ГАЙДЗИН: Траектория срыва

Глава 2. Мертвые души

Ад пахнет не серой. Ад пахнет трансмиссионным маслом, прокисшим рисом и средством от комаров.

Моё утро начиналось в пять. Не по будильнику — его заменял грохот на первом этаже. Кеничи уже был на ногах, швырял железки и орал на кого-то по телефону.

Я сползал с тонкого матраса, чувствуя, как ноет каждая мышца. Спина горела, пальцы не разгибались. Прошла неделя, а мне казалось, что я здесь вечность.

Завтрак был всегда одинаковым: миска клейкого риса, кусок жареной рыбы и зеленый чай, по вкусу напоминающий воду из лужи. Мы ели молча. Кеничи читал газету, я смотрел в стену.

— Сегодня разбираешь «Хайс», — буркнул дядя, не отрываясь от новостей про курс йены. — Снять генератор, стартер и компрессор кондиционера. Проводку не резать, а отстегивать. Если увижу хоть один перекушенный провод — останешься без ужина.

— Понял.

Я вышел во двор. Жара уже набирала обороты. Воздух дрожал над кучами металла. Местные цикады стрекотали с такой громкостью, будто пытались перекричать работающий двигатель.

Передо мной стоял белый микроавтобус Toyota Hiace, смятый спереди так, будто он пытался протаранить товарный поезд. Моя задача — выпотрошить его.

Я надел перчатки, которые уже пропитались мазутом насквозь, и взял ящик с инструментами.

Работа была тупой и медитативной. Открутить, снять, протереть, положить на полку. Снова и снова. Мой мир сузился до размера гайки на 12.

В Питере я был «тюнером». Мы ставили готовые киты, настраивали «мозги», варили выхлоп. Это было творчество. Здесь я был стервятником. Я обдирал трупы машин, чтобы их органы пошли кому-то другому.

К полудню я был мокрым насквозь. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью на лице.

Кеничи проходил мимо, опираясь на трость. Он остановился, наблюдая, как я мучаюсь с прикипевшим болтом генератора. Я навалился всем весом на ключ, рискуя сорвать грани.

— Ты держишь ключ как ложку, — заметил он.

Я замер, тяжело дыша.

— Он прикипел.

— Не применяй силу там, где нужен ум, — Кеничи подошел, взял баллончик с проникающей смазкой, пшикнул на болт, подождал три секунды, а потом легонько ударил молотком по головке болта. — Вибрация разрушает ржавчину. Крути.

Я попробовал. Болт поддался легко, как по маслу.

Дядя хмыкнул и пошел дальше. Это был первый урок, который он мне дал. И, кажется, единственный способ общения, который он признавал.

Во время перерыва, когда солнце палило так, что касаться металла было опасно, я уходил в самую дальнюю часть разборки. Кеничи называл этот сектор «Тупик». Туда свозили то, что уже нельзя продать, но жалко (или дорого) утилизировать.

Я бродил между рядами, как по музею.

Вот стоит Nissan 300ZX, широкий, распластанный по земле, но без двигателя и коробки. Вот Honda NSX — точнее, то, что от неё осталось после пожара.

И тут я увидел её.

Она стояла в самом углу, под навесом, который почти обвалился под тяжестью вьюна. Брезент, накрывавший кузов, давно истлел и превратился в лохмотья.

Я подошел ближе и сдернул остатки ткани. Пыль поднялась столбом, забивая нос.

Mazda RX-7.

Самая красивая японская машина из когда-либо созданных. И самая капризная.

Она была жалкой. Левая фара выбита, передний бампер отсутствовал, открывая вид на погнутый «телевизор» (переднюю панель). Краска, когда-то черная, облезла, обнажив металл.

Но кузов… Кузов был цел. Геометрия не нарушена.

Я с трудом открыл водительскую дверь. Петли заскрипели.

Салон был пуст. Ни сидений, ни обшивки, только голый металл пола и торчащая коса проводки. Кто-то начал строить из неё корч, но бросил.

Я сел на пол, на место водителя. Взялся за руль — старый, потертый, который чудом не сняли мародеры.

Закрыл глаза.

Вдох-выдох.

Я представил, как она едет. Низкий центр тяжести, идеальная развесовка 50 на 50. Она не едет, она танцует.

