Гёрлхуд

Эпилог: Уборка

Спустя неделю жизнь почти наладилась. Каникулы, которые так и не случились, закончились по календарю, и все по привычке вернулись к рутине и учёбе.

Под конец учебной недели мне уже казалось, что пыль на шкафах никогда не закончится, как и книги, как и полки, как и статуэтки с маленькими фрагментами, едва поддающиеся тряпке. Пятница совсем не радовала приближавшимися выходными. Мы начали с кабинета директрисы, потому что сюда десятки ног нанесли больше всего грязи – её саму заперли в тайной комнате из уважения.

Времлада в силу своего необычайного ума и способностей к управлению временем, когда была сыта, становилась почти-собой и подписывала документы, которые мы ей подсовывали через Лихо – мы его пускали в надежде, что мать совершит невозможное и своего противного сына сожрёт сама.

Сейчас он был у неё, а мы подслушивали, хотя вообще не должны быть здесь ошиваться в доброе, безбедное время. Меня смешило, что училище стояло на пороге зомби-конца, только вот мертвецы, как люди, испытывали голод бесполезно и глупо – считай, в завтрак, обед и ужин. Мяса на всех четверых уходило больше, чем на всех учеников разных мастей – но Мора умудрилась подменить документы для поставщиков так, чтобы запас вырос. Орки-повара были рады директорской щедрости, а потому закрывали глаза на то, как мы умыкали пару ящиков уже со склада, мол, «чем бы молодёжь не тешилась, лишь бы не плакала».

Нас невероятно сплотило то, что мы стали хозяйками трёх плотоядных парней на привязи и одной более-менее контролирующей себя директрисы в немощи. Казалось, что она болела – но вместо магии исцеления ей помогала еда. Кто теперь не может управлять голодом, Времладушка? Но я так ни разу и не осмелилась укорить.

Я присела на той же верхней ступени на приставной лестнице, где недавно стояла, смахивав пыль с верхов шкафов, причудливо отстававших от потолка на пару сантиметров.

– Ну что говорят? – шепнула я, наклонившись чуть вперёд. Лестница грохотнула по полу, но устояла подо мной – но Ряба уже прикрыла какой-то папкой макушку, будто это могло её спасти от удара сверху.

Мора прислонилась спиной к стене недалеко от двери и что-то чёркала в записной книжке карандашом. Ей позволялось бездельничать, потому что заменить директрису ни у кого другого не получилось бы; в стенах этого этажа Мертваго ходила дольше других и больше всех впитала в плане организации училищного строя.

Но у нас подобрался хороший и добросовестный состав: я была старостой кошмаров, Мора – исполнительной заместительницей, Ряба служила совестью, Ужа – наблюдательницей. Аида всё ещё старалась отстраниться, но её так или иначе затягивала во враньё о директрисе. Поэтому, внутри себя я считала её хранительницей тайны – ей ловко удавалось поддерживать искусную ложь.

Даже перед Лихом, который, как обычно, выскакивал из замкнутого в тупик тайника потным и взъерошенным с запашком гниения за собой.

– Какой вздор! – шуршал он несмело, но точно недовольно. – После всего, что вы сделали... как она могла выбрать вас доверенными лицами?

Аида уверенно протянула ему открытую ладонь:

– Вам чем-нибудь помочь? Мы обеспечим училищу всё, что будет нужно.

– Сомневаюсь.

– Не будьте, – Аида махнула головой и вырвала папку подписанных расписаний занятий на новый семестр из завистливых рук. – Извините, что не помогли вам сместить маму с её места. Смерть тут и дня не продержался, да?

– Вы неуправляемые глупцы.

Я открыла рот, но вовремя прикрыла удивление ладонью. Мы с Ужей переглянулись: она стояла у Лиху по случайности ближе остальных – но, хоть и была той ещё стесняшкой, не сделала ни шагу назад. Это лишь подтвердило падение авторитета Минувших ниже некуда.

– Наглая ты девчонка, Ширвани.

– Есть такое, – она кивнула. – Но мы тут все такие. Чем больше нас – тем больше сила.

Аида легко и молча обошла обвинение, почти пританцовывая. Папки упали на стол, от удара перевернулись чернила. Она была пленительно красива, но включала этот свой режим соблазнительницы будто по заказу. В первый свой день Смерть сходу обвинил её в преступных манипуляциях – и был, конечно, прав – но какие мастерские это были ходы! Аида измазала пальцы в сине-фиолетовых чернилах и растёрла их, как осьминожью кровь, на подушечках.

– Лихо, вы же поддержали легенду о том, что я из семьи убийц? То есть знаете, что это ложь?

Он зачем-то кивнул. Дурак! Зачем вступать в диалог с хищницей, которая уже подошла близко и оскалилась? Я улыбнулась – как же она была хороша в этой игре в кошки-мышки. Аида готовилась взять на себя провокацию, чтобы у Лиха не осталось времени на то, чтобы искать в болезни матери подвох.

– Если вы знаете, что я никакая не убийца... почему же вы боитесь меня?

Аида указала испачканными пальцами на его сконфуженное лицо, но я подозревала, что имела ввиду расположение узла страха – может, он был под ухом или в челюсти. Нам лишь предстояло разобраться в этом феномене внутри каждой жалкой или сильной нечисти. Свои узлы мы старались познать и спрятать. Я не боялась Аиду (больше нет), но всё равно инстинктивно прикрыла рукой бедро, оголённое дурацкой юбкой.

