Жан-Малыш с острова Гваделупа

Из нее вы узнаете, как Жан-Малыш очутился в стране своих предков, в которую он попал через открывшуюся в желудке Чудовища пропасть; а также о том, как он провел там свой первый день. Ох, горе горькое, беда, да и только!

1

Итак, наш босоногий герой шагнул в другой мир, который открывался за голубовато-молочными, никогда не служившими по назначению зубами, покрытыми гладкой эмалью. Он все еще стоял в раздумье, крепко прижимая к груди мушкет, когда гигантский язык под его ступней вздрогнул и подался вглубь, будто устрица, на которую капнули лимонным соком. В тот же миг приподнялись огромные веки, и он почувствовал, что мягко и плавно, будто под воду, опускается в проем между челюстями, и где-то далеко мелькнул немой вопрос: что же в конце концов произошло, сам ли я по доброй воле бросился в пасть чудища или это оно меня сцапало?

В глубине зева, распахнутого, будто церковные врата, он заметил две высокие опоры, подпиравшие свод, головокружительная высота которого никак не вязалась с наружными размерами Чудовища; он безропотно нырнул вверх тормашками в черноту желудка, беспокоясь лишь о том, как бы не выронить мушкет и котомку матушки Элоизы…

Его удивляла плавность падения. Проход беспредельно расширился, вокруг уже ничего нельзя было различить. Он широко, словно крылья, раскинул руки и мягко опускался, глядя вниз, в бездонную пропасть. Этот полет порождал удивительный покой. Глубоко, полной грудью вдыхал он свежий черный ветерок, ласкавший щеки. Вокруг роились тысячи звезд. Когда он, будто рыба в морской пучине, проплывал мимо них, они разрастались, потом вновь сжимались, совсем как медузы. То там, то здесь он смутно различал разноцветные солнца, луны, светившие только для себя, каждая на своем кусочке неба, а он все погружался и погружался в этот радужный океан, и перед глазами его маячило Чудовище, спящее на болоте, где-то там, высоко-высоко, по ту сторону искрящихся в бездонном чреве звездных сонмищ…

Тело свыклось с падением, приспособилось к нему, и в конце концов он заснул, сжимая в руках ружье и сумку, и душа его растворилась в ночном покое. Когда он вновь открыл отдохнувшие глаза, то увидел, что парит в усыпанном звездами бездонном небе. Внизу теперь плыли холмы и вспаханные квадратами поля, серебристо блестели извилистые реки. Потом он начал узнавать деревья, гваделупские деревья: пальмы, кокосы, бавольники; и, опустившись на землю в побеленной луной саванне, он радостно подпрыгнул и вновь упал в траву; он смеялся, плакал и опять смеялся, без устали терся щеками о свежую ночную траву и вдруг уловил что-то непривычное в запахе этого мира; тогда он сел и стал пристально вглядываться…

Все здесь было знакомо и в то же время удивительно. Пальмы, кокосы и бавольники, которые он заметил еще сверху, на земле выглядели как-то странно. Они казались выше, чем те, что росли на Гваделупе, было в них что-то дикое, грубое, не такое, как в родном краю. Горячий терпкий воздух, окружающая местность, расположение звезд на небе — все было непривычно, хотя Жан-Малыш нутром чуял, что мир этот ему не чужой: он вдыхал когда-то этот воздух, видел тревожный этот горизонт, таинственные созвездия на небе — не прозрачном, как над Лог-Зомби, а как бы забрызганном чернилами, какие выпускает из себя кляксами осьминог…

Он всмотрелся в приземистое дерево с раскидистой кроной, которая напоминала шляпку гриба, и произнес само по себе сложившееся слово: баобаб.

2

Всю ночь провел наш герой в саванне, вдыхая древние и новые для него запахи Африки. Иногда он ласково проводил ладонью по камню или пучку травы, и все его существо до кончиков пальцев пронизывало чувство единения с природой, ощущение того, что он так же принадлежит ей, как этот камень и эта трава. Ничего подобного никогда не случалось с ним на Гваделупе, где вокруг покрывала тонкая пелена отчуждения, где ему ручалось иногда терзаться мыслью, что он живет изгоем на родной земле. И он наслаждался этой близостью к траве, камню, впивал в себя неясные голоса, восходящие нему из земных недр. Но вдруг на него нахлынули воспоминания, и безмятежный покой оборвался с криком Эгеи, раздавшимся там, под фиговым деревом, из гигантской пасти Чудовища…

Утренняя заря осветила гряду долгих, плоских холмов, уходящих морскими волнами за горизонт. Опираясь на ружье, Жан-Малыш поднялся на ноги, медленно и боязливо огляделся вокруг. В Лог-Зомби солнце всегда вставало из-за моря, со стороны причала, и заходило между вулканом и раздвоенной горой под названием Два Соска. Вот почему юноша зашагал на восток, в полной уверенности, что встретит на пути город, вроде Пуэнт-а-Питра. Вдали начинала вырисовываться горная цепь. Рощи, встречавшиеся на его пути, редели, над низкой лесной порослью вставали гигантские деревья, диковинные звери, будто сошедшие с книжных картинок, — антилопы, зебры и жирафы — замирали, ласково смотрели на него и бес шумно кидались прочь. Все это так совпадало с его представлениями об Африке, что он было подумал: а вдруг она ему только снится, снится прямо на ходу, пока он спокойно шагает по высокой, насквозь мокрой от росы траве; а может быть, эта страна предков лишь плод воображения Чудовища, которое уготовило ему родину по его вкусу, с привычной сменой дня и ночи, с таким же, как в Лог-Зомби, солнцем. Правда, это солнце ярче пылало в небе, явственней трепетало в багровых переливах зари и гораздо больше походило на пятно крови…

Когда он обходил ярко искрящуюся в рассветных лучах рощицу, так и полыхавшую язычками зеленого пламени, перед ним неожиданно предстала одна из самых его любимых цветных картинок из книги про Африку. Опираясь передними лапами на ствол молодого деревца, песочно-желтый лев пытался зацепить когтями забившегося в развилку ветвей мальчишку. Лев был огромный зверюга с такой массивной головой, что, казалось, ее сняли с какого-то другого, еще более крупного животного. Жан-Малыш мечтательно застыл перед этим новым миражем. Мальчишка смеялся, но как-то невесело, и покалывал дротиком исходящую пеной морду льва, который всякий раз падал вниз, срывая со ствола широкие куски коры. Этому сказочному мальчику было лет десяти пряди его волос, плотно уложенные вокруг головы были перехвачены золотыми кольцами на манер короны. Жан-Малыш недоуменно пожал плечами. Он неспешно зарядил мушкет порохом и серебряной пулей, встал на одно колено и спокойно, будто упражняясь, прицелился в песочно-желтое плечо. Все замерло в звенящей тишине какая всегда воцаряется после выстрела. Повалившись на бок, зверь катался по земле, отыскивая взглядом невидимого врага, посмевшего подчинить его своей воле. Потом он прыгнул наугад и застыл в траве с широко раскрытыми глазами; а эхо выстрела все еще скакало по холмам, точно салютовало доблестному длинногривому бойцу, медленно угасая вдали.

Мальчик поправил свою набедренную повязку, слез с дерева и боязливыми шажками подошел к Жану-Малышу, отведя в сторону острие дротика. Сперва он глянул на приставленный к ноге мушкет, потом опасливо поднял глаза на пояс, пороховницу и котомку матушки Элоизы, наконец увидел лицо спасшего ему жизнь незнакомца и широко улыбнулся:

— Был бы я собачкой, я помахал бы тебе хвостиком, но я сын человека и поэтому должен сказать тебе спасибо.

Если не считать крутой, упрямо выступавшей костяным козырьком надбровной дуги, слегка затенявшей кроткие выпуклые глаза жеребенка, лицо мальчугана было округло и нежно, и под наивным взглядом ребенка Жана-Малыша вдруг озарила догадка.

— Дружок, ты как будто узнаешь меня, а ведь мы никогда с тобой не встречались под солнцем.

— Ты хочешь сказать, что ты чужестранец?

— Да, это я и хочу сказать, — улыбнулся Жан-Малыш.

— Ты хочешь сказать, что никогда раньше здесь не бывал, даже во сне?

— Никогда, — твердо ответил Жан-Малыш.

Вежливо прикрыв ладонью рот, мальчик подавил смешок.

— А тогда как же тебе удается понимать наш язык чужестранец?

К туше льва слетелись дна грифа, они холодно и нагло поглядывали краем глаза на людей. Мальчик безразлично глянул на них и лукаво продолжал:

— Хоть я еще глуп, как цыпленок в яйце, но все же скажу тебе, чужестранец, пришедший издалека, что ты очень хорошо говоришь на нашем языке; поистине правы Старейшины: странные настали времена…

— А чем же они такие странные?

Мальчик запрокинул голову и коротко, необидно хохотнул сквозь веер расставленных пальцев, потом шепнул насмешливо и притворно-таинственно:

А потому, видишь ли, что теперь мертвые возвращаются на землю.