Я дернул рычаг открытия капота.

Под капотом спал зверь.

Двухсекционный роторный двигатель 13B-REW.

Ротор — это религия. У него нет поршней, которые дергаются вверх-вниз. Внутри него вращаются треугольные роторы, создавая бешеную тягу на высоких оборотах.

Этот мотор был мертв. Патрубки рассохлись, турбины (их должно быть две) лежали рядом в коробке, покрытые слоем окисла.

— Нравится? — раздался голос сзади.

Я вздрогнул и ударился головой об открытый капот.

Кеничи стоял в тени, опираясь на свою вечную трость.

— Это FD, — сказал я, вытирая руки о штаны. — Почему она здесь?

— Потому что ротор — это ошибка инженеров, — Кеничи подошел ближе, брезгливо глядя на двигатель. — Жрет масло, как свинья помои. Греется, как ядерный реактор. Ресурс — 50 тысяч километров, если повезет. Владелец сдался. Сказал, что устал вкладывать в неё деньги.

— Сколько она здесь стоит?

— Три года. Я хотел пустить её под пресс, но… — он замолчал, подбирая слова. — Рука не поднялась. Слишком красивый кузов.

Я посмотрел на дядю. В его глазах на секунду мелькнуло что-то теплое.

— Можно я… попробую? — спросил я осторожно.

— Что?

— Восстановить мотор.

Кеничи рассмеялся. Это был сухой, лающий звук.

— Ты? Восстановить ротор? Ты знаешь, что такое апексы? Знаешь, как выставлять зазоры в сотые доли миллиметра?

— Я научусь. Здесь полно запчастей. Я соберу из мусора.

— У тебя нет времени. Ты работаешь на меня.

— Я буду делать это ночью.

Дядя посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевел взгляд на машину.

— Мусор к мусору, — наконец сказал он. — Делай что хочешь. Но если утром ты будешь клевать носом на работе — я выкину эту машину за забор вместе с тобой.

Вечером того же дня ворота разборки сотряс звук мощного выхлопа.

Это был не привычный тарахтящий грузовик доставщика еды. Это был породистый бас SR20DET.

Я как раз сортировал генераторы у входа, когда во двор, вальяжно переваливаясь через порог, вползла ярко-желтая Nissan Silvia S15. Заниженная, на широких дисках Work, с огромным спойлером. Следом за ней заехал белый Toyota Chaser.

Из «Сильвии» вышли двое.

Водитель — парень лет двадцати пяти, с высветленными волосами, уложенными гелем. На нем была дорогая футболка Supreme и модные кроссовки. Типичный представитель токийской «золотой молодежи», которая играет в гонщиков.

Второй — коренастый, в бейсболке, явно механик или «шестерка».

Кеничи даже не вышел из своей будки. Он ненавидел таких клиентов. Много пафоса, мало денег, вечные торги.

Парни огляделись. Блондин (я про себя назвал его Рю) заметил меня.

— Эй! — крикнул он по-японски, небрежно махнув рукой. — Где хозяин?

— Занят, — ответил я, не прерывая работу. — Что нужно?

Рю подошел ближе, сморщив нос от запаха моего грязного комбинезона.

— Гайдзин? — он усмехнулся, обернувшись к другу. — Смотри, Кеничи завел себе ручную обезьянку.

Друг загоготал.

Я сжал гаечный ключ в руке. Спокойно, Артем. Ты не на Лиговском. Ты никто.

— Что нужно? — повторил я тверже.

— Мне нужна турбина на SR20, — Рю перестал улыбаться. — Моя начала гнать масло. Нужна Garrett T28, стоковая, но живая. Срочно. У нас сегодня… мероприятие.

— Кеничи скажет, что у него нет, — ответил я. — Он не любит искать мелочевку.

Я увидел, как Рю напрягся. Ему нужна была деталь. Сейчас.

— А ты? — он прищурился. — Ты знаешь, где она лежит?

Я знал. Я видел разбитую 180SX в третьем ряду вчера. Мотор там был в смятку, но турбина выглядела целой.

— Знаю.

— Тащи.

— Сначала скажи, зачем она тебе, — я посмотрел ему в глаза. — Где гонки?

Рю удивленно поднял бровь.