– Прекратите сейчас же! И скажите мне, что вы сделали с моей матерью! – Лихо тряхнул задрожавшим кулаком. – Как вы её околдовали?!

Было что-то вечное и прекрасное в том, что даже в мире, переполненном ужасом, завуч пытался плохой поступок обернуть в укор только потому, что он задевал его самого и его семью. Может, добро зря проиграло? Да и проиграло ли вовсе? Люди глупы – я не сомневалась в этом, но и нечисть, то есть мы сами, оказались не умнее. Мы всё также однобоко судили о чувствах и поступках.

– Околдовали, – ловко солгала Аида, будто ничего не отщипывала от себя, не менялась, не перестраивалась ради неправды. – И вас сейчас околдуем!

Она бросилась на Лихо с криком, но успела только перепачканными пальцами мазнуть под носом завучу подлые усы злого диктатора из человеческого прошлого. Мужчина звонко завопил и бросился на выход из кабинета, забыв и о своих угрозах, и о матери в плену.

Сначала мы все захохотали, но затем шум стих и в кабинете остаточно завис отравленный воздух.

– Капец, Аида!

– Какая же ты мощь вообще! – поддерживали её девочки почти хором. Я улыбалась, кивала, но вдруг челюсть что-то сковало, и ком в горле плотно засел под гландами, где-то между ключиц.

Ревность чуть кольнула меня; я в глубине понимала, что Аида рано или поздно станет центром пятиугольника, который я так старательно – мне постоянно это казалось! – строила чуть ли не из последних сил. Ещё в начале сентября смещение с места главной дрянной девчонки всего училища оскорбило меня, но на самом деле я никогда такой и не была. Хотеть стоять в центре и быть сердцевиной – совсем разные вещи.

Аиде удавалось мягко приковывать к себе, но не привязывать. Связи между ней и другими были сплетены из какого-то неизвестного мне материала, будто притащенного из неизвестного будущего – эдакие полимерные прозрачные голографические нити привязи по выбору.

У всех присутствующих была возможность многократно отвернуться и уйти – Аида никого не умоляла о помощи. Когда её предлагали – принимала, но вид был такой, будто и без нас могла бы справиться. Правда, среди хаоса Аида всегда находила мгновение, чтобы признаться в слабостях и поблагодарить. Вот, из чего были её связи – она ткала с другими дружбу, основанную на взаимопомощи, и это сильно контрастировало со злом, в котором мы вынужденно варились на протяжении всей нашей жизни.

И вот теперь Аида знала всё о нас – и о силах, и о слабостях, и даже о том, где в нас прятался страх. Я смогла выдохнуть, но так и не перестроила себя из оцепенения в свойское веселье подруг.

Растерянная слеза упала на пол с большой высоты – тихо и незаметно. Но Аида это увидела сразу же, будто под лестницей расплылась лужа, будто я задела тонкую гитарную струну между ней и мной.

– Ты чего?

Ряба всполошилась, протянула руку сквозь лестницу и, дотянувшись, тронула мою лодыжку, как бы вернув мне ощущение реальности вокруг. Ужа подбежала поскорее, и Мора осталась у стены, но опустила блокнот – но даже её внимание было очень дорогим.

– Извините меня, пожалуйста, – я утёрла щёки, но слёзы выжались ещё и ещё. – Извините, нельзя плакать, нельзя, конечно.

– Почему нельзя? – сочувственно уточнила Ряба. – Ты имеешь право на эмоции...

Право на эмоции, Кошмар какой! Эти эмоции – злость да гнев, больше никаких не разрешали. Я и правда зарыдала, даже завыла, и увидела, что у Рябы глаза тоже налились сочувственными слезами. Я так и не смогла смириться с тем, что по-настоящему полюбила подруг в таком мире, где против нас всех вот-вот поднимут вилы и разведут костры в протест.

– Нам конец? – всхлипнула я. Вся наша доброта сложилась в ужасающе беспросветное будущее. Мы даже директрису пожалели. Да что там её! Даже парней не добили, не облегчили им жизнь. Как же мы после этого нечисть?

– Нет, Плетёна! – решительно произнесла Аида. – Мы немного приберём беспорядок, который сами развели, и больше не дадим себя в обиду.

Она встала на лестницу без боязни, что под обеими нами она рухнет, и прикоснулась пальцем к моей щеке, как бы «пометив» теми же чернилами. А затем нарисовала две линии от глаз к подбородку уже у себя на лице.

– Уборщицы Ужаса навсегда! – вскрикнула Ужа, победно взметнув ладонь.

– Нам нужно придумать название получше, – опять всхлипнула я.

– Все слышали старосту? – Аида шутливо обернулась и через плечо раздала всем по укору. – На следующем собрании у костра на лесополосе будем голосовать за новое название!

Я счастливо улыбнулась, просияв сквозь слёзы. Нечисть вокруг могла строить мир страха бесконечно чёрным и туманным, а училище могло развалиться хоть прямо сейчас из-за болезни прежней директрисы – но мы выстоим. Теперь я была точно уверена в том, что добро спасёт нас всех.

КОНЕЦ ПРИКЛЮЧЕНИЯ