Гёрлхуд

8. Встреча Кошмара

Мне показалось, что я открыла глаза на минуту раньше будильника. Рывком вскочила и села в постели, уставившись на открытую дверь. Соседка по блоку с несуразно огромными бигуди на голове неловко посмотрела мне в глаза – в те, которые на лбу – и испуганно закрыла дверь, наверняка попросту перепутав нашу комнату и общую кладовую. Как это она успела меня разглядеть?..

– Да долбанный ты ужас, – выругалась я и упала обратно на подушки, в объятия синтепона (потому что на перьевых рядом с Рябой спать как-то неловко).

– Уже утро? –Жалобно отозвалась Ряба со своей кровати.

Я глянула в окно и, увидев свет вместо мрака, спохватилась в запутанном одеяле. Кое-как нашла телефон под подушкой, нажала несколько раз по сенсору тач-айди, но экран не отзывался.

– Ряба, сколько времени?

Вместе ответа она лишь сонно протянула мне свой аналоговый будильник-цыплёнок – со стрелками. Я увидела, что одна из них – короткая – указывала на десять, а вторая, подлиннее – на шесть. И пусть это будет шесть десятого или десять шестых – плевать на математику! – хмурое солнце за окном говорило лишь о том, что раннее утро, в которое я должна была проснуться, давно прошло.

Никогда раньше день наступления Кошмара не был солнечным и светлым, или хотя бы не тёмным. Пасмурность, которая окутывала легенду о нём, как будто сгущала краски буквально – обычно лампочки мигали, а мы танцевали, как под светомузыку, радовавшись наступлению тьмы.

– Ладно я проспала, а ты-то почему? – Продолжила ворчать я, натягивая утеплённые колготки, без которых в последних день октября в юбке на улицу не выйти. Я, стоявшая только в белье и колготках, застыла над кожаным коротким куском бордового цвета.

– Ты чего? – Ряба громко и протяжно зевнула, а после почесала глаза, похрустев суставами. – Блин, как спина-то болит...

Я по инерции прислушалась к своему телу и тоже обнаружила, что вся шатаюсь и еле держусь на ногах. Как-то неправильно начался обыкновенно долгожданный и праздничный день, который скорее отнимал силы, а не дарил их.

– Мы опаздываем на встречу с Кошмаро-ом! Встава-ай! – Я шутливо напала на Рябу, повалила к стене и защипала бока, чтобы хорошенько пощекотать. Она захохотала, но не осталась в долгу, и крепко обняла меня, обездвижив. Её руки на самом деле всегда были сильнее, чем казались – тонкие лапки, способные очень многое вынести.

Я прилегла к ней на плечо и расслабилась, а она даже не пискнула. Я снова почувствовала, что начинаю расслабляться – и голова сонно потяжелела. Тогда пришлось рывком выйти из транса и скатиться опять на пол в своих злосчастных колготках.

– Почему всё так тяжело?

– Завтра начинается ноябрь, – Ряба пожала плечами. – Всегда так происходит. Приходит Кошмар и больше не хочется вставать с кровати.

– Нет-нет, я должна стать сильнее, я же сама кошмар, пусть и не такой великий, – прокряхтела я. Кое-как доползла до одежды и, не встав с пола, влезла сначала в давно брошенные на самую нижнюю полку шкафа джинсы, а потом в серый кардиган с крупными пуговицами. И четырьмя рукавами.

Я ненадолго осталась лежать на полу звёздочкой непричёсанной и не накрашенной. Сегодня мне везде тепло и без сквозняков.

Ряба, вернувшаяся из ванной в своём привычном full-glam за десять минут, осторожно пихнула меня ногой в плечо. Я приоткрыла четвёртый глаз и сквозь дрёму заметила её пшеничные волосы, заплетённые в косу вокруг головы.

– Ты в курсе, что опаздываешь?

– Ого, как тебе идёт деревенский стиль.

– Ты очень сильно опаздываешь, уже одиннадцать утра. Ты всем обещала быть в пол девятого.

– Я вообще не хочу идти.

Волнение, тревога и страх покинули моё тело. Совершенно чистая лень накрыла паутинным покрывалом и почти придушила своим спокойствием, и только Рябе хватило сил протащить меня до самого порога.

– Вставай! – Жёстко сказала она и потянула меня за вторую пару рук. – Ты чего такая? Голод что ли скоро?

– Не в бровь, а в глаз, – недовольно подметила я. Стыд вынудил меня пусть и нехотя, но всё-таки подняться. – Ладно, иду.

