Женский хор

Разрешение

Карма протянул руку пациентке и бархатным голосом, наблюдая за мной краем глаза, спросил:

— Здравствуйте, мадам! Вы не против, если наш интерн, доктор Этвуд, будет присутствовать на консультации?

Она посмотрела на него, потом на меня, потом снова на него:

— Почему бы и нет?

Она опустила глаза и, избегая наших взглядов, пожала плечами:

— Мне все равно.

Она улыбнулась:

— Конечно, никаких проблем.

Она равнодушно покачала головой:

— Как хотите. Я к этому уже привыкла.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Девушке ведь нужно учиться.

Она посмотрела на Карму, поколебалась и, наконец, сказала:

— Да, но не во время осмотра.

Она долго молчала, затем вздохнула и сказала:

— То есть…

— Вы не обязаны, вы же знаете.

— Правда?

— Конечно. Поэтому я вас и спрашиваю. Ваше согласие необходимо. Если вы не хотите, доктор Этвуд подождет в коридоре.

— Тогда я бы предпочла, чтобы на консультации присутствовали только вы.

Я это ненавижу.

Ненавижу, что он их постоянно об этом спрашивает, ненавижу тон, которым он задает этот вопрос. Ненавижу то, как они отвечают или не отвечают. А больше всего я ненавижу долю секунды, когда он останавливается на пороге двери, чтобы задать этот проклятый вопрос, и когда мне приходится ждать, пока она примет решение, внимательно на меня посмотрев или не посмотрев вовсе, подумав некоторое время или же ответив машинально. Я ненавижу это мгновение, когда стою в ожидании своей участи — обрадуются ли мне, примут ли, смирятся ли со мной или от меня откажутся?

— Тогда я бы предпочла, чтобы на консультации присутствовали только вы.

Вскользь взглянув на меня и как-то странно улыбнувшись, она добавила: «Сожалею», а Карма сказал: «Никаких проблем», впустил ее в кабинет и закрыл за собой дверь.

Дверь захлопнулась перед самым моим носом, и я почувствовала себя обманутой и униженной.

Неужели этой бабе есть что от меня скрывать? Что настолько уж важного и интимного она может сказать этому типу, чтобы это могло оправдать мое изгнание? Неужели она думает, что мне есть дело до ее ягодиц и прочих прелестей?

Неужели она думает, что я неспособна забыть все, что она будет рассказывать и до чего мне нет ну никакого дела? Все, что меня интересует — да и это еще не факт, — так это ее симптоматика, история болезни, зуд или жжение, или у-меня-болит-здесь, или у-меня-болит-там, месячные идут как-то странно, почему они в этом месяце приходили два раза, симптомы, которые она подсунет ему под нос, и решение, которое он ей даст: Это не страшно, это пройдет… или для ее микоза-вагинита-болей-кровотечений все же требуется лечение… Все эти вопросы, в которых нет ничего интересного, но которые так их занимают и на которые необходимо дать простые ответы, чтобы они нас этим не допекали, чтобы наконец можно было перейти к серьезным вещам.

Я знаю, я должна поблагодарить ее за то, что она отказалась от моего присутствия, у меня и без того ощущение, что я зря теряю время, что задыхаюсь на этом дефиле жалоб, стонов, сетований и причитаний, что небольшая передышка даже пойдет мне на пользу, пока он обволакивает ее своими медовыми речами и осуществляет наложение рук.

Если только не…

Что означала эта улыбка? Она смеялась надо мной? Или же эта улыбка предназначалась ему? Может быть, ее смущение и нерешительность, ее удивленный взгляд были всего лишь маскарадом, цель которого — ввести меня в заблуждение? А он, это его «Вы не обязаны», может быть, было частью сайнеты[19], постановки, призванной заставить меня поверить, что он соблюдает протокол и уважает пациентку, в то время как на самом деле все было предусмотрено, ее улыбка «Сожалею» — это игра, уловка, они в заговоре, они подготовились, а я, как дура, растерялась, но я знаю, что происходит, понимаю, что они затеяли, чем хотят заняться за дверью наедине.

Она положит сумку на кресло, затем повернется к нему и станет развязывать пояс плаща, а он подойдет вплотную, засунет руки под плащ, обнимет ее за талию, а она положит руки на него, как будто чтобы оттолкнуть, закроет глаза, поднимет лицо к нему, приоткроет губы, чтобы что-то сказать, но в этот момент он прикоснется к ним, ущипнет их и проглотит, а затем запустит свой язык, обшарит ее рот и едва не задушит ее, а она, несмотря на внезапность его действий, положит руки на затылок этого мерзавца, и ее язык вытолкнет его и скользнет в его рот, их языки станут биться друг о друга, как на дуэли, как Андре и Ноэль на балконе театра в «Скарамуше», и, все еще крепко держа его голову, она почувствует, что он роется у нее под плащом, тянет за блузу, скользит горячими руками по ее спине, бедрам, ягодицам и снова по спине, потом его руки поднимутся к застежке бюстгальтера, расстегнут ее и освободят мои груди, он перенесет руку вперед, сожмет в ладони ее левую грудь, как всегда это делал, и сожмет другой рукой мою правую ягодицу, моя рука опустится вниз и расстегнет его пояс, другая рука отпустит его затылок, а наши языки все еще будут бороться, и пока нельзя…

Я очнулась.

Во рту пересохло.

Я лежала на животе.

Левая рука была зажата подо мной, ладонь лежала на левой груди.

Правая рука застряла между бедрами и была очень влажная.

