единиц разных уровней[251].

Следует оговорить, что мы исходим из двусторонней природы лингвистического знака. Однако мы прибегаем к схеме, к модели построения знака, как к приему его познания.

До настоящего времени остается открытым вопрос о включении материальной стороны в состав знака. Мы полагаем, что материальную форму нельзя исключить из состава знака, так как благодаря ей осуществляется коммуникация; вместе с этим отражение в сознании материальной формы знака также должно быть включено в его состав; их единство образует вместе с материальной формой означающее, или план выражения.

План выражения, таким образом, представлен нами в виде единства двух частей: материальной, т.е. звуковой (или транспонированной в любую другую материю), и идеальной, т.е. отпечатка (образа) материальной стороны в сознании. Благодаря звуковой стороне член системы языка как знак вводится в речь и этим обеспечивается его функционирование, которое, однако, не мыслимо без внутреннего содержания, так как определяется им.

План содержания, или означаемое, в свою очередь, представляется в виде двух частей: значения и ценности. Значение соотносится с областью мышления через смысл, который определяется нами как связь понятий, тогда как ценность устанавливается по месту знака в системе, т.е. по его отношениям с другими знаками, и представляет его реляционные свойства. Значение и ценность, входя в структуру знака, взаимодействуют и взаимно определяют друг друга.

Структура знака может быть представлена в виде схемы (рис. 1).

В приведенной схеме[252] M, M¹ и S представляют собой абсолютные свойства знака, а V является его реляционным свойством.

Материальная форма, ее отпечаток в сознании, значение и ценность – это необходимые компоненты знака, которые в свою очередь могут быть подразделены на составные части. Так, звуки разлагаются на акустические и артикуляторные свойства; значение тоже неоднородно: лексическое значение подразделяется на номинативное, экспрессивно-стилистическое, фразеологическое и т.п. (мы уже не говорим о семантических признаках – семах).

Предлагаемая модель дает лишь принципиальное решение структуры лингвистического знака и демонстрирует место ценности и ее соотношение со значением.

Единицы разных уровней языковой системы различны не только с точки зрения их функциональных свойств, но и по семиологическим характеристикам. Причем знаковый характер единиц основных уровней – фонологического, морфологического, лексического и синтаксического – зависит от структуры содержательной стороны данных единиц. Соотношение ценности и значения, т.е. компонентов плана содержания, различно у единиц разных уровней, а оно-то и определяет знаковость каждого разряда единиц.

На фонологическом уровне центральная единица – фонема – представляет собой одностороннюю единицу и вследствие этого не является знаком. Это положение достаточно тривиально и, пожалуй, лишь немногие лингвисты определяют фонему как знак. Тем не менее, будучи односторонней единицей, фонема определенным образом связана с содержательной стороной высказываний, ибо установление фонем в языке, выделение и отграничение фонем в потоке речи основывается на использовании их в значимых единицах – морфемах, словах, словосочетаниях и т.п. Ценность каждой единицы устанавливается через фонологические оппозиции, выявляющие отношения фонем в пределах системы.

На фонологическом уровне ценность единиц является ведущим свойством, составляющим внутреннюю сторону этой единицы. Значение же оказывается в очень своеобразном положении, оно существует как бы на «заднем плане», оно имплицировано в ценности, но вместе с тем нельзя сказать, что оно отсутствует совершенно, так как именно ориентация на него определяет существование фонемы. Нельзя также сказать, что ценность и значение совпадают на этом уровне единиц, ибо значения как такового нет во внутренней стороне фонемы. Отсутствие значения, присущего каждой фонеме, дает право не считать фонему знаком и позволяет рассматривать ее как явление, служащее лишь в качестве опоры для выявления значения у единиц более высоких уровней, т.е. фонемы выступают в виде своеобразного строительного материала, из которого конструируются значимые единицы. Соотношение ценности и значения на фонологическом уровне можно представить в виде схемы (рис. 2).