Маленький человечек отвернулся, будто не хотел слушать никаких возражений Жана-Малыша, подошел к дереву и, подобрав в траве какой-то плод, торжественно протянул его охотнику. Казалось, его нисколько не смущает присутствие выходца с того света, который умеет говорить, шутить и, если нужно, уложить на месте, словно букашку какую-нибудь, самого царя зверей. Звали его Майяри, или Мальчик-с-прищуренными-глазами. По его словам, он получил это имя потому, что на ярком свете всегда щурился. Но, рассеянно выслушав мальчика, Жан-Малыш нагнулся к нему и повторил свой вопрос на незнакомом языке, который так свободно лился из его уст:

— Послушай, друг, ты глядишь на меня так, будто мы уже где-то встречались?

Невозмутимые круглые глаза мальчика сверкнули, и их нежный отблеск озарил незнакомца.

— Да, это так. Ты очень похож на путника, который когда-то проходил через нашу деревню, давно, очень давно, я был тогда весь с ноготок. У меня, конечно, еще молоко на губах не обсохло, но я знаю, что каков корень, таков и отпрыск, а вы похожи с этим человеком как две капли воды, потому-то я сразу тебя узнал.

— И ты говорил с этим похожим на меня духом? — с жаром воскликнул Жан-Малыш.

— Я говорил с ним, как сейчас с тобой. Он ненадолго остановился у нас в деревне, прежде чем продолжить свой путь. Мы сразу догадались, что человек этот жил давно, очень давно: ведь он, как пришел, сразу укрылся под Деревом Старейшин — так всегда поступали странники в былое время, когда белые еще не осквернили нашу землю. К нему подошел наш король и, пока гостю несли напиться, спросил, откуда он. Но дух, знавший древние обычаи, упорно молчал. Он заговорил только тогда, когда мой отец, король, протянул ему холщовую одежду, чтобы прикрыть стариковскую наготу.

— Так твой отец — король?

— Да, король Эманьема, — удивленно ответил мальчик, будто все на свете должны были бы это знать.

— А что сказал этот блуждающий по миру покойник? Ты помнишь его слова, дружище?

— Он по-старинному поблагодарил отца и сказал, что в родной деревне у него будет столько одежды, сколько он пожелает; потом он поцеловал отца в плечо и ушел, чтобы уже никогда не возвратиться.

— А назвал ли он свое имя?

— Нет. В тот день он больше не вымолвил ни слова, оставив нам на память лишь блеск своих глаз. Но зачем тебе его имя, разве ты сам его не знаешь лучше меня?

— Да, это так. Я только хочу, чтобы ты меня отвел к нему.

— Вот этой-то просьбы я и боялся, путник…

— Почему?

— Потому что этого духа уже нет на земле, — ответил мальчик, с ласковым участием опустив ладонь на руку Жана — Малыша.

— А в его деревню ты смог бы меня отвести?

Мальчик молча затряс головой, а его глаза за тяжелыми веками с короткими густыми синеватыми ресницами вдруг стали сонными.

— Лучше пойдем ко мне, — наконец произнес он, опасливо поглядывая на далекую гряду холмов, которые, казалось, зорко следили за ними издалека. — Послушай, друг, ты прошел долгий путь по подземным владениям: почему бы тебе не передохнуть, не отведать нашего кислого молока?

Поднялся сухой, жгучий ветер, пресный ветер, лишенный запаха йода и соли, и герой наш впервые почувствовал, что океан отсюда далеко; ветер толкал его прямо в грудь, и Жан-Малыш представил себе, как его тугая струя бьет в зияющую на месте сердца, открывшуюся между ребер брешь.

— Дружище, — с трудом произнес он, — я проследил за твоим взглядом и думаю, что найду правду, которую ты от меня прячешь, по ту сторону холмов.

— Правду ты найдешь на острие копья, но хоть не проси меня нанести тебе этот удар.

— А чья же рука нанесет мне его мягче, чем рука друга?

Глаза мальчика опять уснули, поплыли в забытьи под сенью век с короткими крылышками синеватых ресниц; потом к губам его проворно сбежала слезинка, которую он, не задумываясь, быстро слизнул, и Жан-Малыш понял, что под небом предков ждет его горькая правда.

— Те, из его родной деревни, убили его, — горестно промолвил маленький человечек, — они пронзили стрелами Вадембу…

3

Далеко, у самого горизонта, Жан-Малыш различил несколько хижин, спускавшихся по туманному склону одного из холмов. Они были точь-в-точь такие, как жилище деда: круглые белые ульи, покрытые колпаками соломенных крыш, из-под которых, казалось, вот-вот вылетят пчелы. И вид этих хижин, столь похожих на жилище Вадембы, глубоко потряс нашего героя; они смутили, удивили больше, чем все остальное — антилопы, газели, жирафы; он будто превратился в тот сказочный ручеек, которому удалось вскарабкаться вверх на гору, чтобы узнать, откуда он берет начало.

— Это твоя деревня? — спросил он тихо.

— Нет, там живет только мой отец, а всей деревни отсюда не видно…

Мальчуган повторил умоляющим голосом:

— Ну неужели чужестранец не хочет немножко отдохнуть, отведать нашего кислого молока?

— Я хочу туда, за те холмы, — ответил Жан-Малыш.

— Тогда, — подумав, заявил мальчик, — я провожу тебя до границы земли моего племени, потому что нынче не старые времена, когда по дорогам можно было ходить смело, ничего не опасаясь. Ты вырвал меня из львиных когтей, и если уж тебе суждено быть убитым, то я не хочу, чтобы ты погиб от руки моих собратьев…

Они долго шли саванной, потом спустились в сухое, тенистое русло мертвой реки, вспугивая несметные стаи пронзительно кричащих птиц. Густые заросли сухой осоки и тростника, льнувшие к прибрежным деревцам, говорили о былых разливах. С глубокой грустью смотрел наш герой на эти блеклые речные волосы, ему казалось… ну как бы вам, молодым, чьи спины не знают хлыста, объяснить получше?., ему казалось, что это русло в сыпучем песке, жухлой траве и колючих кустах проложено через его сердце…

Какое-то время спустя Майяри, смерив взглядом высоту солнца, начал карабкаться на берег, цепляясь за корни Дерева, ствол которого низко навис над сухим руслом. Утренний ветерок уже задремал, и листья недвижно замерли, тщетно ожидая нового дуновения. Но вот возник шорох, приглушенный шепот, который ни с чем не спутаешь, — то были человеческие голоса; и добровольный изгнанник улыбнулся: уж кто, как не он, старый лесной скиталец, знал, что высокая трава может поглотить саму куропатку, но не ее посвист. Вдруг впереди, в открывшемся просвете, показался человек с колчаном через плечо, в длинных, до земли, одеждах, пышно-белых, будто платье невесты. Загородив друга, мальчик произнес задорным пронзительным, далеко слышным вокруг голосом: «Кто закажет маленькой звездочке подружиться с луной?» Но улыбка не скрыла его затаенной тревоги, и Жан-Малыш понял, что сын короля прикрыл его, как щитом, своим телом. Стоявший перед ними воин пытливо глянул на неизвестного странника, низко поклонился и исчез, будто растаял. Чуть позже послышалась гулкая, певучая рос сыпь тамтама; то был не праздничный, не танцевальный ритм, и Майяри коротко сказал:

— Оповестили деревню…

— А что говорит тамтам?

— Он говорит: к нам пришел друг…

И вот мощная волна дробного боя, яростная, как пожар в сухом тростнике, разом захлестнула всю равнину, захлестнула — и тут же отхлынула, потом поднялась снова, уже чуть дальше, потом еще и еще дальше, и так докатилась до самого горизонта, а там, точно оса в свирепом стремлении вонзить жало во врага, забилась в неистовом переплясе.

— А теперь о нас оповестили на том берегу реки, на земле племени Сонанке.

— А что говорит тамтам на этот раз?

— Он говорит: к нам идет чужестранец с лицом Вадембы…

Уже не глядя вокруг, Жан-Малыш отрешенно следовал за маленькой, пробиравшейся сквозь заросли фигуркой, увенчанной десятками ярких золотых колец, каждое из которых отражало свой лучик солнца. Твердая душа, железное сердце да сухие, не ведающие слез глаза — вот что нужно человеку в жизни, думал он, посмеиваясь над самим собой, над судьбой своей, занесшей его невесть куда, заставившей скитаться между двух одинаково призрачных миров. Вдруг мальчик остановился, и, поравнявшись с ним, Жан-Малыш увидел реку, что текла по открывшейся внизу долине. Посреди потока виднелся маленький островок, напоминавший своими очертаниями лодку; на другом берегу вставала густая, непроглядная чаща.

— Этот островок никому не принадлежит, — сказал мальчик, — мы зовем его Лодкой богов. А по ту сторону реки начинается земля наших недругов, и, если ты ступишь на тот берег, где покоятся их предки, я больше не отвечаю за твою жизнь.

— Зачем им нужна моя жизнь? — спросил Жан-Малыш.

Ничего не ответив, мальчуган спустился к берегу реки, разделся и вошел в воду, вытянув над головой руки с зажатой в них скомканной одеждой. Вода дошла до его плеч, потом до рта, вот она поглотила золотые кольца на его голове, и на виду остались лишь поднятые руки. Прошло несколько бесконечно долгих секунд, и вот, как по волшебству, из воды вынырнули золотые кольца. Жан-Малыш разделся и последовал примеру дрожащего лягушонка, который тем временем выбрался на песчаную отмель островка и теперь обсушивался совсем как дети Голубой заводи — быстро-быстро стряхивая воду с тела ребром ладошки, так что брызги летели веером во все стороны.