Черт побери!

Я вытянула руку. В постели рядом со мной было пусто.

Конечно, пусто. Он ушел.

Тогда почему я продолжала его искать?

И откуда взялся этот абсурдный сон, в котором этот дурак Карма…

Я посмотрела на будильник. Четверть шестого.

Чертчертчерт. Нужно заснуть нужно заснуть нужно заснуть. Нельзя лежать без сна.

Я перевернулась на спину и смотрела на потолок до тех пор, пока он не превратился в операционные поля[20]. Четыре поля, такие синие, такие чистые, окружали бритый лобок.

Я не шевелила головой, только глазами, и справа от поля увидела лоток, на котором в безукоризненном порядке были разложены инструменты. Я взяла скальпель, вытянула указательный палец, чтобы твердо положить его на спинку лезвия, другой рукой раздвинула кожу больших половых губ и положила скальпель в щель, которая начала сочиться обожемойчертпобериобожемойчертпобери…

Я открыла глаза. На потолке играл свет. Настал день.

Чертчертчерт! Мой радиобудильник не прозвенел. Если я не потороплюсь, то опоздаю. А я не хочу доставить ему такого удовольствия!

Я спрыгнула с кровати, налила в чашку вчерашний кофе и сунула ее в микроволновку, быстро приняла душ, натянула джинсы, тонкий свитер с горлышком и нанесла минимум макияжа, я совсем не хотела выглядеть так, как выглядят некоторые женщины, которых я увидела накануне в зале ожидания. Но пока я чистила зубы, я поняла, что вчера забыла выпить таблетку. Черт, черт, черт! Проклятие, как же мне все это надоело, надоело, надоело!!!

Жалоба

Большого желания возвращаться к Синей Бороде у меня не было. Но и уходить от него не хотелось. Он дал мне неделю. Я хотела победить в его собственной игре. Мне было интересно узнать, до чего он готов дойти. Я не хотела уходить побежденной.

Слишком часто меня унижали и недооценивали, потому что я — баба.

Слишком часто от меня требовали, чтобы я выполняла свою работу не хуже мужчин. И даже лучше.

Мне этого не говорили. Слова были не нужны. Они просто были рядом и смотрели на меня, и я все понимала. Я выбрала хирургию, и их недоверчивых и презрительных взглядов было не избежать. Женщина-хирург, выполняющая мастерскую, мужскую работу? Никогда в жизни.

Они думали, что я сдамся, что не пойду до конца, что стану плакать из-за их унижений, придирок, издевательств. По отношению к мужчинам это работает. Я видела многих мужчин, которые поддавались и, сломленные, уходили в другую больницу. И каждый раз, когда я видела, что интерн напился потому, что его унизил руководитель, каждый раз, когда один из них на следующее утро не выходил на работу, я чувствовала себя более сильной. Более самоуверенной. Я чувствовала, что я лучше их.

Неужели этот Карма, с его напускным добродушием, от которого меня тошнит, неужели он действительно думает, что сумеет меня обхитрить?

Думая об этом и стараясь совладать с охватившей меня яростью, я свернула на улицу Мэзон-Вьей и проехала вдоль педиатрических корпусов, после чего оказалась на территории акушерской клиники. Разумеется, все места были заняты. Я сделала круг по двору, выехала и добрых пять минут потратила на поиск свободного и бесплатного места, которое нашла в трехстах метрах от клиники, напротив школы.

Поднимаясь по лестнице, я увидела в коридоре два силуэта. Одним из них была чернокожая тучная женщина, одетая в бубу. Она склонилась над стойкой Алины, небрежно положила одну руку на пластиковый паспорт, а другой качала коляску, в которой ревел и брыкался крупный мальчик на вид примерно полутора лет. Второй силуэт принадлежал женщине лет сорока, стройной блондинке, с тонкими чертами лица, в безукоризненно сидящем костюме. Она держалась в стороне. Когда я открыла дверь, женщины повернули головы в мою сторону. Тучная пациентка скользнула по мне взглядом, затем продолжила вяло отвечать на вопрос, который ей задала Алина. Другая женщина осмотрела меня с ног до головы.

— Здравствуйте. Привет, Алина.

— Здравствуйте, мисс… простите, доктор Этвуд, — ответила Алина.

Раздраженная до предела, я укрылась в кабинете. Положила сумку на стул, сняла пальто, достала вчерашний халат, заметила, что моего бейджа на нем нет, и едва не взвыла. В выдвижных ящиках шкафов, среди наборов для анализов, пластиковых гистероскопов, одноразовых зеркал, шприцов и иголок, я увидела моток белого лейкопластыря. Я отрезала от него два кусочка, наклеила их друг на друга и написала: «Доктор Этвуд, интерн». Этот самодельный бейдж я прикрепила к карману халата на груди.

Затем, сгорая от гнева, села в кабинете, на место Кармы.

В этот момент я заметила ноутбук.

Плоский параллелепипед со скругленными краями, по размеру не больше стандартной страницы.

Не раздумывая, я его открыла. Экран засветился и показал мне покрытую текстом страницу.

И, по-прежнему не раздумывая, я прочитала текст.

Я расхохоталась. Представить, как он сочиняет стихи, я не могла. На этом песенка заканчивалась, и вторая часть документа была совершенно иной.

— В первую очередь целитель верен своим пациентам и лишь потом своим коллегам.

— Реальность богаче всего, что рождается в твоем воображении. Однако то, что рождается в твоем воображении, более тревожно.