Фонологический уровень – это материальная основа всей системы языка, а акустические и артикуляторные свойства звуков выступают как дифференциальные признаки фонем. Звуки же при их функционировании в речи – это и есть не что иное, как фонемы (или их экспоненты) в гносеологическом понимании. Отображение звуков в сознании, их ценность и способность служить опорой для значения, т.е. для выражения смысла – все эти явления вместе рассматриваются нами как звено, служащее для переключения материального в идеальное, потому что последнее не существует и не может сушествовать в отрыве от первого, представляя собой не что иное, как преобразование материального в нашем сознании.

То обстоятельство, что ценность фонем выступает на первом плане, а значение лишь имплицитно, т.е. скрыто присутствует в них, дало возможность Ф. де Соссюру сказать, что материальные элементы языка – звуки – определяются не свойственными им положительными качествами, а исключительно тем, что не смешиваются с другими.

Выше указывалось, что к такому определению Соссюр пришел, работая над реконструкцией праязыковых состояний, для которых точность воспроизведения звуков фактически не существовала. Стремление показать новый ракурс рассмотрения лингвистических объектов отодвинуло на второй план материальную основу их существования, наличие которой не вызывало у Соссюра ни малейшего сомнения[254].

Если учитывать разнородный характер единиц языка, вывод Соссюра, что

может быть применен без оговорок лишь к фонологическому уровню, на котором ценность выступает в качестве единственного представителя внутренней стороны, поскольку значение имплицировано в ней. Специфика ценности единиц фонологического уровня, познанная Соссюром, спровоцировала появление еще одной его крылатой фразы о том, что в языке нет ничего, кроме различий.

При переходе к более высоким уровням языковой системы проблема ценности осложняется, так как в двусторонних единицах соотношение ценности и значения выступает иначе, чем на фонологическом уровне.

Основной единицей морфологического уровня является морфема, первая двусторонняя единица, анализу которой посвящено огромное количество работ.

Для морфем может быть представлена структурная схема (рис. 3).

Функциональное деление морфем на словообразующие и формообразующие не может не учитываться при выяснении того, как же соотносятся в морфеме ценность и значение, которые вместе представлены в плане содержания этой единицы.

В наиболее общем виде можно сказать, что в схеме морфемы значение и ценность сосуществуют, хотя это сосуществование может принимать характер преобладания одной из частей. Корневые и словообразовательные морфемы представляют собой разряд, у которого значение выступает в полной мере и этим достигается приближение этого разряда к единицам лексического уровня, показанным на схеме 1. Действительно, наличие денотативного значения у корней и словообразующих аффиксов является признаком, сближающим эти элементы со словом, однако не приходится забывать, что значение корней существует не столько у каждого отдельного корня, сколько у всего гнезда слов и определяется лишь в его пределах, представляя собой максимальное отвлечение от отдельных слов, значение которых устанавливается в связи с отражением в сознании предметов действительности. У формообразующих морфем ценность доминирует над значением, что показано на схеме 3 включением значения в ценность. Грамматическое значение, вместе с тем, не совпадает с ценностью, хотя несомненно, что они связаны, так как лишь из противопоставления словоформ мы заключаем о наличии у них грамматического значения и, далее, выдвигаем представление о грамматической категории, этим выходя к проблеме соотношения грамматического и логического. Ценность формообразовательных морфем настолько явно выступает на первом плане, что целесообразно их определять как знакоподобные единицы. На основе реляционных свойств морфем данного разряда в языкознании утвердилось понятие нулевых морфем.

Знакоподобный характер морфем выявляется в том, что их значение подчинено ценности, производно от нее.

Рассматривая особенности системы языка, Ф. де Соссюр привлекал для демонстрации своих положений главным образом факты грамматики и, наблюдая соотношение явлений этого рода, он делал порой заключения общего характера, как, например, вывод о том, что знак

так как для знака главным свойством является ценность. Но данное утверждение может касаться лишь уровня морфем, у которых ценность выступает как ведущее свойство. Области морфем касается и высказывание Соссюра о том, что «отличительные свойства единицы сливаются с самой единицей», а затем делается общий вывод о том, что

Данное положение не может касаться уровня слов, оно действенно лишь для морфем, у которых ценность перекрывает значение. Только к области морфем может также относиться замечание Соссюра, сделанное им в одной из лекций, что ценность – это синоним смысла, значения, так как это положение иллюстрируется соотношением множественного числа в немецком и французском языках, с одной стороны, и в санскрите, – с другой. К этому Соссюр добавляет весьма важную мысль, что значение может абстрагироваться от ценности, но не наоборот. Однако это характеризует лишь соотношение между ценностью и значением на лексическом уровне, но не на морфемном.