— Тебе-то какая разница? Ты здесь мусор сортируешь.

— Я механик. Мне интересно.

Повисла пауза. Рю оценивал меня. Видимо, отчаяние перевесило высокомерие.

— Хаконэ, каждую пятницу, — процедил он. — Старая парковка у дамбы. После полуночи. Но если копы спросят — мы не знакомы.

Я кивнул.

— Жди здесь. Пять минут.

Я побежал в третий ряд. Турбина снималась тяжело, пришлось срезать болты, но я справился. Когда я вынес её, Рю осмотрел крыльчатку, покрутил вал пальцами. Люфта не было.

— Пойдет, — кивнул он. — Сколько?

— Кеничи возьмет с тебя двадцать тысяч йен, — сказал я. — Но я скажу ему, что нашел её в куче лома. Так что отдай деньги ему, а мне… мне ты должен услугу.

— Какую?

— Когда я приеду на Хаконэ… ты не будешь спрашивать, кто я. Ты просто дашь мне проехать.

Рю снова рассмеялся, садясь в свою желтую «Сильвию».

— Ты? Приедешь? На чем, на этом погрузчике? — он газанул, выпуская облако дыма мне в лицо. — Приезжай, гайдзин. Посмеемся.

Они уехали, оставив после себя запах дорогого бензина и ощущение праздника, на который меня не пригласили.

Пока что.

Я посмотрел на свои черные от масла руки. Потом посмотрел в сторону дальнего ангара, где под дырявой крышей стояла мертвая Mazda RX-7.

— Ну что, подруга, — прошептал я. — Пора просыпаться. У нас мало времени.

Этой ночью я почти не спал.

Я снял двигатель с RX-7. Это было похоже на операцию на открытом сердце, только пациент был уже мертв, а хирург работал при свете тусклого фонарика, зажатого в зубах.

Ротор 13B оказался полным сюрпризов. Когда я вскрыл его (раскрутив стяжные болты «сэндвича»), изнутри полилась черная жижа — смесь масла, тосола и ржавчины. Апексы — уплотнители на вершинах роторов — рассыпались в пыль. Стенки статора были в задирах.

— Труп, — констатировал я вслух, вытирая пот со лба.

Но на разборке были еще моторы. В углу склада я нашел блок от старой Cosmo. Он был другим, но статоры могли подойти. Это будет Франкенштейн. Гибрид из разных эпох.

Я работал до четырех утра, пока руки не начали дрожать от усталости.

Утро наступило слишком быстро.

— Артем! — голос Кеничи звучал как приговор.

Я вышел во двор, шатаясь от недосыпа.

Рядом с офисом стоял старый эвакуатор. За рулем сидел Танака-сан — пожилой работник разборки, который почти не говорил, только кивал и улыбался беззубым ртом.

— Поедешь с Танакой, — сказал дядя, протягивая мне путевой лист. — Заберете машину из пригорода. Адрес здесь. Владелец умер, дочь продает хлам. Грузите быстро, не торгуйтесь. Деньги я перевел.

— Что за машина? — спросил я, забираясь в кабину эвакуатора.

— Какая-то старая Corolla. Хлам.

Мы ехали около часа. Пейзаж за окном сменился с промзоны на аккуратный, зеленый пригород. Маленькие домики с черепичными крышами, идеально подстриженные кусты, узкие улочки, где две машины разъезжаются впритирку.

Мы остановились у старого деревянного дома, увитого плющом. Гараж был открыт.

Внутри, в полумраке, стояла она.

Не просто «старая Corolla». Это была Toyota Corolla Levin AE86. Хачироку. Легенда.

Белая, с черными бамперами. Купе.

Она была покрыта слоем пыли толщиной в палец, колеса спущены, но кузов выглядел ровным.

Из дома вышла девушка.

Я замер. Она не вписывалась в этот пейзаж старого дома и пыльного гаража.

Ей было года двадцать четыре. Длинные черные волосы собраны в небрежный хвост, открывая изящную шею. На ней были простые джинсовые шорты и свободная белая футболка, испачканная краской (видимо, делала ремонт).

Но главное — глаза. Большие, умные, чуть грустные.

— Вы от Кеничи-сан? — спросила она. Голос был мягким, мелодичным.