– Умойся хоть.

– И так пойдёт, – недовольно ответила я. Ряба требовательно развернула меня за плечи и предоставила отражение напротив. Она наверняка не хотела обижать, но требовала от меня «подписать согласие» на то, чтобы я вышла из комнаты такой, какая есть. Моё недовольное лицо исказила гримаса ещё более внушительная – раздражение перекрыло печаль, а его тут же перекрыла усталость.

– Я выгляжу ужасно, – я почти всхлипнула, а затем нахмурилась. – И фиг с ним. – Затем Ряба отвела внимание на себя, её лицо сонно сияло с ловко замазанными консилером кругами под глазами. – А ты выглядишь восхитительно! И как тебе только удаётся?

Она радостно улыбнулась, протянула мне резинку-пружинку и только тогда отпустила меня такой, какой я себя чувствовала. Я на ходу убрала скомканные волосы в пучок и перестала надеяться на то, что утренние сборы могли меня как-то приукрасить – точно не сегодня.

Ряба семенила за мной, уставившись в телефон, и постоянно что-то кому-то писала. Я не спрашивала, но уже подозревала, что круг её общения мне уже незнаком.

– Мы ещё успеем вернуться и переодеться? – И утверждала, и спрашивала она. А затем сама себе отвечала. – Да, думаю сможем. Нужно вычистить платье от шерсти, а потом ещё зайти...

Я притормозила у входа в спортивный зал и Ряба влетела в мою спину. Мы потёрли ударенные места, и она вопросительно на меня уставилась. Прежде чем ответить, я задумалась – почему она таскается со мной? С каких пор мы почти не расстаёмся?

Наконец я произнесла вслух:

– Там Аида уже всем заправляет, да?

– Если и так, то это не плохо. Ты же проспала. А она помогает.

За дверьми могло происходить что угодно, пока мы их не открыли. Звуки суеты и лёгкой мешанины из музыки и голосов намекали о том, что мир, который я отпустила, продолжил успешно функционировать и без моего контроля. От этого стало гнусно в момент; словно я старалась взрастить пышный сад, а плоды собрать не успела – их все сбили воробьи. Даже не сожрали – что обиднее прочего! – а уронили и вынудили гнить на земле.

– Иди, – я сказала Рябе, а сама оправдалась. – Мне надо маме позвонить... поздравить.

– О, и мне надо бабушке позвонить!

Я неловко кивнула и сделала пару шагов назад, чтобы пропустить подругу вперёд. Двери спортивного зала приоткрылись и оттуда вылился свет, а затем яркая полоска сократилась и схлопнулась, стоило Рябе зайти внутрь.

Мне осталось лишь топтаться на пороге и набираться сил войти. Я не боялась никого, кто был внутри, но почему-то не хотела их видеть. Ни парней, от которых больше вреда, чем пользы, ни девушек, которые – все до одной – блистали с самого утра, а я бы слонялась тенью самой себя за их спинами. Может, это назревающий голод твердил во мне, что я плоха? Может, это приближающийся голод вынудил меня отступить там, где я всегда шла напролом?

Дверь открылась и почти ударила мне в лоб, я кое-как успела отскочить и сделать вид, что разговаривала с кем-то по выключенному телефону. Когда я обернулась, то увидела голову Аиды, высунутую из дверной щели. Свет не обрамлял её, словно она его тушила сама собой.

– Ты идёшь? – Одними губами спросила она, сделав вид, что уважает мою занятость. Я отняла телефон от щеки и приложила ладонь поверх экрана, играя дальше.

– Да, сейчас иду.

И тогда Аида кивнула, а затем скрылась за дверью с негромким стуком дерева о подпорки. Мы не успели поспорить или поругаться, и поэтому я застыла, пойманная с поличным. Теперь у меня не осталось причин оставаться в стороне, и пришлось рискнуть.

Я вошла в спортивный зал, причудливо современный в разрезе старого здания, и позволила подготовке захлестнуть меня по-настоящему. Ужа подхватила меня первая и наградила планшетом с приколотым на него списком дел.

– Кошмар почти пришёл! – поздравила она.

– Да придёт Кошмар, – ответила я с улыбкой. – Что уже успели сделать?

– О, много чего! – Затем она встала на носочки и шепнула мне на ухо: – Ряба как-то умудрилась притащить нам половину класса катастроф...