— Жертвой твоей лени и невнимательности становится пациент.

— Никогда не стесняйся обращаться к своим учителям. Их незнание серьезнее твоего, поскольку они, в отличие от тебя, уже не могут оправдать его неопытностью.

— Лечение людей не имеет никакого отношения к власти.

— Врачи чаще других смертных употребляют наркотики и кончают жизнь самоубийством; это не значит, что они страдают больше, чем простые смертные. И это не дает им права мстить.

— Ты лечишь не результаты анализов — ты лечишь людей.

— То, что женщина чувствует, гораздо важнее того, что ты знаешь. То, о чем она молчит, гораздо важнее того, что ты думаешь.

Я несколько раз нажала на значок «следующая страница». Эти афоризмы занимали полдюжины страниц. Вдруг экран погас. Я стала жать на все кнопки подряд, но он не реагировал. В коридоре раздался мужской голос. Карма. Я поспешно поднялась и побежала к коридору.

— Ах, вы уже здесь? — сказал он, появившись на пороге. — Хорошо спали?

— Нормально…

Я шагнула вперед, он шагнул назад. Я понимала, что он хочет войти, и прижалась к стене, а он прошел мимо, положил сумку на письменный стол, повесил пальто в шкаф, поискал что-то глазами, затем поднял голову и, широко улыбаясь, покачал головой:

— Ах да, сегодня консультаций нет.

— Нет?

— Нет, этим утром я попрошу вас сделать обход моего маленького отделения.

Он прошел передо мной, застегивая халат.

— Идемте?

— Я не знала, что у вас есть койки…

— Я об этом не…

— Но все же…

— …к тому же там нет больных.

— Простите?

— …впрочем, никто их не лечит, — сказал он, криво ухмыльнувшись.

Что он такое говорит?

Он вышел за стеклянную дверь и пошел по длинному коридору акушерской клиники, но тотчас же свернул к лестнице в подвал. Спустившись по ней, он толкнул другую дверь и придержал ее, пропуская меня.

Это был очень светлый зал. Справа я увидела три или четыре двери и темный коридор. Карма свернул налево, в проход между двумя стенами, покрытыми афишами фильмов и образовательными плакатами, и просунул голову в дверь крошечной кухоньки, в которой санитарка лет двадцати с завитыми волосами и веснушчатым лицом готовила подносы.

— Доброе утро, Элоиза!

Она повернулась, и ее глаза засверкали так, как будто перед ней возник мессия.

— Доброе утро, Франц.

«Франц»? Она тоже обращается к нему по его чертову имени?

— Познакомьтесь с доктором Этвуд.

— Здравствуйте, доктор Этвуд, — сказала Элоиза.

Карма усмехнулся и повернулся к открытой двери кабинета слева:

— Доброе утро, Каролина.

Секретарь, сорокалетняя женщина с шиньоном и в больших очках, ответила ему той же улыбкой, что и санитарка:

— Доброе утро, Франц. Ты в порядке?

— В полном. Позволь представить тебе доктора Этвуд.

— Здравствуйте, доктор! — сказала секретарь, нахмурившись.

— Здрасьте, — процедила я сквозь зубы и последовала за ним к последней двери, в глубине коридора.

— Привет, Анжела, — сказал Карма, входя в кабинет.

Женщина шестидесяти лет со светлыми выцветшими волосами положила шприц с белой жидкостью на голубой столик рядом с раковиной, повернулась, улыбнулась ему еще более влюбленной улыбкой и пробормотала:

— Доброе утро, мой Франц.

Она повернула к нему голову, дотронулась ладонью до его щеки, и я подумала, что она вот-вот… но нет, как ни странно, они так далеко не зашли. Однако, зная, что он собой представляет, я была почти уверена, что она его поцелует.

Он поднял палец и указал на меня:

— Доктор Этвуд.

Анжела вытаращила глаза:

— «Доктор» Этвуд?

Я сглотнула:

— Можете называть меня Джинн.

— Очень приятно, Джинн.

Она протянула мне руку, я поколебалась, взяла ее руку и, не знаю почему, почувствовала, будто мне в лицо подул теплый ветерок.

— Что у нас сегодня? — спросил Карма.

— Три ДПБ, три консультации. Ты сначала хочешь сделать обход твоего отделения?

— Как хочешь. Проблемы есть?

— Нет, но Аиша хочет задать тебе несколько вопросов, одна пациентка выписывается, а мадам Х… требует тебя.

— Как всегда по средам…

— Да, как всегда по средам.

— Тогда я пошел. Двадцать минут?

— Никаких проблем. Третья дама еще не приехала.

Он развернулся на пятках, собрался выходить, задержался на пороге, посмотрел на Анжелу, которая отрицательно покачала головой:

— Нет, не сегодня.

— Что?

— Ну, хорошо, может быть, в следующий раз.

— Да. Хорошо, что она сообщает тебе новости. Ты знаешь, что, если она окажется здесь и спросит тебя, я сразу тебе позвоню.

Он кивнул и поспешно вышел, как будто опаздывал на поезд. Я побежала за ним.

Он прошел к коридору, более мрачному, чем я успела заметить, и оказался в подвале.

Пройдя еще несколько метров, он толкнул дверь с табличкой: «Вход только для сотрудников клиники».

Палаты

Это было действительно очень маленькое отделение. Место было темным, гораздо менее освещенным, чем коридор отделения ДПБ. Плакатов на стенах не было, краска облупилась, креслам на вид было не менее пятидесяти лет. Казалось, будто находишься в советской больнице. По крайней мере, именно так я ее себе всегда представляла.