Уровень слов занимает особое положение в системе языка, так как слово является ее центральной единицей. Слово рассматривается нами как тот элемент в системе, который с полным правом может называться знаком[258], хотя тут же следует подчеркнуть, что оно кардинальным образом отличается от знаков прочих семиотических систем, поскольку значение слова присуще ему и составляет его естественную часть, тогда как в знаки искусственных систем значение привносится извне, создается за их пределами при помощи естественного языка и на его основе.

Для слова, как и для морфемы, ценность прежде всего концептуальна. Но в слове ценность зависит от значения, последнее же создается в процессе номинации. В структуре слова как знака ценность появляется как зависимый элемент, хотя весьма важный, так как вводит слово в лексическую систему языка.

Структура слова в наибольшей степени отвечает идеальной схеме знака (см. рис. 1). Остальные схемы позволяют показать, что понятие ценности не может рассматриваться лишь в применении к значимым единицам языка, а важно для всех уровней системы языка.

Новизна открытия реляционных свойств заставила Соссюра поставить эти свойства на первое место, отдав им основное в характеристике языка. Соссюр определил лингвистическое тождество как тождество ценности, а затем ввел определение:

Соссюр поставил принцип дифференциации на первое место в определении системы языка. Но, отодвинув абсолютные свойства на второе место, он этим сделал шаг в сторону идеализма. Вместе с этим, важность сделанного шага нельзя преуменьшать. Изучение теории отношения стало к середине XX в. главным в лингвистических исследованиях.

В зарубежной философии эта сторона учения Соссюра привлекла значительное внимание. Отмечается, что соссюровский принцип дифференциации может рассматриваться как принцип противоречия в формальной логике познания, а два других ее закона – исключенного третьего и достаточного основания – содержатся в его фразе о том, что в языке есть только различия без положительных членов[260]. Как бы в полемике с этим утверждением высказывается мнение о том, что акцент на дифференциации показывает недостаточность старой логики и позволяет А. Лефевру сблизить Соссюра с Гегелем, так как в учении Соссюра появляется некоторая диалектизация[261], которую отмечает и Т. Де Мауро. Однако принцип дифференциации, по Соссюру, не содержит присущей диалектическому противоречию идеи развития. Проблема противоречия решена Соссюром скорее в формально-логическом, а не в диалектическом плане, хотя нельзя отрицать того, что элементы стихийной диалектики вкраплены в его рассуждения о сущности языка. Проблема противоречия была впервые применена Соссюром к лингвистическому материалу, но получила новый импульс, реализованный в лингвофилософских учениях последующих поколений ученых.

Перед лингвистами-марксистами теперь стоит задача рассмотреть проблему противоречия в свете диалектической логики, поскольку язык представляет собой огромное поле для ряда сложнейших антиномий-проблем[262].

По нашему мнению, Соссюр трактует теорию ценности прежде всего по отношению к двум сторонам знака, взятым в отдельности, так как именно этот ракурс освещает системность языка. На это обращает внимание и С.Д. Кацнельсон, который, оценивая критически идею значимости в целом, пишет, что Соссюр

Критические замечания С.Д. Кацнельсона были вызваны отождествлением соссюровской концептуальной ценности (значимости) с «общим значением», что, видимо, не соответствует идеям автора «Курса…», однако несомненно, что именно эта область является наиболее сложной, так как в теории Соссюра осталось неразъясненным соотношение ценности и значения. В одной из лекций было сказано:

а Ш. Балли даже заметил, что

Сложность проблемы концептуальной ценности объясняется тем, что она связана с проблемой значения и подводит к философскому вопросу соотношения материального и идеального[266].

Соссюра также привлекала проблема соотношения идеального и материального опять-таки с точки зрения лингвистической природы знака. В своих лекциях он разъяснял структуру знака в виде схемы[267]: (рис. 4).