Посреди островка скалы обступали небольшой намыв мелкого песка, который походил на муку — не на дранье какое-нибудь, а на крупчатку самого тонкого, бархатного помола. Майяри накинул на бедра повязку и сел на мягкую песчаную подушку, сел, выпрямил спину, положил на колени раскрытые ладони и на миг застыл как изваяние; потом его еще влажные губы недовольно надулись:

— Ох, ох, ох, ну просто слов не нахожу, до чего же меня злит твое упрямство! Ну отчего ты отказываешься от моего гостеприимства? Ведь на том берегу все какие есть копья будут направлены против тебя. Посмотри: солнцу осталась целая ладонь до захода, и если мы пойдем быстрым шагом, то засветло дойдем до моей деревни…

С тихим журчанием река омывала длинный нос островка. Наш герой вспоминал о том, что рассказывала ему матушка Элоиза про Африку — эту великую землю, которую боги избрали своей обителью. Успокоенные ленивой неподвижностью людей, вокруг закопошились звери и птицы, из зарослей чужого берега высунулась маленькая обезьянка с двумя висящими на ее животе детенышами. Эта славная зверюшка осторожно раздвинула кусты и на мгновение застыла, вытянув вперед совсем человеческие губы, принюхиваясь, словно оценивая опасность. Ее насторожил какой-то только ей слышимый шорох, она быстро убрала свою ласковую мордочку, и ее тайна осталась за сомкнувшимся зеленым занавесом.

— А теперь скажи мне: почему на том берегу меня ждет смерть?

— Тебе очень-очень нужно это знать, чужестранец?

— Даже больше, чем очень, — улыбнулся Жан-Малыш.

— Так узнай же, что твоя смерть привязана к смерти Вадембы так же крепко, как обезьяньи дети к своей матери…

Майяри замолк, казалось, он сосредоточенно пересчитывает желтые песчинки, листья на деревьях, последние блики заката, танцующие в реке. После долгого молчания он поглядел окрест, сверкнув дрожащими искрами золотых колец, и опустил покорные, влажные от пота веки в знак того, что сдается, складывает оружие перед безумием чужестранца.

Да, она привязана к смерти Вадембы, твоя смерть, потому что одно событие всегда порождает другое, так учит наш король. «Тот, кто умеет смотреть, тот видит, что стрела, поразившая Вадембу, была на самом деле выпущена еще до того, как он родился» — так сказал мой отец, — закончил мальчик, ласково обведя взглядом Жана-Малыша, словно извиняясь за свои слова.

— Прошу тебя, мой милый жеребенок, скажи, а когда же была выпущена эта стрела?

Услышав это, сын короля степенно повел головой, как бы одобряя мудрость того, кто смог понять, догадаться, что ответ кроется в начале всех начал; раздув ноздри, он набрал побольше воздуха в грудь и начал тягуче, нараспев, как ученик, назубок выучивший свой урок:

«Истинно говорю, было так: стрелу выпустили еще до того, как он родился: в начале всех начал, когда яйцо, из которого позже вышли Сонанке, покоилось еще в недрах земли…»

Далеко-далеко, за тридевять земель, жил-был король, который потерял оба глаза в сражении с врагами: так-то вот. Сражение это он проиграл, его народу пришлось бежать в чужие края, и привиделся королю во сне дух, который обещал отвести изгнанников на новые плодородные земли, которые он, король, узнает — как бы вы думали, почему? — по запаху…

И пошли они вослед за своим королем, подгоняя уцелевший скот. И вот однажды король зашатался как пьяный, и на этом месте разбили лагерь. Его волшебный нюх указал людям границы нового королевства, которое даровали им боги. Прошли годы, родились на этой земле дети, потом дети этих детей, и вот пришел в эти края еще один безземельный народ. Так случилось, что в новом сражении слепого старца и горстку его воинов окружили мертвым кольцом враги. Лишь несколько локтей отделяло их от острых копий. Уверенные в успехе, враги уже били в барабаны победы, и их крики и свист раздирали душу, да-да, раздирали душу! И тогда слепец сел на землю, приказав всем последовать его примеру. Он сидел и молчал, потом встал и сказал: идите за мной и не бойтесь — королей так просто не убивают. И он пошел с высоко поднятой головой прямо на смертоносные копья, крича: расступитесь, дайте дорогу королевской крови! И расступились враги, дали ему дорогу, и вышел король из окружения, как зверь из тенет, и укрылся на вершине горы с оставшимися в живых подданными и уцелевшим скотом…

Так все начиналось: стрела еще не выпущена, но тетива уже натянута…

Убив корову, колдуны взглянули на ее внутренности, так-то вот, и возвестили, что только новая песнь может дать народу новую силу: да, так они и сказали. И выточил мастер трехструнную кору. О пророчестве оповестили членов королевской семьи, и колдуны отвели их к слепцу, чтобы принести в жертву и напоить свежей кровью еще чистую душу коры. Одного за другим брал их король за волосы и направлял бьющую из горла алую струю на струны коры. Но когда пришел черед его последнего, младшего сына, то оказалось, что мальчик убежал, и сказал тогда король: ну, хватит, хватит на сегодня! — ибо силы уже покидали его. Он взял в руки обагренную кровью кору, тронул пальцем струну, но раздалось лишь жалкое дребезжание. Тогда колдуны сказали: хватит, да не хватит, повелитель. И к вечеру приволокли к слепцу его младшего сына, которого нашли в густом подлеске. И напоенная кровью ребенка, послед него, кто родился от бесценного королевского семени, сладко запела кора, и с языка короля слетели неведомые слова. То была песнь о ратных делах таинственного заоблачного народа — Небесных Воинов, что нападали на людей, ибо находили радость в их страдании. На следующий день слепец пропел эту песнь перед всем своим племенем, и тогда воскликнули воины: о король, веди нас к чужим народам — мы пожрем их! И в этот миг не стало прежнего племени, и в этот миг родилось новое, которое назвалось Сонанке, что на древнем языке значит «пожиратели»…

И со зловещим свистом, от которого затрепетали все соседние племена, вылетела стрела: Сонанке, которые прежде были дичью, сами стали охотниками, и целые королевства рушились на их пути, целые поколения уходили под землю. Слепец перебирал струны коры, и кровь его детей требовала все новой крови, и не было конца людскому горю. И случилось так, что после смерти короля кора продолжала петь сама по себе, и Сонанке не свернули со своего пути, шли напролом, как всепожирающая туча саранчи. И так продолжалось тысячу лет, пока кора не рассыпалась в прах. Это случилось, когда они оказались в здешних краях, меж рекой Сеетане и излучиной великой реки Нигер. В те времена здесь жил народ, и у него было свое имя, свой язык, свои древние, как горы, предания, — то был наш народ. Сонанке принялись нас пожирать. Но, поняв, что больше им идти некуда, что сама песня коры обратилась в прах, они решили поработить нас, наступить нам на горло, и вот их обычаи стали нашими, и мы забыли даже свое имя. Поэтому с незапамятных времен и даже еще раньше того нас называют Низкими Сонанке — отпрысками, жалким отродьем настоящих Сонанке. Мы оставались на своей земле, но плоды земли этой принадлежали им, и чрево жен наших тоже принадлежало им, и мужчины наши защищали их королевство. Правда, нынче все это лишь слабое эхо ветхой старины, мы давно уже сбросили иго. Но до сих пор почитаем мы их богов, строим свои хижины так, как строили они, ибо ничего, ничего не помним о том, кем мы были когда-то на этих вот землях: дети мои, вы слышите свист летящей стрелы в небе?..

— Слышу, — прошептал Жан-Малыш, — нутром своим слышу я свист этой стрелы, но мне не ясно, куда она летит, и… кажется, я схожу с ума: неужели у этих людей, что обратили вас в рабство, была черная кожа?

— Конечно, черная, — ответил маленький человечек, нахмурившись, — но при чем здесь цвет их кожи?

— Я, наверное, рехнулся, у меня в голове все перепуталось. Я ясно вижу стрелу в небе, но не пойму ее цель: что же получается — негр сам себя заковал в цепи?

— Что за странное слово? — спросил Майяри, почесав за ухом. — Не наше слово, такого нет в нашем языке.

— О каком слове ты говоришь? — удивился Жан-Малыш.

— О слове «негр».

Жан-Малыш долго смотрел на мальчика и, когда, наконец, понял, что тот не шутит, сказал:

— Брат мой, мой далекий брат, живущий по эту сторону большой воды, забудь мои слова и продолжай свою историю, прошу тебя.

— Брат? — недоверчиво повторил африканец, и, опустив веки, отрешившись от всего окружающего, он продолжил свой рассказ тем же тягучим, напевным голосом примерного ученика, детским и в то же время странно взрослым — верно, голосом самого короля, его отца.

Минула еще одна тысяча лет; так-то вот. Одно за другим сменялись под солнцем поколения и на том, и на другом берегу Сеетане. Но всему когда-нибудь приходит конец: повадился кувшин по воду ходить — там ему и голову сложить, то же самое и произошло с появлением на побережье белых людей, так-то вот.

