Герой гражданской войны Иван Назукин

«Дядя Ваня»

В июле деникинцы при активной поддержке американских и англо-французоких интервентов захватили весь Крым и развернули наступление на север. Вместе с другими членами крымского правительства и президиума областного комитета партии Назукин эвакуировался в Одессу, освобожденную Красной Армией в начале апреля.

Тяжело было вновь уходить из Севастополя. Вывезти удалось немногое — судов не хватало. Большинство их, в том числе боевые корабли, угнали интервенты. Они же потопили в районе Севастополя на большой глубине все подводные лодки. Среди них был и «Судак».

Ненависть к интервентам и белогвардейцам кипела в сердце Назукина. «Не уйти вам, cволочи, от жестокой расплаты, — думал он. — Мы еще вернемся в солнечный Крым, в наш Севастополь!»

В Одессе Назукин был включен в комиссию по ликвидации крымского правительства. Закончив эту грустную, в то же время кропотливую работу, он вместе с другим видным крымским партийным работником Юрием Петровичем Гавеном в августе выехал в Москву.

Путь был очень опасным. На станции Помощная в вагоны ворвались бандиты-махновцы. Грабя пассажиров, они вопили:

— Которые тут комиссары — выходи!

Назукин и Гавен были арестованы. Вместе с десятью другими пассажирами их на ночь поместили в какой-то станционный пакгауз.

— Ты, матрос, переходи к нам, — хлопая по плечу Назукина, говорили пьяные махновцы, — а твоего хромого приятеля мы расстреляем.

— Завтра поговорим с батькой, — неопределенно ответил Назукин. — Утро вечера мудренее…

Но утром арестованных в пакгаузе не оказалось. Воспользовавшись тем, что перепившиеся часовые уснули, Назукин и Гавен ушли из-под караула. Сев на товарный поезд, они продолжили путь.

Однако у Киева Назукин и Гавен попали в новую беду. Они оказались в тылу деникинской армии, уже захватившей столицу Украины и теперь рвавшейся к Москве.

Как быть? Передвижение на север поездом исключалось. Шагать в Москву пешком с сильно хромавшим Гавеном, да еще в условиях быстрого, наступления деникинцев также было невозможно.

У Гавена были в Киеве знакомые, вместе с которыми он отбывал ссылку в Сибири. Поздно вечером пошли к ним. На этот раз повезло. Выяснив обстановку, решили, что Гавен пока останется в Киеве, а Назукин вернется в Крым, на подпольную работу. Назукин шел на огромный риск — в Крыму его многие знали. Но он был непреклонен в своем решении:

— Осяду в Феодосии или Керчи, там опасных знакомых мало…

Через три дня с паспортом киевского мещанина Алексея Алексеевича Андреева Назукин уже приближался к станции Синельниково.

Назукин повторил свой старый трюк — он опять ехал в Крым… заготовлять фрукты, на этот раз для Киева. Но, не желая лишний раз испытывать судьбу, он в дороге всячески избегал проверок документов, встреч с патрулями и офицерами. Пока добрался до Джанкоя, сменил пять поездов, в том числе три товарных. И вновь радовался тому, что в свое время во флоте избежал широко распространенного среди молодых матросов увлечения татуировкой, особенно рук. Матросов деникинцы ненавидели, но подобной особой матросской приметы у Назукина не было.

Феодосия или Керчь? Феодосия была ближе, а ему не терпелось скорее приступить к работе. Кроме того, Керчь далека от других городов Крыма. И он остановился в Феодосии.

Прошла неделя. В правлении феодосийского союза металлистов появился новый делопроизводитель Алексей Алексеевич Андреев. Очень спокойный, внимательный, исполнительный. Одет очень скромно, аккуратно. Заметно лишь, что подбитое ветром пальтишко потрескивает на его широких плечах. От мобилизации в деникинскую армию освобожден по болезни: хронический ревматизм и радикулит.

Правление помещалось на Александровской улице в одной из комнат магазинного типа. Двери две: одна на улицу, другая во двор. Освобожденных работников в союзе, кроме делопроизводителя, не было. Поэтому Андреев обычно находился в правлении один. Все это очень удобно для конспирации.

Тесно переплетались две жизни. В одной, открытой, его звали Алексеем Алексеевичем, или просто Алешей, в другой, тайной — «дядей Ваней».

Назукин быстро нашел местных подпольщиков и развернул кипучую деятельность. Постепенно были установлены связи с рабочими порта, табачной фабрики, мельницы Лядского и железнодорожниками. На предприятиях появились подпольные партийные группы. Вскоре прошло совещание партийных групп, на котором был избран подпольный большевистский комитет, а его председателем — «дядя Ваня». Назукин с помощью актива организует боевые отряды, обучает их, запасает оружие и боеприпасы, налаживает связи с подпольщиками других городов и поселков Крыма, с областным комитетом партии и с партизанами, действующими в горах.