Было невыносимо жарко. Если бы я не знала, что мы находимся на том же уровне, что и отделение ДПБ, я могла бы поклясться, что мы недалеко от расплавленной магмы, которая поднимается прямо из нутра земли и заменяет центральное отопление. И что-то мне подсказывало, что окон здесь нет и в помине.

Мы находились в почти квадратном помещении, в центре которого два стола, расположенные как вертикальные подставки для книг, стояли по обе стороны от большого металлического шкафа.

Кроме той двери, через которую мы только что вошли, в отделении было четыре других выхода. Два в глубине, по одному с каждой стороны.

Карма наклонился над одним из столов, взял чью-то карту и открыл ее:

— Мадемуазель!

Он выкрикнул это, не поднимая головы, и, казалось, вовсе не торопился получить ответ.

Слева дверь открывалась к медсестре. Она держала в руке жгут и все необходимое для взятия крови. Выглядела она очень подавленно, но, как только увидела Карму, выпрямила плечи, выпятила грудь и сказала:

— Здравствуйте, мсье.

Ну вот, наконец нашелся хоть кто-то, кто обращается к нему почтительно…

— Дорогая, ты можешь называть меня Франц.

Медсестра, которая показалась мне очень молодой, покраснела как пион.

— Я снова взяла кровь у Катрин…

Карма покачал головой:

— Как она сегодня?

— Все так же. Болей нет, но дышит по-прежнему с трудом.

— И отказывается от кислорода?

— Да.

Он снова задумчиво покачал головой.

— Я отнесу это в лабораторию и вернусь к вам, хорошо?

— Не спеши. Я собираюсь дать доктору Этвуд, которая находится перед вами, всю необходимую информацию.

Медсестра улыбнулась мне:

— Меня зовут Аиша.

Я прочистила горло:

— Дж… Джинн.

Ее лицо озарилось.

— Я могу загадать три желания?

Я не сразу поняла, что она говорит, и, пока я соображала, она улыбнулась Карме, достала связку ключей и исчезла за дверью.

Карма посмотрел на меня поверх очков:

— Говорят, на факультете юмор не был вашим любимым предметом.

Не дождавшись ответа, он протянул мне карту и вошел в первую

палату.

Она была достаточно просторной для двух пациенток, но в ней лежала только одна. Остальную часть палаты занимали два кресла и диван-кровать с подушками и пледами. Дальше располагалась смежная с палатой ванная комната, которая была ярко освещена. Я заметила в ней большую четырехугольную ванну.

В кровати лежала женщина лет сорока, желтая как лимон и невероятно худая. Ее глаза были закрыты. Карма подошел к ней, присел на край кровати и взял ее руку. Не открывая глаз, она пробормотала:

— Привет, Франц.

— Привет, Катрин.

— Уже… — она зевнула, — десять часов?

Ее было едва слышно.

— Нет, без четверти одиннадцать.

Она попыталась открыть глаза, но безуспешно.

— Я все время сплю, мне очень жаль.

— Ничего страшного. Мучительно все время дремать.

Она тихонько рассмеялась:

— Да, я не могу… смотреть фильм «Скорая помощь»… Нельзя ли немного уменьшить дозу… чтобы мне не так сильно хотелось спать… сегодня днем?

— Конечно. Когда придут Мона и Жак?

— Не знаю… После обеда.

Я открыла карту. Прочла: «Катрин Л., год рождения 1968. Вновь вышла замуж, есть дочь. Рак поджелудочной железы». Диагноз был поставлен шестнадцать месяцев назад, и МРТ показала, что у нее метастазы повсюду. Шестнадцать месяцев?! Она должна была уже давно умереть.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил Карма.

Катрин покачала головой. Затем открыла глаза, как будто что-то вспомнила, и подняла руку:

— Да, нужно… Я должна была вас об этом попросить… но забыла…

— Да?

— Когда… когда Моне будет восемнадцать…

— Да. Я отдам ей тетрадь.

Катрин снова улыбнулась, ее рука устало соскользнула с руки Кармы.

— Вы не забудете…

— Не забуду. Только нужно найти, в какой ящик я ее положил.

Лицо Катрин прояснилось, и ее бормотание перешло в беззвучный смех.

Он начал ей что-то нашептывать, и мне показалось, будто я слышу шум прибоя. Я обернулась. Напротив кровати, над столом, на котором стоял компьютер, лежали книги и DVD, в перегородку был встроен плоский большой экран. На галечный пляж набегали волны, потом снова отступали.

— Я зайду еще сегодня после обеда, чтобы поговорить с Моной и Жаком.

— Она… с ней все в порядке, а вот Жак… Она сказала, что он все время плачет… у меня сжимается сердце… я сказала ему, что мне не страшно… А он…

— Он боится вас потерять.

Катрин ничего не ответила. Казалось, будто она перестала дышать, но потом сделала глубокий вдох и открыла глаза.

Белки ее глаз были желтыми, как и ее кожа. Она протянула руку к ночному столику. Карма взял оттуда поилку и поддержал женщину, чтобы она попила.

— Люди… все равно теряют друг друга, так или иначе… Еще очень рано, я знаю… но это всегда происходит слишком рано. И потом, так даже лучше… Я не хочу, чтобы он еще долго видел меня такой… И я считаю… что лучше уйти первой… Я эгоистка, правда?

— Да, но я об этом никому не скажу.