Я огляделась и действительно разглядела в хаосе последних приготовлений – особый порядок. Помощников стало намного больше, чем я помнила хоть в один праздник (хотя была рабочей силой на каждом из них). Радость, как и ожидалось от нашей натуры, всегда как будто в меньшинстве, и на её место ступило непоседливое предвкушение.

– Здесь все перекусали друг друга, что ли? И откуда тут мальчишки?

Я вслух удивилась тому, как старшекурсники-задиры Метель и Ураган спорили о методе укладки имбирного печенья – стопкой или пирамидкой – и при этом осторожничали с хрупкими формами вроде летучих мышей или паучков, чтобы никакая печенька не стала жертвой их бурного спора.

– Мальчишки тут работают за еду, – Ужа радостно улыбнулась и постучала ручкой по своему картонному планеру. Я смогла воспитать из неё умелую ассистентку любого события. – Честно говоря, тут все работают за еду.

– Но только не мы, – протянула я. – Мы тут безвозмездно прокладываем дорожку праотцам!

Ужа активно закивала, потому что хвалённое «кошмары должны держаться вместе» воспитывали в нас всех.

– Директрису я не видела, – опередила она следующий вопрос и засуетилась, заприметив какое-то происшествие за моей спиной. – Займёшься напитками, хорошо? Они никак не доведут глинтвейн до ума.

Я тут же переключилась и огляделась в поисках каких-нибудь ведьмочек у котла с безалкогольной альтернативой любимого напитка взрослых; а Ужа ускользнула из-под моей руки, и как будто растворилась во внезапно многочисленной толпе. Около пятидесяти существ молодой нечисти лепили по кирпичикам праздник, который, оказалось, в этом году нам нужен сильнее, чем когда-либо.

В детстве смысл встречи Кошмара ускользал за оранжевыми огоньками, запахом коричных булочек под белым кремом и жирным тыквенным салатом, которого всегда было в избытке у любой мамы на столе. Уже здесь, в училище, наступление Кошмара превратилось в высказывание зрелости, становление взрослости, попойки и поцелуи в общагах тайком. И вот – никаких вливаний горячительного во вскипячённый глинтвейн как будто не планировалось, а взросление начало ощущаться отложенной ношей, висящей мраморной плитой над головой. Я тоже хотела ускользнуть, и потому внесла в злосчастную смету несколько килограмм дорогого тыквенного салата в вариации с креветками, чтобы мы вернулись ко встречам Кошмара – но с утраченной детской простотой.

Около котла с глинтвейном царила борьба за специи. Мы выросли в разных уголках мира, и в каждой семье напиток варили по разным рецептам.

– Нельзя добавлять гвоздику, это же воровство культуры! – Говорила Тайфу, потомственная катастрофа родом со старых Курильских островов.

– В смысле? Гвоздика – это основа глинтвейна, – спорил с ней мой одноклассник, но первогодка. Я его не знала лично, но кошмар из него вырос примечательный: короткие зелёные локоны торчали над чёрным лицом с белыми глазами.

– Мы в Страхе-на-Дону, здесь вообще глинтвейн не варят – спирт закусывают стручком корицы, – заметил кто-то из толпы, и я громче обычного хохотнула. Тогда весь круг советчиков обернулся на меня, нахмурив брови (у кого они были).

– Думаю, что нам следует добавить все нужные специи, но в умеренном количестве, – тут же оправдалась я и указала на стопку одноразовых чашей. Классическая форма кубка, выполненная в разноцветном пластике. – И оставить часть пряностей рядом с котлом, чтобы каждый смог себе добавить в порцию.

Ребята немного поступились, и я проскользнула к котлу, чтобы свершить свой же совет. На подносе уже кучками собрали все те ингредиенты, которые при контакте с вскипячённым соком тут же наполнили бы спортзал нитью аромата, обнявшей всех воедино. Можно не любить глинтвейн на вкус, но отрицать необходимость хотя бы ради одного глотка для святости праздника нельзя... К вишнёво-виноградному вареву я отправила махом – немного гвоздики, корицы, пять изюмных ягодок, сушёную клюкву по своему вкусу, цедру апельсина, ложку имбиря, звёздочки бадьяна, крошенный мускатный орех, зелёную семечку кардамона и щепотку смеси перца для остринки.

– Готово! – Я радостно хлопнула остатками по столу и указала всем на забурливший на фальшивом огне котёл. Тут же обратилась к его огневолосому создателю Пожару и тыкнула пальцем тому в плечо. – Не сожгите тут всё и не доводите до кипения ещё раз.