Еще раньше Сонанке продавали некоторых наших людей торговцам, а те отправляли их в такие дальние дали, затерянные за тридевять земель, что несчастные уже никогда не находили дорогу домой. Они продавали тех, кто им не нравился, тех, кто смотрел на них косо, и тех, кто клял их за глаза. Но когда появились белые, торговцы живым товаром налетели как саранча, и потянулись к побережью длинные вереницы рабов, которые исчезали за морем бесследно, навеки пропадали с глаз, будто сходили в Царство Теней: вот тогда-то кувшин и разбился…

Однажды приказали одному из наших парней добыть антилопу. И когда он возвратился с охоты ни с чем, хозяин высек его и на ночь забил в колодки. На следующее утро, сняв колодки с его ног, хозяин снова послал его за антилопой, и тогда парень ответил, затаив хитрость, о которой никто не догадался: уж сегодня-то я не промахнусь. Но опять он возвратился с пустыми рука ми, и, когда хозяин уже шел к нему со своей плетью, парень поднял лук да и уложил его наповал. А после этого воскликнул: «Вот так!» Он откинул лук и сказал бросившимся на него близким убитого: отойдите, я не птица — не улечу. Ему выкололи глаза, забили в ноздри деревянные клинья, и те соплеменники, кто видел его муки, плача говорили: скорбит небо и истекает дождем слез, — горе заливает нашу землю. И был среди них один древний старец по имени М‘Панде, седой, как морская пена. Когда не стало молодого охотника, он в раздумье отошел в сторону. То был мудрый человек, много посеял он за свою жизнь семян разума, из которых выросли прекрасные сады. Поразмыслив немного, он возвратился к соплеменникам и сказал:

— К чему эти слезы и крики? Никто их не увидит и не услышит. Ведь мы забыли своих богов, забыли свой язык, даже имя свое — и то забыли; от кого же нам ждать помощи?

И ответило ему родное племя: мы ни от кого не ждем помощи, но мы не в силах сдержать слез…

И сказал им М‘Панде, тот, кому суждено было стать первым королем Низких Сонанке:

— Сегодня я не стану плакать вместе с вами неужто вы не видите, что слезами горю не поможешь что пора нам осушить глаза раз и навсегда, сменить их на другие?!

И кто-то насмешливо спросил Старика:

— А голову нам тоже нужно другую?

— И голову тоже сменить не мешает, — сказал М‘Панде.

— А утробу?

— И утробу тоже.

— И сердце?

— И сердце, — ответил М‘Панде.

— А что же от нас тогда останется?

— Ничего, ничего от прежних нас не останется, — заключил М‘Панде.

И возрадовался весь народ таким словам Старца, ибо уже невмоготу ему было терпеть самого себя.

— А ты уверен, что так и надо, отец?

— Уверен, — ответил М‘Панде, — потому что только двое на этой земле знают истину: тот, кто бьет, и тот, кого бьют.

И сразу же высохли все слезы, и началась война. Народ без бога, без языка, без имени на челе своем изготовился к битве, как леопард к прыжку, и вскоре запахло по всей стране кровью. А когда на время утихали битвы, родственники павших подходили к берегу и через реку осыпали друг друга проклятиями. А потом вступили в схватку и сами Тени погибших. Выходили они из своих подземных чертогов и схватывались в воздушных сражениях, и были те сражения свирепее земных, и поднимали они до самых небес зловещие пылевые смерчи. И покрылись бескрайние равнины белеющими на солнце скелетами. Казалось, сама земля принялась пожирать своих обитателей, да-да, пожирать, и на обоих берегах реки заговорили о том, что так скоро никого не останется, что пора растить новых воинов…

Тот, кто принес людям мир, был невиданно высокого роста: таких теперь нет. Он принадлежал к племени Сонанке и умел превращаться в ворона, ибо служил посланником своему королю, — так что колдовство здесь было ни при чем. Однажды этот человек потихоньку надел свои крылья и, перелетев через реку, опустился как раз посреди хижины М‘Панде, первого короля Низких Сонанке. Там он вновь обрел человеческий облик и уселся двери. Увидев его, телохранители короля на миг оцепенели. Потом они спохватились и взялись было за мечи, чтобы убить врага, но тут появился король и протянул ему чашу с водой. Человек молча выпил, и король воскликнул: вы видели — он испил моей воды! Потом король протянул человеку блюдо с мясом, тот взял мясо и спокойно съел. Тогда сказал король своей страже: вы видели — он испил моей воды и не отказался от куска мяса под крышей моего дома, так кто же мы — люди или пожиратели людей? А потом он, обратившись к гостю, спросил, что привело его на этот берег реки, и знатный Сонанке пожал плечами:

— О король, как сделать, чтобы вы нам простили ваше тысячелетнее рабство?

Старец с волосами цвета морской пены удивился и сказал:

— Венеру всегда видно рядом с Луной, но это ведь не означает, что она у нее в услужении. А теперь я хочу спросить тебя, уважаемый гость: как сделать, сын мой, чтобы вы простили нам мятежный отказ от рабства?

— Твоя правда, — сокрушенно ответил незнакомец, — ни мы, ни вы ничего не можем поделать, а значит, умрем все до последнего…

— Кто послал тебя? — тихо спросил король.

— Я сам себе посланник.

— Может, ты услышал чей-то голос? — взволнованно произнес король, и, когда пришелец отрицательно качнул головой, старый М‘Панде уселся напротив гостя и надолго задумался.

Потом, с просветленным лицом, он приказал привести шестьдесят двухгодовалых быков и сам проводил врага своего племени до реки Сеетане, чтобы с ним ничего не случилось по дороге. Незнакомец перешел реку вброд, за ним — стадо, которое воины гнали к другому берегу, и ни один волос не упал с головы пришельца. Вот так и кончилась война между Сонанке и их бывшими рабами, кончилась, хотя никто не объявлял мира. С тех пор только воины-одиночки, прячась в лесных зарослях, пересекали иногда ночью реку и, пока их не убивали, уничтожали все живое на своем пути. Но то была неизбежная дань прожорливому зверю войны, и эти кровавые дела безумцев не нарушили перемирия, которое длится по сей день — эйя, эйя! — на этих вот холмах…

Кстати, сказал я или нет, что человека, прилетевшего к нам вороном, звали Гаор? После этого происшествия его нарекли Н‘Дасавагаором, что значит «Я-сам-себе-посланник», и слава о нем на обоих берегах стал такой громкой, что она оскорбила гордость короля Сонанке. И тогда король приказал своему колдуну убить его, и тот исподволь извел душу этого человека, а потом уничтожил всю его семью и лишил корней будущее Н‘Дасавагаора: продал единственного его ребенка, десятилетнего сына, проходившему мимо каравану работорговцев. Мальчика звали Вадемба, и продали его сто сорок и еще пять дождей тому назад, а некоторые говорят и того раньше. Вспомним же об отце, вспомним о нем, чтобы его имя распростерло крылья над этим королевством. Но не будем забывать и о сыне, о том, кто так долго блуждал среди теней под землей, под бескрайним океаном и вернулся в родную деревню, чтобы быть в ней подстреленным, как бешеный пес, — эйя, эйя! — на этих вот холмах, да будет вечной память о героях…

Над деревьями, в струях прозрачного, начинавшего меркнуть воздуха вытягивалась дрожащей пеленой темень. Она расползалась неуверенной зыбью, словно широкая приливная волна, которая то вытянет, то уберет свой пенистый язык, медленно поглощала дневной свет, пока не затянула весь небосвод сплошным мрачным пологом. Казалось, все замерло, нерешительно застыло в ожидании гласа тьмы. Но вот, испуганно вскрикнув, над водой пронеслась птица. И вдруг тысячи резких ночных, пробудившихся враз голосов разорвали воздух. Ладони Майяри скользнули вдоль щек, открыв полные скорби глаза, выпуклые и прозрачные, как голубиные яйца.

— Видишь ли, Сонанке считают, что рабство — это заразная болезнь вроде проказы, и тот из них, кто попадает в руки врага, пусть хоть на час, уже не может вернуться в свое племя. Ибо кровь его отравлена навсегда — так они говорят…

И он закончил тоненьким голоском, опять по-детски ласковым и наивным:

— Ну что, пойдешь на тот берег?

— Завтра отвечу, завтра, — бросил Жан-Малыш и упал ничком на песок, будто в пропасть, что открылась в чреве Чудовища.

И сразу же он увидел тоненькую обнаженную Эгею с золотой рыбкой в руке. Она с улыбкой выходила к нему из Листвяной реки, шла, но почему-то не приближалась, шла, не двигаясь с места, и шептала неразличимые слова…

И тут ее подхватил, словно соломинку, свежий ветер, и она исчезла, растаяла у самого горизонта: светало…

4

Оказавшись на другом берегу, Жан-Малыш увидел узкую звериную тропу, прорезавшую зеленую стену. Он обернулся назад и махнул рукой оставшемуся на Лодке богов мальчику. Косой луч солнца слепил Майяри, который прикрыл глаза козырьком ладошки и еле слышно повторял голосом, глухим от страха и ветра:

— Прощай, братец, прощай, и да хранят тебя духи предков!

В тот же миг за стволом дерева скользнула человеческая тень и послышался первый раскат барабана…

Долго шел Жан-Малыш через лес, где каждое дерево пожирало его глазами, старалось схватить лапами ветвей, пока не вышел на разом открывшуюся равнину, похожую на ту, что он пересек накануне по ту сторону реки. Вдали, меж голубыми скатами холмов, виднелись знакомые остроконечные соломенные крыши круглых белых хижин. Над ними вяло клубились, тотчас расплываясь на ветру, слабые дымки. Пока он шел к деревне, та на его глазах пустела: маленькие съеженные фигурки выбегали из домов и прятались в зарослях высокой травы, так что встретило его одно только блеяние коз, которые рвались с привязи, чтобы удрать вслед за хозяевами.