Активными боевыми соратниками и помощниками Назукина в то время были Н. Г. Краснобаев, Л. З. Придорожный (И. З. Каменский), В. И. Шибакин, И. К. Тренин, А. С. Цвелев, Е. Д. Карницкая и другие большевики. В политическую и боевую работу была широко вовлечена нелегальная комсомольская организация, которой руководили В. Корсов и М. Персов.

Участники феодосийского подполья в своих воспоминаниях с восхищением говорят о многогранной деятельности Назукина в те дни. Так, А. С. Цвелев пишет о нем: «Человек могучего телосложения, большой физической силы, выше среднего роста. С большим самообладанием. Пламенный, бесстрашный большевик. Простой, с чистым сердцем. Любил музыку, искусство».

С. М. Юдкевич вспоминает: «Очень любил детей. Говорил товарищам по подполью: «Мы-то вряд ли уцелеем. Но всегда помню, что работаем мы для нашего будущего, для детей, чтобы жили они в социалистическом обществе и имели возможность для развития всех своих способностей».

И. З. Каменский рассказывает: «Назукин любил помечтать, говорил о детях, об их будущем. Под его грубоватой и атлетической внешностью скрывалась тонкая и чуткая натура. Он очень любил музыку. Его любимой арией, которую он часто напевал, была ария Галицкого из оперы «Князь Игорь».

О том, как проводилась в условиях подполья военная подготовка боевых отрядов, сообщает в своих воспоминаниях В. С. Корсов:

«…Дядя Ваня предложил нам (с Краснобаевым) усилить военную подготовку коммунистов и молодежи, заготовлять оружие… После беседы с Назукиным боевые пятерки были объединены в два отряда, которые группировались на станции Сарыголь и мельнице Лядского. Общее руководство было возложено на Краснобаева…

Занятия начались прежде всего с обучения владению оружием — револьвером и винтовкой… Трудно было проходить обучение военному строю и ведению боя в уличных условиях. Выход нашел Краснобаев, который предложил заниматься в помещении, разбившись на 3–5 человек.

Результаты занятий быстро сказались, и к концу декабря 1919 года товарищи были готовы к выступлению»[35].

Наступил 1920 год. Разгромив в жестоких боях под Орлом и Воронежем деникинские полчища, Красная Армия перешла в наступление и, гоня врага, приближалась к Крыму. В это время под руководством «дяди Вани» в Феодосии был создан подпольный военно-революционный комитет. Назукин, узнав о том, что среди деникинских офицеров есть сочувствующие Советской власти, тайно и порознь встречается с тремя из них, осторожно и долго беседует с каждым, проверяет их очно и заочно. Убедившись в надежности двух офицеров, детально разрабатывает с ними план вооруженного захвата города и узловой станции Владиславовка (линии на Феодосию, Керчь и Симферополь).

В большинстве воинских частей гарнизона большевистская организация имела своих надежных людей. Она знала о расположении военных складов, о количестве оружия в них и о состоянии охраны. Поэтому в начале вооруженного восстания предполагалось прежде всего захватить склады оружия и раздать его рабочим города. Затем намечалось арестовать офицеров и разоружить белогвардейские части.

Условия для восстания были благоприятными. Остатки деникинской армии на Северном Кавказе доживали последние дни. В крымских белогвардейских частях и тыловых учреждениях царили разложение и панические настроения. Ярким примером этого является случай, о котором сообщает И. З. Каменский.

Однажды в лучшем ресторане города «Астория», переполненном офицерами и беглой буржуазией, кто-то по неосторожности, случайно выстрелил из револьвера. Поднялась невообразимая паника. С криками «Большевики!», «Восстание!» насмерть перепуганные офицеры, забыв о своем «рыцарском» долге, сбивая с ног женщин и штатских, бросились к дверям и к окнам в поисках спасения…

Назукин ставил перед большевиками города большую и смелую задачу: после захвата города и узловой станции Владиславовка выйти со своими боевыми отрядами по Арбатской стрелке, доходящей по Гнилому морю (Сивашу) почти до Геническа, навстречу наступающим частям Красной Армии и открыть им дорогу в Крым в обход сильных укреплений белых на Перекопе и Чонгаре. Трудно сказать, был ли ему известен исторический пример, когда в 1737 году русские войска под командованием генерала Ласси именно таким путем ворвались в Крым.

Военно-революционный комитет провел всестороннюю подготовку к восстанию, наметил день выступления. Но проникший в ряды подпольщиков провокатор предал белогвардейской контрразведке руководителей большевистской организации. Глубокой ночью в конце января Назукин был арестован.

Начались допросы, сопровождаемые избиениями и пытками.

— Ваша фамилия, имя отчество?

— Вы знаете — Андреев Алексей Алексеевич.

— А как настоящая?

— Это и есть настоящая.

— Врешь, собака! — Удар кулаком в лицо.

— Это твоя подпольная кличка «дядя Ваня»?