В этой схеме было специально отмечено, что надо понимать «материальное» – в смысле «чувственное», т.е. получаемое при помощи органов чувств, как абстракцию от конкретно-чувственного. Нетрудно заметить, что в каноническом тексте это философское противопоставление снято и остается неясным, почему в дальнейшем, разъясняя соотношение языка и мышления, Соссюр настаивает на том, что не происходит ни спиритуализации звуков, ни материализации идей[268]. Издатели ввели в текст и фразу о параллелизме между звуковым и психическим, хотя ни в одной из записей этого нет, и нет, следовательно, оснований говорить, что Соссюр следовал теории психо-физического параллелизма[269].

В личных заметках о философском подходе к языку Соссюр полемизировал с теми, кто отстаивает первичность объекта и вторичность имени. Он отмечает, что философы, рассуждая о языке, упускают из виду то, что язык состоит не из одних имен, а случаи, когда лингвистическому знаку соответствует единичный объект, типа «лошадь», «огонь», «солнце», являются чрезвычайно редкими; в таком рассуждении, замечает Соссюр, таится подход к языку как номенклатуре. По его мнению правильной является обратная схема, начинающаяся с имен, т.е. имена позволяют человеку определять объекты и расчленять окружающую действительность. В этом рассуждении Соссюра чувствуется влияние Кондильяка и предваряется гипотеза лингвистической относительности Сэпира – Уорфа[270]. В другом месте Соссюр, возражая против сравнения языка с вуалью, которая набрасывается на мир, говорит, что

В этом сравнении содержится признание того, что предметы существуют независимо от языка, но именно через него познаются их особенности.

Следует указать, что в лекциях Соссюр не выделял особого раздела – «Язык как мысль, организованная в звучащей материи» и нигде не употреблял такой формулировки, введенной издателями, а весь материал, собранный в этом параграфе, служил ему для введения концептуальной ценности[272]. Рассуждения о связи языка и мышления были разбросаны по всем разделам курса, так как Соссюр стремился раскрыть лингвистическую сторону этой проблемы, понимая, что лишь этот путь доступен для исследования.

Поскольку Соссюра интересовал лингвистический аспект проблемы соотношения языка и мышления, он подходил к нему с разных сторон в своей теории лингвистического знака. Древний спор о вещи и имени он изложил через принцип произвольности знака. Он толковал этот принцип как произвольность связи означающего и означаемого, однако иллюстрация примерами этого принципа подсказывает мысль о том, что произвольность лежит и в основе знака в целом, в его соотношении с обозначаемой вещью. Именно это и породило многочисленные упреки Соссюру в ходе дискуссии 1939 г. и в дальнейшем[273].

Соссюр стремился постичь лингвистический аспект проблемы и, отодвинув в сторону вещь и понятие, звук и акустический образ, он подчеркнул, что связь между означающим и означаемым обусловливается не только наличием этих двух компонентов, но и тем, чтó есть в языковой системе вокруг них. В тексте книги сказано:

Философская ориентация этого рассуждения направлена против позитивистского атомизма и тяготеет к устремлениям гештальт-психологии, начало формирования которой относят к 90-м годам XIX в. Неудивительно, что это требование, совпавшее с феноменологией Э. Гуссерля, было впоследствии подхвачено Л. Ельмслевом.

В центре интересов Соссюра была лингвистическая природа явления, что следует также из замены двух особенностей знака, произвольности и условности (которые были определены еще в дососсюровской науке), на одну, ибо условность как раз предполагает связь имени с вещью. Условность находится за пределами языковых фактов и является внешним свойством слова, т.е. она иррелевантна для его внутренней природы, произвольность же – это внутреннее свойство знака, как связь его двух сторон. Мы полагаем, что именно поэтому Соссюр заменил эти два свойства одним и вместо произвольности и условности знака в «Курсе…» говорится лишь о первой.