Вблизи хижины мало чем напоминали жилище Вадембы, которое по сравнению с ними показалось нашему герою таким убогим. Они были нарядны, как невеста на свадьбе, сверкали свежевыбеленными стенами, красовались резными деревянными колоннами по обе стороны дверных проемов. Казалось, каждая хижина старается перещеголять пышным убранством своих соседок, будто все они шествовали на бал по чистеньким улицам, окаймленным карликовыми пальмами. Бродя среди этих сказочно красивых обиталищ, Жан-Малыш невольно сравни вал их с лачугами Верхнего плато — те представлялись ему теперь жалкими бабочками с тусклыми, помятыми крылышками, от коих остались после всех передряг в чужом мире одни только прожилки. Вдруг нос его учуял знакомый запах. Он исходил из глиняного горшка, постав ленного прямо на раскаленные угли очага, устроенного под открытым навесом; две-три миски из тыквы, стоявшие рядом, говорили о том, что семья собиралась обедать, когда услышала о приближении незнакомца с лицом Вадембы. Жан-Малыш приподнял крышку и узнал блюдо из стеблей гомбо, тушенных с солеными потрохами и посыпанных сверху пряной травой — точно так же, да-да, точно так готовили его в Лог-Зомби. Жан-Малыш уселся у очага, положил себе немного еды в миску и принялся есть; глотая кусок за куском, он чувствовал, как щемит у него сердце, и тяжело тряс головой: сердце щемило от всего, что он услышал накануне и видел теперь своими глазами, а головой тряс он потому, что никак не мог во все это поверить. И стало ему так горько, так тошно, что он бросил есть и побежал по деревне, крича во все горло будто пьяный: «Эй, послушайте, да куда вы все попрятались, расползлись, змеиное вы отродье! Не хотите ничего видеть и слышать? Не выйдет! Вот я здесь и говорю вам: я к себе пришел, в свою деревню, домой, под родную крышу! Не чужой я вам, не чужой! Вы же сами продали меня всего с потрохами, продали белым с побережья; но я вам не чужой, не чужой я вам, паскудное племя, собаки вы шелудивые!..»

Потом у него как-то сразу отлегло от сердца, он посмеялся над своей пьяной бранью, вышел на окраину деревни и двинулся по тропе в самую глубь страны Пожирателей. Следующая деревня, а за ней и другая были так же пусты, покинуты. Время от времени ему попадались на глаза предназначенные для него знаки-предупреждения: курица со свернутой шеей, торчащие поперек тропы колья, еще сырые глиняные фигурки с раскинутыми руками, которые как бы преграждали ему путь. Узкая тропа была тверда, как камень, но ему казалось, что его затягивает болото, что почва уходит из-под ног, он словно бы погружался в трясину, потом выбирался наверх, но топь неумолимо засасывала его все глубже и глубже. Солнце пылало теперь вовсю, тучи бабочек взмывали высоко в небо в поисках свежего ветра и, попав в воздушный поток, кружились в нем пестрым вихрем трепещущих крылышек. Всех обитателей леса сковала жаркая полуденная лень. Только несколько красногрудых обезьян все еще решались разок-другой скакнуть с ветки на ветку, но тут же пугливо прятались за стволы, позабыв про выдававший их длинный белый хвост. Но вот впереди, на тропе, показались три силуэта, и Жан-Малыш остановился. Все трое были высокого роста, с кургузым туловищем, водруженным на такие бесконечно длинные, худющие — кожа да кости — ноги, что казалось, эти люди стоят на шатких ходулях. Двое из них, те, что помоложе, были защищены нагрудниками из буйволиной кожи и вооружены древними, правда не древнее мушкета Жана-Малыша, ружьями с раструбом на конце дула. Третий был старик, вооруженный простым копьем, в длинной, ниспадавшей с плеч одежде, с седовласой совиной головой и хищным носом-клювом, который начинался от середины лба. Тело старика было точно из камня, но на суровом, мертвенно-жестоком лице светились маленькие круглые глазки, трогательно-добрые, как у куропатки. Он первым открыл рот:

— Кто ты такой и что тебе от нас нужно?

Голос был спокоен, насмешлив, полон скрытого, уверенного превосходства. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем его речь достигла ушей Жана-Малыша. И понял наш герой, что здесь его никогда не услышат, что напрасно он будет сотрясать воздух. Но все же он произнес:

— Я ищу деревню Обанише.

— Обанише — это первая деревня, та, где ты ел гомбо с солеными потрохами. Но ты не ответил на мой вопрос: чего тебе надо на нашей стороне реки, чужестранец?

— По правде говоря, немного, совсем немного, — ответил герой наш, Жан-Малыш. — Я только хотел передать вам слова моего деда в ночь перед его смертью: «Если тебе придется однажды побывать в моей родной деревне Обанише, у самого устья Нигера, а не тебе, так твоему сыну, внуку, далекому потомку, пусть тысячного поколения, то достаточно будет сказать, что вашего предка звали Вадембой, и тогда вас примут как братьев». Таковы были его последние слова перед смертью; и, помня о них, я отказался верить в то, что мне про вас рассказали, люди племени Сонанке…

В темных дырах глазных впадин бешено полыхнуло пламя, но лицо старика оставалось непроницаемым, каменно-неподвижным.

— Ну, а теперь твои глаза, кажется, прозрели?

— Теперь мне все ясно как день, — сказал Жан-Малыш.

— Я рад за тебя, значит, ты теперь сам знаешь, что делать… И птица небесная, и зверь косматый — всяк своей стаи держится, это всем известно; твои глаза прозрели, и ты все верно понял, так возвращайся же к своим.

— А разве я не среди своих?

— Среди своих? Нет, ты для нас что неведомый зверь, которого иной раз встретишь в лесу, и только; язык твой что темная ночь, слова твои что крики ночной совы… Послушай, прозревший юноша, нам не нужно твоей крови, мы не хотим, чтобы твой дух бродил потом по ночам среди наших хижин и травил нам души. Нам ни к чему твоя смерть, поэтому еще раз говорим тебе: возвращайся к своим…

— Вадембе вы сказали то же самое, прежде чем убить его?

— Нет, каждой твари — свой силок. Мы говорим с тобой так, как требует того твоя суть, а Вадембе сказали только те слова, которые он заслужил, одну только голую правду… Но, к несчастью, он был как его отец Гаор: упрямый ворон, чьи глаза затекли гноем, а ум помутился…

— А что же он должен был понять и не понял? — тихо спросил Жан-Малыш.

— Что мы — свободный народ, и среди нас нет места тем, чей удел — колодки рабов.

Он произнес это далеким, холодным и бесстрастным голосом, будто долетевшим с высокой звезды. Медленно разливалась в Жане-Малыше оскорбительная желчь этих слов, сначала она коснулась памяти его предка Гаора, потом хлынула на старого одинокого безумца с плато — о Вадемба, о безумец из безумцев! — и наконец, захлестнула горько-соленой, тошнотворной волной всех жителей Лог-Зомби, их отцов и дедов, поглотив даже того, кто первым неуверенно вступил на землю Гваделупы: и опять он не смог удержать язык:

— А не вы ли сами забили его в колодки, своими руками заковали в цепи?

Старец откинул назад голову и безрадостно рассмеялся отрывистым, точно собачий лай, смехом:

— Что солнце, что мгла — слепому все едино. Если бы слова твои не были темны как ночь, неясны, как крики ночной совы, ты бы понял, что Вадембу продали по воле богов. Так когда же вы уйметесь? Сколько еще вас народится, детей забвения, одержимых страстью смешивать свою кровь с нашей?

Белая туча бабочек стремительно падала вниз, рассеивалась в кронах высоких деревьев, и мелкие птицы, остервенело галдя, набросились на них, так что воздух вокруг дымился пыльцой и мелким крошевом крылышек. Казалось, будто кричат не птицы, а сами бабочки, которые спасались бегством, опрометью спускались меж ветвей к земле, чтобы исчезнуть в зарослях травы и кустарника. Звучный голос старика заставил Жана-Малыша очнуться. В нем была неожиданная мягкость, какое-то благодушие с примесью сожаления:

— Можем ли мы хоть чем-нибудь облегчить вашу участь, твою и тех, кто идет за тобой?

— Не стоит, наша участь уже решена.

— Хочешь, мы дадим тебе быка в дорогу?

— Нет, моя дорога обрывается здесь, и мне осталось только увидеть, что вы будете делать дальше, — улыбнувшись, сказал Жан-Малыш.