— Что вы? Если я дядя, то дядя Алеша…

— Ты еще улыбаешься? — Снова удар, второй, третий…

— Рассказывай все о подпольной большевистской организации, а то будет плохо.

— Ничего и никого я не знаю…

Избивали кулаками, плетями, шомполами. Назукин молчал. Загоняли ржавые булавки под ногти, подвешивали вниз головой, прижигали тело горящими папиросами, кололи штыками. Но ничто не могло сломить воли героя-большевика. Он даже не сказал врагам своего настоящего имени.

Участник большевистского подполья, рабочий феодосийской типографии И. Коганицкий рассказывает: «Контрразведка пыталась шомполами заставить его говорить о связях подпольной организации. Как передают, вся спина его была превращена в сплошную кровавую рану, но ни звука, ни стона белые звери не выбили из железного сердца «дяди Вани». И лишь для того, чтобы скорей наступил конец, он им сказал, что он «матрос Иван» и что больше никого и ничего не знает… Новые и новые пытки дали те же результаты»[36].

И. З. Каменский, сидевший в тюрьме вместе с Назукиным, свидетельствует «о необыкновенной бодрости, бившей неиссякаемым фонтаном в этом изумительном человеке и поднимавшей дух его товарищей по заключению»[37].

Тяжелые дни переживала подпольная большевистская организация. Многие ее участники разыскивались контрразведкой и вынуждены были выбраться в деревни или в горы к партизанам. Оставшиеся в городе подпольщики принимали все меры к тому, чтобы освободить Назукина и других арестованных товарищей. И. З. Каменский передал на волю план тюрьмы. Удалось подкупить помощника начальника тюрьмы Филатова. Боевой отряд готовился к ночному налету на тюрьму. Но события опередили подпольщиков.

Белогвардейское командование спешило расправиться с арестованными. Вместе с другими восемью арестованными Назукин предстал перед военно-полевым судом. В зал суда его привели из тюремной больницы. Весь в синяках и кровоподтеках, страшно усталый, изможденный, но, как всегда спокойный, с гордо поднятой головой, с обжигающим взглядом горячих серых глаз. Он не только стойко держался сам, но и подбадривал товарищей.

Судебный процесс шел при закрытых дверях и продолжался лишь один день. Председательствовал полковник Волосевич, с обрюзгшим лицом пьяницы, похожий на бульдога (по характеристике И. З. Каменского). Он вел допрос не как председатель суда, а как следователь контрразведки, запугивая и угрожая, брызгая от злобы слюной.

Подсудимые обвинялись в том, что «состояли в большевистской организации, поставившей себе целью ниспровержение существующего строя», что они, «по предварительному между собой согласию, подготовляли вооруженное восстание в гор. Феодосии, каковое преступление не было закончено по обстоятельствам, не зависящим от их воли»[38].

Все подсудимые, за исключением предателя Горбаня, виновными себя не признали. На суде стало совершенно очевидно, что контрразведке многое не известно или не ясно. Улик явно не хватало. Тем не менее приговор был вынесен, конечно, с учетом «чистосердечного сознания» Горбаня (впоследствии предатель был убит заключенными симферопольской тюрьмы). Трех обвиняемых, в том числе Назукина, суд приговорил к смертной казни, большинство остальных — к 8—14 годам каторжных работ.

До последнего предсмертного часа «дядя Ваня» выполнял свой высокий партийный долг. Когда его вели по тюремным коридорам на расстрел, он сквозь запертые двери и решетки громко говорил заключенным:

— Держитесь крепче, товарищи! Победа близка! Красная Армия идет на помощь.

— Не падайте духом, друзья! Вас остается еще тысячи, и вы закончите начатое дело[39].

По рассказу. И. З. Каменского, Назукин и на месте казни вел себя мужественно и гордо — он отказался от предложения завязать ему глаза и умер с возгласом:

— Да здравствует власть Советов!

Это было 24 февраля 1920 года.

Для большевика и смерть была партийной работой.

В некрологе о нем крымские товарищи после освобождения республики писали:

«Гибнут в бою самые яркие, самые отважные, самые сильные духом. К числу их принадлежал и Иван Андреевич Назукин — «дядя Ваня», как его звали в подполье…

Утрата его — неизмерима… И слабым утешением нам остается лишь гордость его смертью, такой же яркой и полной мужества, какой была вся его жизнь…

Его именем назван рабочий факультет в Симферополе. Этим фактом не только увековечена память борца за пролетарское дело, — в нем символ: идущая на смену старой молодая гвардия несет на своем знамени имя Назукина как идеал товарища, революционера и человека»[40].

Трудящиеся Прикамья гордятся своим славным земляком Иваном Андреевичем Назукиным. Быть такими же беззаветно преданными своей любимой Родине, великому делу коммунизма, такими же стойкими и отважными богатырями своего народа, каким был Назукин, — священный долг нашей советской молодежи.