— Да, — ответил я по-японски, спрыгивая с подножки. — Я Артем. Это Танака-сан.

Она слегка поклонилась.

— Я Мику. Машина в гараже. Отец… он очень любил её. Но он умер месяц назад, а я не умею водить механику. И мне нужны деньги на ремонт дома.

Я подошел к машине. Провел рукой по крылу, стирая пыль.

— AE86, — прошептал я. — Грех сдавать такое на разборку.

Мику грустно улыбнулась.

— Я знаю. Отец говорил, что это душа Японии. Но никто не хочет её покупать. Говорят, старая, запчастей нет. Кеничи-сан единственный, кто согласился забрать.

Я открыл капот. Там стоял легендарный 4A-GE. «Твинкам».

— Она на ходу? — спросил я.

— Не знаю. Она стояла здесь пять лет. Отец заболел и больше не ездил.

Танака уже разматывал лебедку эвакуатора. Он был человеком дела: приехал — грузи.

— Подождите, — сказал я Танаке. — Не надо лебедкой. Мы можем повредить бампер. Давайте вытолкаем.

Я посмотрел на Мику.

— Поможешь рулить?

Она кивнула и села за руль.

Мы с Танакой уперлись в багажник. Машина, скрипнув тормозами, неохотно покатилась на солнечный свет.

Когда солнце осветило кузов, я увидел, что под слоем пыли краска в идеальном состоянии. Ни ржавчины, ни вмятин. Это была капсула времени.

— Жаль, — сказал я, цепляя крюки на платформе эвакуатора. — Эту машину нужно в музей или на трек, а не под пресс.

Мику стояла рядом, скрестив руки на груди. Она смотрела на «Короллу» так, будто прощалась с членом семьи.

— Вы разбираетесь в машинах? — спросила она вдруг.

— Немного. В прошлой жизни.

— Вы не похожи на японца, но говорите хорошо.

— Моя мать японка. Я из России.

— Россия… — она задумчиво произнесла это слово. — Это далеко и холодно. Как вы оказались здесь, на свалке?

Вопрос застал меня врасплох. Я посмотрел ей в глаза. В них не было осуждения, только любопытство.

— Совершил ошибку, — честно ответил я. — Большую ошибку. Теперь исправляю.

Танака посигналил. Пора ехать.

Я вытер руки тряпкой.

— Спасибо, Мику-сан.

— Вам спасибо, что были аккуратны с ней, — она достала из кармана что-то маленькое. Это был брелок. Старый, потертый поршень на цепочке. — Это висело на ключах. Возьмите. Может, принесет удачу. Машина уезжает, пусть хоть это останется у того, кто понимает.

Я взял брелок. Металл был теплым от её руки.

— Я постараюсь, чтобы её не распилили сразу, — пообещал я. — Может, кто-то купит целиком.

Мы сели в эвакуатор. Я смотрел в зеркало заднего вида, как Мику стоит у ворот и машет рукой. Маленькая фигурка на фоне старого дома.

Всю обратную дорогу я сжимал в руке брелок-поршень.

Кеничи убьет меня, если я скажу ему не разбирать эту машину. Но я должен попробовать.

Когда мы вернулись на базу, был уже полдень.

Кеничи вышел, осмотрел «Хачироку».

— Кузов живой, — хмыкнул он. — Мотор на запчасти, кузов порежем на четверти. Морда уйдет дорого дрифтерам, они вечно бьются.

— Дядя, — я подошел к нему. — Не режь её.

Кеничи удивленно поднял брови.

— Что?

— Она целая. Это кощунство. Давай я отмою её, попробую завести. Мы продадим её целиком дороже. Как классику.

Кеничи постучал тростью по колесу. Он был бизнесменом.

— Если она не заведется — я потеряю время.

— Дай мне два дня. Я буду заниматься ей в свободное время.

— У тебя нет свободного времени, ты собираешь свой хлам, — напомнил он.

— Я успею. И то, и другое.

Кеничи прищурился.

— Хорошо. Но если через два дня мотор не заурчит — я лично распилю её болгаркой у тебя на глазах. И твою Мазду тоже.

Я выдохнул.

Два дня. Две машины. И одна девушка, образ которой почему-то застрял у меня в голове крепче, чем прикипевшая гайка.