Прошла минута, а может, целая вечность, старец замер в ожидании, потом в его чистых глазах перепелки сверкнула неизбывная тоска. И, подняв свое копье, он медленно, спокойно направил его в Жана-Малыша, будто знал, что прозревший юноша и не шелохнется, а, напротив, расправит плечи и подставит грудь под самое острие…

5

Когда он пришел в себя, землю окутывали сумерки. Трое из племени Сонанке исчезли, а он лежал поперек тропы, намертво пригвожденный к земле торчавшим из груди деревянным копьем, которое, как живое, держало, не пускало его встать. На него нахлынули ночные шорохи и звуки, он глянул в небо, и ему показалось, что огромная ладонь мягко опустилась на мир и сквозь ее сдвинутые пальцы просачивался свет неисчислимых огоньков…

Он лежал на спине, и над ним отвесно, словно корабельная мачта, стояло прямое древко. Копье раздробило кость, и он ощущал в глубине грудины острие наконечника. Но никакой боли не было, рана не жгла, не холодила, и он тотчас же понял, что остался невредим, что волшебство позволяет вырвать из тела орудие смерти, встать и продолжать путь. Он удивленно ощупал и отпустил древко копья, и вдруг почувствовал, что от волшебного пояса, дающего силу, исходят теплые, отрадные волны, проникающие до мозга костей. Обрадовавшись своему счастливому открытию, он было подумал: смотри-ка, пояс не хочет, чтобы я умирал. Но, немного поразмыслив, он спросил себя: а зачем ему жить в этом призрачном мире, который, скорее всего, был лишь сновидением спящего у болота Чудовища и где убивали из лука таких людей, как Вадемба, — вот почему он так и остался лежать на тропе с копьем в груди…

Когда из-за леса вынырнула луна, в зарослях буйной травы показалась тоненькая человеческая тень — то был Майяри: испуганно озираясь, он выставил вперед свое копье; Жан-Малыш не сдержался, тяжко вздохнул, и мальчик заметил его, подошел, опустился на колени и заплакал горючими слезами, которые одна за другой капали на щеки поверженного друга. Наш герой твердо решил не открывать глаза: ведь его беде нечем уже помочь. Но мало-помалу слезинки исподволь просочились ему в душу, утешительным бальзамом омыли сердце, и, подняв веки, он спокойно уселся рядом с потрясенным мальчиком, вырвал копье из груди и улыбнулся.

Рана закрывалась на глазах: ее узкие, уже сомкнувшиеся края слабо кровоточили. Жан-Малыш соскреб с тропы немного земли и тщательно замазал ею шрам. Мальчик смотрел как зачарованный на это диво. Потом, мотнув головой, будто хотел стряхнуть насевших на лоб комаров, он отвел взгляд от груди чудом исцеленного и вновь пригласил его в свою деревню, где он будет либо гостем короля, если этому не воспротивятся его подданные, либо пленником, хотя в этом случае, добавил он взволнованно и нежно, он и сам окажется в дружеском плену у Жана-Малыша…

И они вместе канули в ночь, в серую зыбь дрожащей на ветру высокой травы…

Они держались подальше от тропы и далеко стороной обходили деревни, которые Майяри знал наперечет: он мог назвать любую, всего лишь взглянув на небо; иногда мальчик застывал на месте, принюхивался, раздувая свои нежные широкие ноздри жеребенка, а потом уверенно шагал дальше. Шел он быстро, вприпрыжку, и десятки золотых колец у него на голове, казалось, притягивали лунный свет и сияли, как рой светлячков. Притворяясь уставшим, Жан-Малыш оперся на плечо друга, но, немного погодя, вновь перешел на свой обычный шаг. Мальчик промолчал, а чуть позже Жан-Малыш снял с его плеча и ружье, и пороховницу, и котомку матушки Элоизы — все это мальчуган забрал с собой, когда они отправились в путь; Майяри только вздохнул и начал подробно объяснять, что должен рассказать Жан-Малыш жителям деревни, если он не хочет, чтобы его забросали камнями как нечистую силу…

Честно говоря, кротко объяснял мальчик, после того, как он увидел эту ужасную рану, смыкавшуюся, точно губы, он не знал, считать Жана-Малыша живым или мертвым, но ему вообще-то все равно, ведь теперь чужестранец его добрый, верный товарищ. А вот другим будет не все равно, ведь их-то не вытаскивали из пасти льва, с улыбкой добавил мальчуган, и поэтому им просто-напросто нужно сказать, что Жан-Малыш поднялся из владений мертвых, чтобы соединиться с племенем своих предков. Этому они поверят легче всего: незнакомец пришел издалека, он долгие годы бродил по подземным лабиринтам, и, когда оказался под той страной, где родился его дед, он попробовал было появиться на свет через живот женщины из племени Сонанке. Но чрево женщин Сонанке отказалось его принять, и потому он выбрался на поверхность через пещеру, высоко в горах, в двух-трех днях ходьбы от места встречи с Майяри. Главное — не забыть: их чрево не пустило его, отпихнуло обратно под землю, задолго до того, как мужчины подняли на него копья, потому-то он и воспылал на Сонанке звериной яростью, такой яростью, что готов воевать с ними.

— Воевать?

— Война кончилась, это так, но случается, что какой-нибудь вождь Сонанке, наслушавшись про былые сражения, впадает в ярость и переходит реку. Мы называем это войной, хотя убитых почти не бывает. Это лишь дань прожорливому зверю…

— Что ж, придется повоевать, — сказал Жан-Малыш.

— Не смейся, чужестранец, ведь еще не известно, что тебя ждет. Мы с уважением встречаем путника, который садится под деревом старейшин, но убиваем всех колдунов, откуда бы они ни пришли, в каком бы обличье ни были. Поэтому прежде всего запомни: ты выбрался на поверхность через горную пещеру, ты пришел к нам дорогой человека, а не колдовским путем…

— А разве мертвый, по-вашему, человек? — удивился Жан-Малыш.

Пропустив мимо ушей этот вопрос, который, казалось, он принял за простой подвох, мальчик запрокинул назад голову и устало опустил руки:

— Прошу тебя, не говори ты со мной, лишь бы поболтать, нас сейчас примет мой отец-король, и я не хочу, чтобы тебя убили…

— За что же меня должны сегодня убить? За то, что во мне течет кровь Сонанке, которые убили меня еще вчера?

— Зря ты смеешься, ох, зря, ты ведь знаешь, о чем я говорю: ты пришел сюда не человеческим путем и, когда я увидел тебя на тропе, копье глубоко сидело в твоей груди… Скажи, кто же принял за тебя тот смертельный удар, может быть дерево?

— Ночной ветер…

— Ночной ветер? — восхищенно произнес Майяри.

— А еще — одна звезда…

— Звезда? А какая?

— Нет, не звезда, а мой пояс, — честно признался чудом исцеленный, — пояс, который достался мне от деда когда-то могущественного человека…

— Ну да!.. — недоверчиво протянул мальчик.

И добавил, чуть-чуть снисходительно:

— Друг мой, напрасно ты шутишь такими вещами Может быть, в ваших краях о них и не знают. Но здесь всем нам грозит опасность пострашнее, чем копья Сонанке, потому что она невидима. Среди нас живут люди, человеческий облик которых скрывает кровожадного упыря. Они могут погубить тебя своим колдовством, а потом превращаются в гиену, в грифа или в какую-нибудь другую хищную тварь и вместе со своими собратьями гложут по ночам на кладбище твое мертвое тело… Змея, ужалившая тебя в пятку, наседка, что бродит вечером с цыплятами среди домов, севшая на крышу сова — все они на самом деле могут оказаться злыми духами…

— А как вы их узнаете? — тихо спросил Жан-Малыш.

— Как раз по их свойству превращаться в зверей, чтобы по ночам высасывать у людей души…

— Значит, тот, кто может превратиться в зверя или птицу, и есть колдун?

— Да, это верная примета, правда, бывают исключения, только очень-очень редко — скажем, твой предок Гаор получил свои крылья от богов. Но есть еще один признак: они совсем не чувствуют боли. Когда их ловят, они поручают свою душу дереву, и, если ты хочешь, чтобы они испытали боль, нужно бить не их, а это дерево… Поэтому, когда мы будем в деревне, тебе придется сделать вид, будто твоя рана причиняет тебе страдания, — закончил Майяри, лукаво взглянув на друга, — иначе все подумают, что ты из тех, кому не по вкусу молоко и хлеб…

— Все это очень странно, — прошептал Жан-Малыш, — никогда ни о чем подобном я не слышал… Кровожадные упыри — да откуда же взяться такой страшенной нечисти, братец? Отчего это они так жадны до человеческой крови?