Глаза Катрин остановились на мне. В течение нескольких секунд мне казалось, что она смотрит на меня и не видит. И потом, совершенно внезапно, она сказала:

— Здравствуйте… Мы не знакомы…

— Я Джинн Этвуд, новый интерн.

Я выпалила это очень быстро, я не хотела, чтобы «Франц» успел вставить какой-нибудь комментарий.

— Добро пожаловать… Вам здесь… понравится…

Она закрыла глаза и через несколько секунд начала тихонько похрапывать.

Карма осторожно положил руку Катрин на кровать.

Мое горло сжалось, и внезапно я их возненавидела, обоих.

Когда мы вышли, я спросила:

— С каких это пор рак поджелудочной железы лечат в гинекологическом отделении?

Он посмотрел мне прямо в глаза:

— Мы не в гинекологическом отделении… И женщин, которых лечишь, не выбираешь. Это они нас выбирают.

— Что это за… палата?

— Что вы имеете в виду?

— Диван, огромный телевизор, компьютер, ванная… Она что, здесь живет?

Он вздохнул:

— Это прощальная палата. Плакаты, подушки, пледы принадлежат ей и ее семье, а все остальное… мебель находится здесь постоянно. Пациенты на последней стадии, которые не хотят умирать ни в отделении реанимации, ни у себя дома, приезжают сюда. Это не так тяжело для их родных. Ее муж или дочь могут остаться здесь ночевать, если захотят, днем здесь всегда дежурит медсестра, а ночью — дежурный врач. Впрочем, пожалуй, я должен сообщить дату вашего дежурства. Даже если вы здесь не останетесь, одно дежурство вы проведете.

Черт!

— Дежурный врач? Здесь?

— Да. До прошлой недели у нас было как раз восемь врачей, но одна рожает через две недели, так что мы договорились отпустить ее на пару-тройку месяцев, пока малыш немного подрастет.

Неужели он собирается заставить меня провести ночь в этой палате? Нет, он явно сумасшедший.

— Еще вопросы? — наконец спросил он.

Я указала на дверь палаты:

— Мадам Л…

— Катрин.

— Да, Кат… почему вы зовете их по имени?

— Некоторые пациентки хотят, чтобы их называли по имени. Я соглашаюсь на это только с условием, что ко мне они будут обращаться тоже по имени. Если они зовут меня «доктор», я называю их «мадам».

А как же маленькая медсестра?

— Понимаю… Значит, Катрин… Она… Она знает, что у нее? Она знает, что ей недолго…

— Недолго осталось? Конечно. Она знает об этом с тех пор, как принесла мне результат МРТ. Замечательный врач, который поставил диагноз, сообщил об этом не ей, а мужу, добавив, что ей осталось не больше трех месяцев. Вы наверняка прочитали, что с тех пор прошло уже шестнадцать месяцев. Первый год она с удовольствием ездила по Европе с дочерью и мужем, совершая короткие поездки по неделе, отказавшись от операций и процедур. Уже два месяца, как она не может выходить из дома, и ей устроили госпитализацию дома. Здесь она всего две недели.

— Понимаю. Ее родные больше не могли.

— Вовсе нет, это она больше не могла видеть их взаперти, как заложников в доме вместе с ней. Здесь если она не хочет их видеть, то может сказать, чтобы они не приходили. Они знают, что она не одна. Им не приходится простаивать под дверью и слушать, дышит она или нет.

— Да, но если не…

Он поднял бровь:

— Что?

— Время смерти не выбирают…

Теперь приподнялись уголки его губ. Я не понимала, что заставило его так улыбнуться.

— Это так. Об этом с ними поговорили в тот день, когда она сюда приехала. Они живут неподалеку. И потом, жизнь есть риск. Она предпочитает, чтобы они жили.

— Сколько времени…

— Я врач, красавица, я не прорицатель. Обычно я называю момент смерти лишь после того, как он имел место.

Несколько секунд я стояла молча, сама не знаю почему.

Он посмотрел на часы, и я наконец произнесла:

— Но ее семья…

— Нам нужно поторопиться, нас ждут два ДПБ. Поговорим об этом позже, хорошо?

Он взял из моих рук карту, положил ее на один из столов и вошел во вторую палату.

В этой палате стояли две кровати, две люльки, одна решетчатая детская кроватка. И детский манеж. По всему полу были раскиданы игрушки. В кресле сидела девушка, которой на вид нельзя было дать и семнадцати лет, и кормила грудью черноволосого ребенка. В манеже лежал почти голый малыш и всеми силами тянулся вверх, пускал слюни и смеялся. На одной из кроватей лежала молодая женщина двадцати — двадцати двух лет и давала соску другому малышу.

— А это что? Филиал центра матери и ребенка?

Сама того не заметив, я произнесла это вслух.

Женщины подняли головы и почти одновременно воскликнули:

— Вовсе нет! Это намного лучше!

— Здравствуйте, дамы, — сказал Карма. А затем он присел на четвереньки, нос к носу с будущим атлетом. И ребенок звонко рассмеялся.

И вдруг это пронеслось у меня в голове. Я на мгновение остолбенела. Я сразу не поняла, в чем дело, потому что это промелькнуло во фразе, и я не обратила на это внимания, но он назвал меня красавица.