Произвольность трактуется Соссюром прежде всего как немотивированность, т.е. отсутствие естественной связи между означающим и означаемым. Он рассматривал произвольность как принцип, реализующий основные семиотические свойства языка[275], но с другой стороны, по его мнению, именно произвольность резко отличает язык от прочих социальных явлений, так как с нею связана проблема «изменчивости и неизменчивости знака»[276]. В противовес законам принуждения (Э. Дюркгейм) и законам подражания (Г. Тард), которые, по мнению французских социологов, определяют социальный факт, Соссюр выдвигает закон традиции, господствующий в языке как социальном явлении. С другой стороны, отличие языка от прочих социальных явлений, связанное с принципом произвольности, заключено в характере развития единиц языка, так как обе стороны лингвистического знака могут изменяться независимо одна от другой. Это положение было для Соссюра весьма важным для обоснования внутренней двойственности лингвистики. Говоря об этом, он с сожалением писал:

В своем предисловии в «Курсу…» Соссюра Т. Де Мауро подчеркивает, что

поскольку она, являясь основой организации (правда, в разной степени) любой семиотической системы, определяет оппозитивный характер сущностей как означаемого, так и означающего. По мнению Де Мауро, оппозитивность вместе с линейностью выступают в качестве двойной основы того, что Соссюр называл равновесием языка, и в этом плане язык состоит из мельчайших сегментов означающего и означаемого и основних схем их возможных комбинаций, т.е.

К этому Де Мауро добавляет возможность производства новых знаков на основе аналогии как созидательной силы языка. Из произвольности он выводит два важных свойства языка, отмеченных Соссюром, – изменчивость во времени и социальный характер:

Таким образом, понятие произвольности было положено в основу толкования и синхронии с диахронией. Де Мауро подчеркивает, что соссюровская концепция языка как синхронической системы не только не отрицает, но, наоборот, наиболее строгим образом подкрепляет диахронические исследования.

Де Мауро ставит произвольность в центр универсальных свойств всех языков; отдельные же языки он рассматривает как в плане означающего, так и означаемого, с точки зрения случайного характера их природы и значимости их устройства, детерминированного человеческим обществом на протяжении их развития во времени и пространстве. Именно так, по мнению Де Мауро, Соссюр подходил к языку и определял его как историческое явление, не потому, что он развивается, а потому, что мотивированность в языке носит случайный характер, детерминированный по месту и времени. Произвольность, по мнению Де Мауро, это свойство, в котором то, что унаследовано человеком в биологическом плане, благодаря социальной и временной случайности, стыкуется с исторической случайностью:

– заключает он. В непонимании этих проблем, выдвинутых в «Курсе…», Де Мауро видит причину того, что эта книга, которую так часто цитируют, в сущности осталась в своеобразной изоляции, а ее критики на протяжении полувека вместо того, чтобы анализировать концепцию в целом,

В помещенных после канонического текста комментариях к «Курсу…» Де Мауро еще несколько раз обращается к проблеме произвольности. Например, он связывает ее с проблемой идентификации единиц на основе их ценности (valuer):

– пишет он и считает, что эти ценности произвольны как с точки зрения фонико-акустической, так и логико-психологической, и, определяя друг друга, составляют систему. Де Мауро вводит свое толкование соссюровской концепции языка как формы, которая четко трансформирует в определенные фигуры весь фонико-акустический и логико-психологический материал.

Формальные характеристики языка синхроничны, но являются продуктом развития во времени, поэтому

К этим рассуждениям Де Мауро присоединяет оговорку:

В связи с этим Де Мауро полагает, что книга Соссюра

Де Мауро отмечает, что в противоположность этому издатели, основываясь на записи беседы Соссюра с Ридлингером о примате разграничения языка и речи, поместили его в начало книги без каких-либо оговорок или разъяснений, и именно из-за этого многое осталось неясным, в частности вопрос о примате принципа произвольности, а прочие положения «повисли в воздухе», как критически заметил К. Рогер[286]. Де Мауро, более того, считает, что решение издателей нарушило внутреннюю логическую стройность изложения идей Соссюра и текст «Вульгаты» (так Де Мауро именует канонический текст «Курса») представил мысль женевского теоретика разорванной на куски, которые были размещены по разным частям книги. Де Мауро полагает, что произвольность является тем принципом, который лежит в основе всей теории Соссюра, однако нам представляется, что в центр следует ставить идею ценности, так как она ранее не ставилась ни в лингвистике, ни в философии, а идея произвольности знака ведет свое начало от античного спора «fusei» и «thesei»[287]. Новым в науке было и введение второго принципа языкового знака. Этот принцип – линейность означающего – занимает в «Курсе…» меньше места, чем первый, но Соссюр придавал ему очень большое значение и отмечал, что на этот принцип обращали меньше внимания, имея, по-видимому, в виду то, что первым принципом занимались философы.