Путники остановились на вершине возвышавшегося над равниной холма. Внизу открывались две-три узкие долины, а сразу за ними видна была деревня Обанише со своими огромными, ровно рассаженными деревьями бавольника. Позабыв о близкой опасности, Майяри внимательно посмотрел на друга и, важно раздув щеки, начал свой рассказ так:

— Великий охотник, ты пришел издалека, чтобы выслушать малого ребенка. Что ж, это неудивительно: ведь у мертвых все не так, как у людей, и раз уж ты намерен побыть среди нас некоторое время, придется рассказать тебе всю историю о колдунах с самого начала…

«Пришел ты издалека и многое повидал, а вот почему-то не знаешь, что было в самом начале, когда великий Пава, отложив свой барабан, только-только придумал землю. Сперва создатель был все время недоволен тем, как это у него получалось, и он каждый день разрушал начатое накануне. И бродили во мгле, плача и стеная, несчастные люди, они входили в деревни, убивали, калечили, истязали, как могли, всех, кто попадался на пути:

В песне говорится, что солнце тогда еще не выпустили. По небу плавала одна только луна, и на земле почти не было воды — ни рек, ни ручейков, ни источников, — все живое довольствовалось дождями да водой из озер и болот…

И было так, что несколько мужчин и женщин умирали от жажды и думали, что им совсем пришел конец, но вдруг увидели небольшое, блестевшее лунным серебром озерцо. Они кинулись к нему и принялись жадно пить, они пили и пили и вдруг заметили, что пьют не воду, а кровь. Все они совершили самое большое прегрешение, которое только может представить себе человек, но ведь не по своей же воле, в самом деле — не по своей! И они сразу почувствовали, как жадно алчет их чрево человеческой крови, и в смятении пошли дальше, спрашивая себя, как им теперь жить среди тех, кто питается молоком и хлебом. Тогда склонился к ним Дава и сказал: что ж, дети мои, раз так случилось, нельзя оставлять вас жить среди тех, кто питается молоком и хлебом, давайте-ка я приставлю вам рога, чтобы все вас узнавали и вовремя прятались. Но несчастные принялись оправдываться, они говорили, что толкнула их к озеру жажда, жажда воды, а не крови, крови им захотелось уже позже, да, в самом деле позже! И понял Дава, что они тоже по-своему правы, и решил он сотворить реки, ручейки и источники. А жаждущих крови и их детей он не стал метить особым знаком, а просто рассеял их по земле, чтобы всем на свете было одинаково горько от этой напасти. Поэтому у колдунов и их потомков, что до сих пор живут среди нас, смешавшись с теми, кто питается молоком и хлебом, нет на голове рогов; но, как я уже говорил, их можно распознать по некоторым приметам, в первую очередь по их способности превращаться по ночам в зверей, чтобы высасывать человеческие души…»

И Майяри прямодушно спросил, чуть настороженно хихикнув:

— Я надеюсь, ты не из них, друг мой?

— Успокойся, я получил много волшебных даров, но я не употреблю их во зло, я простой человек, как все вокруг.

— А можно узнать, что это за дары? — подозрительно спросил мальчик.

— Что ж, посмотрим, насколько ты умен, — улыбнулся Жан-Малыш, — посмотрим, умеешь ли ты разгадывать загадки: итак, мой первый дар, — слушай меня внимательно! — он без ног, без крыльев, но летит быстро, и ничто его не остановит — ни река, ни пропасть, даже толстые стены и те не преградят ему путь; что это, отвечай?

— Может, королевский взгляд?

— Как это, королевский взгляд?

— Ну, это дар видеть очень далеко, даже ночью.

— У меня нет королевского взгляда, — сказал Жан-Малыш.

— Может, это твои сны?

— Нет, не угадал, — сказал Жан-Малыш.

Мальчик озадаченно чесал за ухом, позабыв обо всех опасностях: о ночных духах, о хищных зверях, о близости Пожирателей; необычная игра захватила его.

— Может быть, ты волшебник? Может, ты способен выпустить стрелу без лука? Или прыгнуть и оказаться одновременно в двух разных местах? Один из моих предков владел таким свойством, и оно не раз выручало его в сражениях: не из таких ли и ты «прыгунов»?

— Увы, нет, — вздохнул Жан-Малыш, — мой дар гораздо скромнее, и, признаться, я как раз сейчас им пользуюсь на твоих глазах.

И когда мальчик застыл, вперив в него свои изумленные круглые глазки, Жан-Малыш невозмутимо изрек:

— Первый мой дар — тот, что я получил, родившись на свет, — это язык, язык человеческий, дружище…

— Ну и ну! — в сердцах воскликнул маленький человечек. — Уж твой-то язык — для любых ушей беда. Такого наговорит, что вовек не расхлебать! Мир еще не видал такого вруна, как ты; ну, на какие же еще чудеса ты способен, великий волшебник?

— Всех чудес не перечислишь, их что звезд на небе, одно другого удивительнее. Но, если ты не возражаешь, поговорим о них попозже, в более надежном месте, а то может случиться, что мне никогда уже не придется к ним прибегнуть.

И мальчик, вдруг повеселев, выпалил:

— О, я вижу, ты хочешь меня уморить, друг мой, да-да, уморить меня хочешь, и все тут!..

Когда они подошли к реке, зари еще и в помине не было — так, одно бледное марево над водой. Переплыв на другой берег, они на сей раз вытерлись чуть колючим, махровым, как полотенце, мхом, покрывавшим кору баобаба. Они сорвали и несколько плодов, или, как сказал мальчик, яиц, этого дерева — в их молочно-белой, словно вата, мякоти прятались вкусные зернышки. Майяри прислонился спиной к гладкому стволу; набив за щеку семечки, он с притворной грустью качал головой и придерживал свой животик руками, как бы опасаясь, что он лопнет. Они, точно нашалившие мальчишки, прыснули разом, а потом, подняв сонные веки, Майяри серьезно произнес:

— Знаешь что, друг, давай скажем, что копье лишь скользнуло по кости…

— Конечно, скользнуло, — ответил ему в тон Жан-Малыш, — кто сказал, что не скользнуло?

— Ах ты, хитрая лиса… Да смотри не забудь про пещеру из подземелья Теней… Если ты им скажешь, что пришел пешком с побережья, все сразу подумают, что ты нечистый дух, и забьют тебя до смерти камнями, верно говорю, забьют. Запомни хорошенько: ты выбрался наружу через пещеру в горах, в двух днях ходьбы от того дерева, где ты спас мне жизнь…

— Да, я поднялся наверх через пещеру, — сказал Жан-Малыш.

— Ты долгие годы скитался в Царстве Теней в поисках деревни своих предков… А когда будешь говорить о Царстве Теней, скажи просто — земля без солнца или обитель голубых коров, этого вполне хватит… Но, главное, не забудь сказать, что у себя на родине ты был рабом, потому что мы, Низкие Сонанке, еще помним о рабстве…

— Рабом я не был, — задумчиво произнес Жан-Малыш, — но и свободы не знал.

— Ну и что же, что не был, — не унимался мальчуган, — а вообще-то знаешь, лучше ничего не говори о родине, ведь те, кто выбирается на поверхность, никогда не помнят о своей прежней жизни.

— Я не буду говорить о своей родине, — сказал Жан-Малыш.

6

Немного вздремнув, мальчик вскочил на ноги и довольно пробормотал: ах-ха-ха, поспал маленько, пора и глаза открывать. Потом он зевнул, вздохнул, потянулся, почесал в затылке, расправил каждую прядь волос, взятую в золотое кольцо, проделав все это основательно, не спеша как и полагается, чтобы дать своей крови время разлиться по всему своему драгоценному телу, — ни дать ни взять гваделупец, что готовится встретить свой очередной день на этой земле. Наконец, когда весь этот священный ритуал был завершен, он по заведенному обычаю громко рассмеялся, чтобы прочистить горло, и кивком показал, что пора трогаться в путь…

По дороге он не закрывал рта, подробно, вплоть до мелочей, объясняя, как вести себя Жану-Малышу в деревне, что ему говорить, как он должен поцеловать колено короля, плечо Старейшины и руку у всех мужчин старше его. Вообще-то никто из них и не согласится принять такие почести, достаточно лишь сделать вид, что ты их готов им оказать. Но король Эманьема любит, чтобы обычаи были соблюдены, соблюдены весело и красиво, а то, как он говорит, все эти церемонии и раздавить человека могут. Однажды, вспомнил Майяри, когда отец выехал на прогулку на своем любимом быке, скотина вдруг споткнулась, и высокая особа полетела на землю. Один из воинов уже занес было копье, чтобы разделаться с осквернителем королевской крови, но старик остановил его жестом и насмешливо прокричал: посмотрите на глупое животное, господа мои, похоже, этой несчастной твари невдомек, кто здесь король!

— А почему он сказал: господа мои? — весело осведомился Жан-Малыш.

— Потому что он слуга своего племени, — ответил маленький человечек, удивленно уставившись на друга, — а у вас разве не так?

Под ногами показалась тропа, местность вокруг окрашивалась в серо-черные гари, местами из черного пепла проглядывала и тянулась вверх, будто пытаясь вскарабкаться по обуглившимся стволам, нежная, зеленая поросль. Дальше простирались пастбища, квадраты возделанной земли, темные купы рощиц, разбросанных по берегам плоской голубоватой речушки, скользившей, казалось, по самой поверхности равнины. По ту сторону речки показалась вереница людей. Шествие открывал худой костлявый старик, на каждом шагу опиравшийся на копье. За ним следовали четким строем вооруженные юноши, потом шли женщины, мерно колыхая водруженными на голову тяжелыми деревянными блюдами, а последними семенили очаровательные девчушки, окутанные; как и старшие, в яркие ткани, но над их круглыми головками с торчащими во все стороны крысиными хвостиками косичек ничего не колыхалось, разве что легкий ветерок, детские мечты да фантазии. Все эти люди, казалось, плыли в парусах своих красочных, будто шелковых одежд; только если присмотреться, становилось ясно, что эта глянцево-нежная, тонкой выделки и сказочных расцветок ткань была из растительных волокон рафии…

Наш герой припомнил балахон старого Эсеба — он ведь был соткан из тех же волокон, но материя была невзрачной, серой и грубой, она вся расползалась, лохматилась, как невычесанная шкура козы. Сердце его сжалось, а взгляд уже скользил по спящим на холме хижинам. Дома вились спиралью от подножия к вершине, которую венчал величественный серебристо-замшелый баобаб, укрывавший своей сенью и небо и землю. На краю деревни две женщины толкли в деревянной ступе зерно, их круглые плечи искрились росинками пота. Они пели в такт ударов своих толкушек, а потом начинали толочь, уже подстраиваясь к причудливой мелодии своей песни, будто отдавшись легкому, задорному танцу, совсем как кумушки Лог-Зомби, когда они дробили кофе, какао, сухие корни маниоки или с размаху отбивали белье о желтовато-молочные камни реки; и эти до боли знакомые, родные картины еще раз заставили сжаться сердце нашего героя, будто два мира вслепую протянули друг другу свои руки через века, моря и океаны…

Со всех сторон сбегалась ребятня, возвещая об их прибытии пронзительными криками. И в этой невообразимой толчее они поднялись по виткам улицы, окаймленной, как и по ту сторону реки, карликовыми пальмами. Сгрудившиеся за изгородями жители приветствовали их, приложив ладонь к плечу, наперебой обсуждая рост Жана-Малыша. «Таких у нас не видывали с незапамятных времен, — вздыхали они, восхищенно поднося руку к губам, — смотрите, смотрите, вот какие были люди в доброе старое время, когда боги еще ходили по земле!»