Летиция (Баллада)

Ах, ты увидишь, здесь намного лучше, чем в центре матери и ребенка. C Кевином, моим первенцем, я пошла туда, в этот центр. Мне было шестнадцать, мой парень исчез в тот же день, когда я, улыбаясь, сказала ему, что жду ребенка. Я была дурой, я думала, что он обрадуется, он все время повторял, что беременная я буду очень красивая и что он напьется, когда я рожу, и вот однажды у нас не оказалось презервативов, автомат в лицее был пуст, медпункт в тот день был закрыт, и у нас не было денег, чтобы пойти в аптеку, где продадут ароматизированный благоухающий презерватив по баснословной цене. Мой парень сказал, что это не страшно, ты мне отсосешь, так ты ничем не рискуешь, но я спросила: «А я? А ты мне?» А он сказал, что ему это не нравится, его от этого тошнит и у него это плохо получается… Лучше бы я сказала «черт побери», и все. В любом случае наши отношения — это было ненадолго. Во-первых, он был груб, обращался со мной как с дрянью, и потом, когда узнал, что я беременна, я сразу не поняла, я ничего не могла поделать… Ну, впрочем, я не жалею. Кевин очень непослушный… для мальчика это нормально, но он очень милый, и он смеется, и очень ласковый. Как видишь, моя малышка не дает мне покоя, потому что все время спит, и хотя и сосет грудь, но совсем немного, а потом снова засыпает, это меня беспокоит. Когда родилась моя девочка, мой второй ребенок, все было еще хуже. Она ни на что не реагировала. Кевина я родила за полчаса, акушерка и опомниться не успела, а вторые роды длились бесконечно. Схваток у меня не было, и они только и делали, что смотрели на монитор и говорили, что что-то не в порядке, но не говорили что именно. А я просто одурела, я больше не могла, я хотела только одного — чтобы ребенок родился. Кевин остался с моей тетей, потому что в то время я жила у нее, и я пришла в роддом совсем одна. Нет, в то время приятеля у меня не было, я спала со всеми понемножку и даже не знала, кто отец ребенка, и не сразу сообразила, поскольку в первые несколько недель похудела, а когда поняла, что снова жду ребенка, делать аборт было уже слишком поздно, да я и не хотела. Акушерки были перегружены, был канун Рождества, они никогда не видели, чтобы столько женщин рожали одновременно, да еще некоторые хотели уйти пораньше, чтобы отметить праздник в кругу семьи, а у других возникли какие-то осложнения… короче, акушерки не справлялись, и интерн был очень мил, но ничего в этом не понимал, так что позвал дежурного гинеколога, который явился очень недовольный, что его оторвали от еды. Он, должно быть, собирался уйти, потому что не снял рубаху и галстук в горошек, а просто натянул халат, наверняка решив, что ему хватит на все трех минут, что если интерн его зовет, значит, он не может справиться, и все. Только дело было в другом, ребенку было плохо, схватки шли не так, как надо, у нее застряла головка или что-то в этом роде, но мне никто ничего не объяснял. Гинеколог спросил у интерна, в чем дело. Интерн с акушеркой сказали ему, что есть проблема, он на меня не взглянул, не сказал мне ни слова, склонился над рулоном бумаги с графиком схваток и сердцебиения ребенка, которое было очень медленным, и сказал что-то вроде: «Что за черт!» Он попросил щипцы и, ничего мне не сказав, ничего не объяснив, закрыл мне лицо простыней и стал вводить мне во влагалище свой инструмент, и это было так больно, что я завопила, а он крикнул: «Помолчите, если хотите, чтобы я сделал свою работу». Это длилось недолго, я сразу поняла, что он извлек ребенка из моего чрева, и я почувствовала облегчение и подумала: «Как хорошо, что это прошло так быстро, иначе бы ей было больно». Но я не слышала ее плача, а услышала громкий звук «бум», как будто что-то упало на пол, и хирург закричал: «Черт, черт, черт!» Конечно, я не видела, что там происходит, но услышала, как забегали остальные, я поняла, что хирург опустился между моих ног, почувствовала, что из моего живота как будто что-то снова вытягивают, и снова я почувствовала, как что-то выскочило из моего влагалища, как катапульта, и снова раздался шлепок. Я закричала: «Дайте мне ребенка! Покажите мне моего ребенка!» Я убрала с лица простыню и между бедрами увидела голову гинеколога. Он был весь крови, его галстук в горошек был весь в красных и белых пятнах. Я рассмеялась. Он бросил мне на живот ребенка и, поднявшись на ноги, сказал интерну: «Вам остается только ее зашить» — и ушел. А я смеялась и плакала, отчасти от боли, отчасти от радости, что мой ребенок, моя девочка, родилась, что все позади, я больше ничего не чувствовала, только облегчение. Но она почти не двигалась, молчала, не плакала, не искала грудь, и когда я приложила ее к груди, грудь все время выпадала у нее изо рта. Я знала, что это ненормально, потому что когда я прикладывала к груди Кевина, он присасывался и никак не хотел ее отпускать, щипал меня, когда я пыталась ее отнять.

Я спросила у акушерки, что с моей девочкой, почему она не сосет грудь, почему молчит, и акушерка ничего не ответила, посмотрела на интерна и сказала: «Ничего, она еще не отошла от родов», и он как-то странно улыбнулся, не по-доброму, мне его улыбка не понравилась, и начал меня зашивать. Я не знала, что у меня разрывы, я ничего не чувствовала — это нормально, когда там все так резко расширяется, — и ощутила это позже, на следующее утро. Было жутко больно, я плакала, но не могла думать ни о чем другом, кроме как о ребенке. Мне казалось, что с ней что-то не так, она не реагировала, ручки у нее безвольно свисали, как у детишек, когда они крепко спят, а она спала все время, она не открывала глазки, не открывала ротик и сосала грудь очень, очень медленно.