Бурление тут же стихло, голос чуть угас и Пожар важно кивнул. Как и кто затащил одного из старших смертельных Мертваго на варку глинтвейна я ума не приложу. И тут я увидела Рябу, репетировавшую вальсовый квадрат вокруг непроницаемо чёрно-белой Моры.

– А это правда, что у вашего отца есть рейтинг любимых детей?

– Правда, – медленно кивнул Пожар и огонь в его глазах тоже опустился и поднялся. – И я на его вершине.

– Ну конечно, – я опять похлопала его по плечу, потому что он был здоровый и теплый, как передвижной камин (и потому что он это позволял). – Мы же с тобой поступили в один год, да?

Я помнила его ещё прыщавым и мелким, как искорка на куче хвороста. Сейчас Пожар был похож на ритуальное кострище.

– Да, – опять односложно ответил он. – Ты чего-то хотела?

– Не-а, – я косо глянула на Рябу и его сестру, а потом опять на него самого. – А Мора хорошая?

– Никто из Мертваго не «хороший», – ощетинился он. Я подняла руки, как бы отступив. Это хорошо, что они нехорошие, потому что хорошесть в этом мире ведёт к увечьям и несчастиям, но не тем, которые укрепляли. Например, дружить или любить хороших для нас – это акт самоуничтожения.

– Пожар, я у тебя украду подружку? – На мои плечи вдруг легли руки-змеи, голос Аиды вынудил ухо зудеть. Я потерлась щекой об испачканное прикосновением плечо и обернулась.

– Меня нельзя украсть, я сама пойду. Чего тебе?

– Приятно видеть тебя во все глаза, – поиздевалась Аида и мы отошли от Пожара, который никогда и не собирался меня присваивать. Сквозь прилипшие ко мне пряные запахи, степная горькуха Аиды пробивалась в нос и зудела.

Я постаралась сосредоточиться, но общее освещение спортзала и солнце за стеклом высоких окон сливались над её головой и слепили яркостью.

– Ты так здорово всё подготовила! – Громко и чётко похвалила Аида. Я вся сжалась – слишком позитивно это звучало. – Это прям всем праздникам праздник, – она всё нависала сверху, хотя была не сильно уж выше. Улыбка хищно вытянулась, но при этом совсем не моргали глаза. – Спасибо, что позволила мне помочь, когда заболела!

Я давно почувствовала, что с Аидой что-то неладное. Но теперь она при всех вошла в какой-то пик, и, мне показалась, стала совсем уж опасной для себя и для других. Натянув улыбку, я тихо произнесла:

– Ты в порядке? – (Хотя мне на самом деле плевать).

– Чувствую себя лучше, чем когда-либо, – она осклабилась еще хищнее, и я даже оглянулась, чтобы увидеть, как все на нас уставились. Чужие взгляды тоже стали совсем загипнотизированными и пустыми, но без исключения направленными на меня. Я собралась и взглянула на ситуацию по паучьи – теми глазами, которые Аида не замылила.

Передо мной стояла усталая, но тщательно замаскировавшаяся свою измученность девушка, от кожи которой сухими струпьями отпадала косметика. Я замотала головой, заморгала и выпуталась из её рук, хотя больше не чувствовала злости, лишь страх. Вышла бы глупая пугалка, если бы она издевалась, но истинный ужас всегда выглядел наивно. Я могу быть сколь угодно похожей на паука, но арахнофобы испугались бы меня единожды, а затем разглядели уже, по сути, неядовитую натуру. Но в помешательстве Аиды было что-то неподдельно чёрное, и подозрительно ухудшавшееся с каждой нашей встречи.

– Вздремни чуток, – почти по-дружески посоветовала я. – И так сегодня слишком светло, а впереди ещё целый праздник на ногах...

– У тебя есть что перекусить? – Аида облизнула сухие губы. От слюны бордовая матовая помада потрескалась.

– Опять ты... – я почти выругалась, но затем обратила внимание на то, как Аида выворачивала свои же руки. – Слушай, сходи к медсестре, что ли, это ненормально как-то...

Она вопросительно уставилась на меня и нервно засмеялась. Замечать отклонения в ком-то невежливо, но в безупречной Аиде, наследнице великой красоты Ширвани, за последний месяц я хорошо научилась находить изъяны, которые помогали мне чувствовать временное превосходство. Но если раньше мои придирки кончались на отпечатанной на веках туши, или торчащих на скинни-джинсах нитках, то теперь Аида пугала тем, как болезненно впали её щеки под высокими скулами.