На самой вершине холма открылась круглая, гладкая до блеска площадка, в центре которой возвышался отец-баобаб, тот самый, что они увидели еще там, на равнине. Майяри отвел своего друга в тень дерева и усадил на низкий резной табурет, напоминавший жука-скарабея с его черно-лаковой, чуть помятой спинкой и короткими точеными ножками. Потом, подбодрив его взглядом, мальчуган скрылся в толпе. Нашего героя окружали уже знакомые, непорочно-белые, творожной белизны хижины с раскрашенными дверьми. Поодаль, на почтительном расстоянии, стояли мужчины и женщины, их пышные одежды веселили глаз и в то же время выглядели весьма величественно. У Жана-Малыша прямо в глазах зарябило от ярких, праздничных красок, какие он доселе видел только на картинках, но тут он вспомнил о той скамейке на которой сидел дед в свой предсмертный вечер, — она ведь тоже тогда напомнила ему жука-скарабея. И в третий раз за этот день сжалось его сердце, и, закрыв лицо ладонями, сын матушки Элоизы не смог сдержать рыданий и заплакал на глазах у потрясенной толпы.

Но вот поднялся и затих почтительный шепот, и, вперед выступил человек, в котором Жан-Малыш сразу признал правителя, хотя ничто не говорило о его сане. То был худой старик, каких много, с белой щетиной на щеках, опиравшийся, как и другие, на свое копье.

Но взгляд его излучал мудрое лукавство, загадочное и вместе с тем понятное своей добротой, в нем сиял далекий, нездешний огонь, который правитель и не думал прятать, напротив, глаза его были широко раскрыты, словно видели то, чего не дано видеть другим. Перед этим магическим взглядом Жан-Малыш склонился, собравшись поцеловать колено короля, как его научил мальчик с золотыми кольцами. Но монарх ласково отстранил его и уселся напротив; казалось, он ждал нужного слова, и тогда Жан-Малыш вспомнил, что должен был сказать, и промолвил, сдерживая улыбку:

— О король, возьми меня к себе, и я буду твоей верной собакой.

— Вижу, ты хорошо усвоил урок моего сына, — растроганно сказал старик. — Успокойся, здесь никто, даже сам король, не станет обращаться с тобой как с собакой, ведь у нас, Низких Сонанке, нет двуногих псов. Мы знаем, кто ты такой, на этом самом месте мы говорили с твоим дедом, и нам все известно о твоей храбрости в схватке со львом, — продолжил он, едва заметно улыбаясь. — Знаем мы и о том, что произошло на том берегу реки, и поэтому, если хочешь, живи среди нас под именем Ифу’Умвами, что на древнем языке значит: Он-говорит-смерти-да-и-жизни-нет. Подходит ли тебе это имя?

— О король, — произнес наш герой, ответив улыбкой на улыбку, — никто не выбирал сам себе имени и не решал, кем ему родиться…

Тогда быть тебе Ифу’Умвами — тем, кто издевается над смертью, а она лишь молчит в ответ, ибо никак не решится забрать его. Готов ли ты воевать за нас?

— Я готов воевать, — сказал Жан-Малыш.

— Будешь ли ты чтить наших стариков?

— Я буду их чтить, — сказал Жан-Малыш.

— Дашь ли ты нам сыновей, кровь от твоей крови?

— Я дам вам сыновей, — сказал Жан-Малыш.

— Тогда ты у себя дома! — воскликнул король и расцеловал его в обе щеки, а вокруг дерева Старейшин разлилось ликование и началась пляска радости, быстрые и резкие движения которой напоминали — что бы вы думали? ну да, конечно, — танец с платочками после уборки сахарного тростника…

7

До самого вечера Жан-Малыш, восседая на своем резном табурете, принимал подарки и благодарил каждого одними и теми же словами: «Какой прекрасный подарок, сердце мое готово разорваться от счастья». Потом он кидал взгляд на Майяри, а тот деловито взвешивал на руке еще одну курицу, пригоршню маиса, очередную корзину яиц и, весело тряхнув золотыми кольцами, каждый раз радостно восклицал: завалили, ну теперь нас совсем завалили!

Мало-помалу среди общего ликования языки развязались, и на выходца с того света посыпались расспросы о его прежней жизни, той, которую он прожил до того, как спустился в обитель Теней. Следуя совету Майяри, Жан-Малыш отвечал, что ничего не помнит и может только сказать, что Царство мертвых как раз такое, каким они себе его представляют: земля без солнца, на которой пасутся голубые коровы. Но были и чудные вопросы о белых с побережья, вопросы, вселявшие в него тревогу, которая позже, по прошествии многих дней, недель, месяцев и лет, переросла в настоящее смятение: из них следовало, что он находился в мире парусных кораблей, пушек, стрелявших ядрами, что скакали словно плоская галька по воде, — так говорили Низкие Сонанке.

И когда Жан-Малыш слышал подобные вопросы, от которых веяло прошлым веком, голова его шла кругом, и он спрашивал себя, куда же он попал, нырнув в бездну, что открылась в глотке видения, — в какое столетие, в какую Африку?

Не скоро получил он первый ответ на эти вопросы, годам к пятидесяти, когда уже начал седеть. Лет за пять-шесть до этого неизвестные украли и уволокли в мешке, чтобы продать проходившему каравану, мальчика — не он первый, не он последний. Но вот однажды этот мальчик по имени Ликелели возвращается в деревню чуть живой и рассказывает странную, просто невероятную историю. Он метко стрелял из лука и потому переходил от хозяина к хозяину; в конце концов он попал в телохранители к одному могущественному королю, что жил на берегу широкой реки в неделе пешего перехода от моря. Короли этой страны всегда продавали рабов белым, жившим на их землях в высоких каменных домах, на берегу океана. Скупщики живого товара выходили наружу, только чтобы размять ноги или когда их настойчиво звали в гости к королю. Но вот, через два года после того, как Ликелели попал к своему последнему хозяину, белые вдруг заявили о своих правах на всю страну, сказав, что теперь они будут ее королями по праву сильнейшего. И началась жестокая война, и кончилась она тем, что законный король был взят в плен, а его деревня сожжена. Ликелели утверждал, что участь этого королевства по названию Дагомея скоро постигнет все земли подлунного мира. Поэтому он и решил во что бы то ни стало дойти до своих и вот добрался после долгих лет скитаний. Он хотел рассказать родному племени о том, что видел своими глазами, предупредить его об опасности. И теперь, исполнив свой долг, он мог спокойно умереть, последовать за теми, кто уже под землей; и на другой день, изнуренный непосильным переходом, он испустил дух…

Было в этом жутком рассказе раба одно обстоятельство, которое особенно озадачило нашего героя. Ликелели упомянул о наемниках белых завоевателей — темнокожих воинах в широких шароварах и красных колпаках с кисточкой. Умирающий так подробно их обрисовал, что перед Жаном-Малышом вдруг предстала пожелтевшая фотография, которую охотно показывал всем один старик из Лог-Зомби, некто Бернус — ох и луженая же была глотка!.. Так вот, этот Бернус утверждал, что в молодости участвовал в завоевании Африки. Конечно, он мог и присочинить по крайней своей дряхлости — Жан-Малыш хорошо помнил, что его рука, державшая фото, была изглодана временем до самых костей. Но все завсегдатаи веранды тетушки Виталины сходились в одном: на старой карточке был не кто иной, как негр Бернус, стоявший по стойке смирно во всей красе своих двадцати лет, облаченный в яркую причудливую форму, так подробно описанную беглым рабом…

Когда все эти слухи подтвердились, проседь Жана-Малыша разрослась в сплошную белоснежную шапку, пышную, как хлопковый куст под солнцем. И он спрашивал себя, что произойдет, если белые окажутся у границ королевства Низких Сонанке: а вдруг ему случится тогда встретить молодого человека с пожелтевшей фотографии — узнает ли он его в сражении, попробует ли заговорить с ним? Но что он мог ему сказать? Скорее всего, он постарался бы его убить. А если бы все так и вышло, то какая судьба постигла бы воспоминание об этом старом фото, виденном когда-то на веранде тетушки Виталины: пропало бы оно или продолжало качаться на волнах памяти тоненькой скорлупкой, готовой безвозвратно кануть в бездну забвения, как и все остальное, связанное с Лог-Зомби?..