Через два дня, даже не предупредив меня, они перевели нас в центр матери и ребенка, и это был настоящий ад. Каждый раз, когда я просила показать мою малышку педиатру, потому что это было ненормально, что ее не показали врачу до того, как выписать меня из роддома, заведующая центром матери и ребенка отвечала, что я у нее не одна, что мне нужно набраться терпения и что я уже всех замучила.

С каждым днем дела шли все хуже. Чем больше моя малышка худела, чем более сонной она выглядела, чем настойчивее я просила, чтобы ее показали педиатру, тем больше меня упрекали в том, что я неправильно за ней ухаживаю, что родила ее слишком рано, как и Кевина, и что девушкам моложе двадцати беременеть опасно, и что нехорошо рожать детей в таком возрасте, как будто я сделала это специально! Я ведь сказала врачу, что от таблеток меня тошнит, а он мне не поверил и все равно их прописал, хотя я хотела установить спираль. Меня тошнило от них каждые два дня, и я бросила их пить и сказала себе, что презерватива будет достаточно, но поскольку парни, с которыми я спала, не всегда их надевали, я снова начала пить таблетки, и когда меня начало тошнить, я не обратила на это внимания, подумала, что это нормально, ведь я пью таблетки, а на самом деле это была беременность. Я осознала это лишь спустя некоторое время…

Прошло два дня с тех пор, как нас перевели, и я не спала, потому что понимала, что ей плохо, я боялась заснуть и оставить ее одну, но я очень устала и беспокоилась за Кевина, который жил у тети и плакал так много, что она уже не знала, что с ним делать. Проспав почти восемь часов, я подскочила на кровати, я не увидела своего ребенка, его отняли у меня, пока я спала. Медсестра сказала, что мою дочку унесли, потому что она плохо дышала. Она отправила меня в реанимацию. Я добежала до реанимации, и там мне сказали, что мой ребенок умер ночью, и когда его сюда принесли, было уже слишком поздно. Интерном была молодая женщина, она была в ярости и стала ругать меня и спрашивать, что я сделала: может быть, встряхивала ребенка, или била, или уронила? Я стояла молча, не веря своим ушам, она говорила, что мой ребенок умер и что это моя вина!

Я взревела и стала трясти ее, как тряпичную куклу, настолько я была в бешенстве. Несколько человек навалились на меня и сделали мне успокаивающий укол.

Очнулась я в психиатрической лечебнице.

Там они продержали меня две недели. Вначале я только и делала что кричала, чтобы мне вернули моего ребенка, что ее убил тот гинеколог, он уронил ее на пол, и поэтому ей было плохо. Естественно, после этого они снова делали мне укол, чтобы я успокоилась.

Через три дня я поняла, что они будут держать меня там до тех пор, пока я не перестану кричать, а я не хотела, чтобы они меня то и дело усыпляли, я хотела как можно скорее вернуться к тете и Кевину. Я проглотила свою боль и ярость и больше не сказала ни слова, больше никого не обвиняла.

Наконец меня отпустили.

Выйдя из лечебницы, я проплакала три дня, и Кевин не спал ни одной ночи, как будто чувствовал мое горе. А потом я пошла к адвокату. Я сказала, что хочу выдвинуть обвинение против врача, принимавшего у меня роды. Потому что я была уверена, что он уронил моего ребенка. Адвокат странно на меня посмотрел и сказал: «Такой процесс вам дорого обойдется». Я спросила — в какую сумму? Он назвал такую запредельную цифру, что я лишилась дара речи. Я спросила: «Есть ли шансы выиграть дело?» Поразмыслив, он ответил: «Честно говоря, не думаю. Такие ситуации мне хорошо известны. Вы переживаете из-за смерти ребенка, чувствуете себя виноватой и стараетесь переложить груз ответственности на кого-то другого. Но у вашего ребенка наверняка были проблемы в течение беременности, поэтому роды и длились так долго. Я знаю этого гинеколога, у него очень хорошая репутация, я уверен, что он сделал все, чтобы спасти малыша. Забудьте об этом».

После этого он поднялся и пошел к двери, чтобы проводить меня.

Я была как во сне. Он даже не попытался мне помочь. Для него это был ничего не значащий случай.

Я сказала: «Значит, я ничего не смогу сделать с этим мерзавцем?»

Он раздраженно ответил: «Доктор Машан — уважаемый врач. Я не могу помочь вам привлечь его к ответственности, и не думаю, что кто-то другой захочет это сделать. Всего доброго, мадемуазель».

Поверь, я вовсе не склонна к насилию, я в жизни и мухи не обидела, но в тот момент, будь у меня винтовка, я бы его застрелила, даже рискуя сесть за решетку, а еще я убила бы того негодяя, который погубил мою девочку. Или бы я просто размозжила ему яйца, чтобы он больше никогда не мог заниматься любовью и чтобы долго мучился. Потому что однажды я прочитала интервью мужчины, который пересадил две руки несчастному, у которого не было рук, и сказал, что может пересадить и яйца, но я знаю, что это глупости, он просто хотел похвастаться, как все врачи.