Одним из важных следствий принципа линейности является наличие в языке синтагматических отношений, которые показывают зависимость языка от речи. Речевые характеристики – развертывание звуковой цепи и законы расположения единиц – оказываются возведенными Соссюром в систему языка, но четкость противопоставления языка и речи оказывается смазанной. Линейность выявляется как черта, присущая не самому знаку, а сочетаемости знаков, последовательности их расположения, причем Соссюр рассматривал не только расположение слов, но и аффиксов. На лекциях он поднимал вопрос: почему порядок их следования строго определен, и отвечал, что причиной этого является линейность слова:

И далее:

Вторым важным следствием этого принципа Соссюр считал возможность отграничения единиц, что в свою очередь непосредственно связано с методами анализа языка. Р. Годель отмечает, что отграничение единиц, по Соссюру, основывается на означаемом, а принцип анализа целиком связан с линейностью означающего[289].

Р. Энглер, разбирая второй принцип лингвистического знака, отметил, что линейность также является семиотическим свойством, поскольку синтагматические отношения в такой же мере сохраняются в памяти и психике, как и ассоциативные[290].

Несмотря на то, что Соссюр придавал этому принципу большое значение, он также весьма спорен, так как характеризует не знак сам по себе, а возможность следования знаков, т.е. их сочетаемость, которая не во всех случаях относится к языку, а представляет собой важнейшую характеристику речи.

Соссюр подчеркивал, что синтагматические отношения важны, так как с них начинается анализ языковых фактов. Следовательно, второй принцип лингвистического знака и синтагматические отношения служат связующим звеном при переходе от речи к языку и обратно[291].

Этим подводится база для решения философского вопроса о сущности предмета науки о языке.

Соссюр был лингвистом-философом, и он не случайно ввел противопоставление языка и речи, назвав его первым перекрестком на исследовательском пути ученого. Он подошел к философскому определению языка и речи как абстрактного и конкретного, но диалектика восхождения от абстрактного к конкретному осталась за пределами метафизического подхода, который характеризует его теорию. За пределами взглядов Соссюра осталась также возможность решить соотношение языка и речи на основе диалектики общего и частного.

Поставив проблему соотношения языка и речи в качестве основы для определения языка как системы чистых ценностей, Соссюр ввел лингвистический подход к ряду философских проблем, точнее очертил часть проблем философии языка. Подход Соссюра был прогрессивен в свое время, но философские корни его концепции были весьма нечеткими, из-за чего многие поставленные им проблемы оказались полны парадоксальных, а порой и противоречивых решений.

Такая противоречивость привела к тому, что, с одной стороны, ряд его положений прочно вошел в арсенал современной науки о языке и принимается языковедами, стоящими на позициях диалектического материализма, например, противопоставление языка и речи, синхронии и диахронии, правда, при учете их взаимосвязи, а некоторые положения вызывают широкую полемику, например, теория двустороннего характера языкового знака и его произвольность, вычленение объекта семиологии, допустимость операциональных определений и др. С другой стороны, нечеткость философской базы, корнями своими уходящей в идеализм, привела к тому, что к соссюровской концепции обращаются и экзистенциалист М. Мерло-Понти[292] – приверженец феноменологического метода, и этнолог и социолог К. Леви-Стросс, чья точка зрения на анализ социальных институтов расходится с позицией исторического материализма, и литературный критик Р. Барт, пытавшийся создать надыдеологическую литературную науку. Эти далеко не исчерпывающие примеры показывают, что воздействие идей Соссюра ощутимо далеко за пределами лингвистики, но эта тема требует особого разбора с позиций марксистской философии и выходит за рамки данной работы.