– Это же временно, голод со всеми случается, – она растерянно заморгала. И снова схватилась за моё плечо, да так, что её руку пришлось резко откинуть. – Со всеми же? С тобой бывает?

– Да, – я отступала, но она цеплялась за меня. – Мне пора.

Я всё твержу это всем и вся – куда мне пора? Куда я спешу? И почему-то всё не могу открыто сказать – «я не хочу здесь быть, я боюсь здесь остаться». Мне хотелось бы думать только мелких столкновениях, и не расширяться в тревогу за весь сумасшедший выпускной год.

– Слушай, ну может хотя бы карамельная конфетка? – Аида преградила мне отступ. – Я бы и с фуршета взяла, так и не распаковали ещё толком ничего...

– Не смей! – Я вспыхнула и наставила ей к носу указательный палец, даже встала на носочки, чтобы напугать посильнее. – Не смей трогать еду для праздника! И вечером тоже! Возьми себя в руки! Хоть училище всё сожри, хоть себя – но еду не смей!

Аида скукожилась под волной накопленной ярости, замялась и затопталась на месте. Я жадничала не потому, что организаторам в самом деле запрещено касаться фуршета, а потому, что главное правило праздника – ничего заранее не тащить из холодильника, что мама приберегла на кошмарный стол. И потому что я над этим меню долго корпела, учитывая потребности большинства и меньшинства в пропорциях. Даже прочла целую книгу знаменитого адского шеф-повара, чтобы всем угодить, и поэтому гадкие руки Аиды подпускать ни к чему не могла. К тому же, от голода её никто не умирал – повторяла я себе раз за разом строгие мамины слова.

Из жестокого перегиба меня вывел и отвлёк ясный голос Рябы:

– Плетя! Подойди сюда, пожалуйста!

Я на пятках отвернулась от Аиды и пообещала себе, что до того, как наступит Кошмар, я на неё даже не посмотрю. Оставалось лишь надеяться, что он всё-таки наступит.

Спортивный зал поплыл и будто сузился, но расстояние между мной и Аидой не увеличивалось, а растягивалось как натянутая нить или острая тетива, придерживающая стрелу. Наконец я зацепилась за Рябу, как за якорь поневоле, и ощутимый взгляд соперницы отвалился от моего затылка, а суета вокруг вернула себе краску и звук.

– Что у вас тут? – выдавила из себя я, как после долгого нырка в глубину бурной реки.

Ряба показала мне абсолютно одинаковые оранжевые тарелки, вырезанные по форме тыквы. Дешёвый картон бликовал на свету, но никакого другого изъяна или залома я не разглядела.

– Ну разные же? – придирчиво спросила она.

– Да нет, – я пожала плечами, но продолжила использовать Рябу как опору для передышки. – А что?

– Разные по цвету, – настаивала Курочкина и всё прилаживала тарелки к чёрному пиджаку Моры, служившей ей как молчаливый фон. – Вот эта мандариновая как будто, а вот эта – почти морковная.

Я вздохнула и улыбнулась, схватив тут же, к чему она клонила.

– Мне всё равно, – заверила я. – Пусть хоть все будут разноцветными.

Ряба обернулась ко мне и приложила свою ладонь к моему лбу, но встретила лишь здравую прохладу кожей к коже.

– Я здорова.

– Точно? – засомневалась Ряба. – Не из-за тарелок, хотя странно, что тебя эта разница не взбесила... – Она глянула на Мору, прикусив губу, и та деланно отвернулась, чтобы разложить шпажки с черепками по сыру с плесенью. – Просто месяц у тебя был тяжелый. И я волнуюсь о том, как для тебя закончится этот учебный год.

Ряба опять посмотрела на меня своими кристальными камешками-глазами, почти золотистая в своём желании помочь. Я испуганно вздрогнула.

– Главное, чтобы он закончился, а как – уже неважно... Нужна моя помощь?

– У нас тут прибыло помощников...

– Ума не приложу, как ты умудрилась их было сюда заманить, – я огляделась и похлопала Рябу по плечу в пёрышках. Я нахваливала её, как хотела бы получать похвалу сама. И продолжала нервно мять её, покачивать, как антистрессовую игрушку. У неё наверняка тоже всё ужасно, как у меня – кошмарнее обычного, поэтому мы будем в порядке, обязательно будем, и я себе это повторяла в голове снова и снова.