После этого я едва не впала в депрессию, но со мной был Кевин, он поддерживал меня, когда чувствовал, что мне плохо, он подрос, и я, глядя на него, подумала: «Ради него стоит жить». Я нашла работу в хлебопекарне, вставала в шесть утра, Кевин оставался с тетей, и там я познакомилась с Джонатаном, который устроился в хлебопекарню подмастерьем через три дня после того, как меня взяли туда на работу. Он с самого начала знал, что у меня маленький ребенок, и проявлял ко мне интерес, мы болтали во время обеденного перерыва, он приносил сэндвич с собой, а я готовила его на работе. Однажды после обеда мне нужно было отвести Кевина к педиатру, а машины у меня не было, нужно было ехать на автобусе с коляской и всеми вещами, и Джонатан сказал, что поедет с нами и поможет мне. В приемной он начал играть с Кевином, который очень нервничал и которому хотелось бегать, и тогда он взял его за обе ручки, и Кевин ходил везде, где хотел, и смеялся, и Джонатан смеялся, и я тоже, от всей души. Когда врач вызвал меня, они вошли в кабинет вдвоем впереди меня, и когда Джонатан собирался выйти, я удержала его за руку и сказала: «Останься».

Мы и подумать не могли, что я забеременею почти сразу, и я очень боялась его реакции, но, узнав об этом, он улыбнулся и сказал: «Шеф сказал мне, что один из служащих увольняется, чтобы заняться торговлей, и спросил, не хочу ли я его заменить, так что у нас обоих будет работа в одной и той же хлебопекарне, и мы сможем устроиться».

Я боялась снова рожать в акушерской клинике и не хотела ехать в клинику Сент-Анж, в южном районе, потому что там сначала просят предъявить справку о налогах и лишь потом говорят, будут они принимать у тебя роды или нет, — мне не хватит никаких средств, потому что они заставляют платить за все подряд, даже за всякие мелочи. И потом — а… об этом я совсем забыла тебе рассказать, — когда я носила дочку, у меня была гипертония, я была в двух шагах от эклампсии[21], и акушерки говорили мне, что подобное может повториться и при следующих беременностях, и это тоже меня пугало: кто тогда будет меня лечить? Однажды Джонатан сказал, что все-таки нужно сходить к врачу, так что в день, когда хлебопекарня не работала, мы пошли к врачу вместе, а Кевина оставили с Жаклин, мамой Джонатана. Она его очень любила, и поначалу мне не нравилось оставлять его с ней надолго, не то что со своей тетей, но у Жаклин большой дом, и она вырастила шестерых мальчиков, так что таким малышом ее было не испугать, и когда Кевин оставался у нее, и мы приходили потом за ним, он всегда был доволен. А вот с моей тетей он всегда был раздраженным, а это о чем-нибудь да говорит.

Врача, с которым мы назначили встречу, на месте не оказалось, у него был срочный вызов, и он не мог меня принять, и я очень нервничала, потому что утром у меня началось кровотечение, и я боялась, что с ребенком что-то не так. Тогда секретарь взяла трубку и позвонила в 77-е отделение, а там мадам Анжела, заведующая-консультант, сразу сказала: «Присылайте ее к нам».

Меня принял доктор Карма, и я сразу поняла, что все будет хорошо, потому что он улыбался и разговаривал со мной как со взрослой, а не как с девчонкой, потому что на самом деле так и было, мне не исполнилось и двадцати, и все говорили мне, что рожать детей в таком возрасте неразумно. Поначалу я подробно объясняла, почему это не так, а теперь мне на это наплевать, я просто отвечаю: это мои дела, а вы занимайтесь своими. Только вот такое можно сказать соседке или незнакомым людям, а не врачу, который видит тебя беременной в третий раз, а тебе всего девятнадцать, и смотрит на тебя так, будто ты ограбила банк или избила ремнем грудного младенца. А доктор Карма смотрит на тебя иначе. Со многими другими ты чувствуешь себя никем. Ну, конечно, кем-то ты все равно себя чувствуешь. Когда я сказала ему, что боюсь эклампсии и боюсь снова оказаться там, он заглянул в карту и сказал: «И речи быть не может о том, чтобы снова отдать вас в лапы этого мясника. Когда вы родите, позвоните мне, и вас переведут отдыхать в мое маленькое отделение». Вот так, все прошло хорошо, и моя девочка родилась легко и точно в срок, я здесь ненадолго, двух дней вполне достаточно, и я знаю, что, если меня что-то будет беспокоить, я могу позвонить. Но ты правильно сделала, что ушла из центра матери и ребенка, особенно с таким здоровяком, как твой мальчуган. Он такой подвижный, что я с ужасом вспоминаю, каким в его возрасте был Кевин. Я знаю, это очень утомляет, но ты увидишь, все самое сложное уже позади, да. Посмотри на меня, мне с Кевином было безумно тяжело, особенно если учесть все, что нам с ним пришлось пережить, но через два часа они с Джонатаном приедут сюда навестить нас, малышку и меня. Ему уже два с половиной года, и я знаю, что он будет безумно любить свою сестренку. Когда я была беременной и сильно уставала, он подходил ко мне, целовал мой живот и говорил: «Баю-бай, малыш. Мама устала. Баю-бай, малыш». И пел ей песенку. Когда он подрастет, твой мальчишка, поверь мне, всю любовь, которую ты ему отдала, он обязательно вернет.

Диспансер

Выйдя из палаты, в которой Карма добрых пять минут играл с младенцем-колоссом, после чего беседовал с двумя матерями (они смотрели на него влюбленным взглядом, который снова вывел меня из себя), я направилась к третьей палате в глубине отделения. В эту минуту Аиша вышла из кабинета, в который прежде вошла, и заперла дверь на ключ. На ключ?

— В третьей палате никого нет, — сказал Карма. — Это ненадолго, но сегодня утром там спокойно.

Я указала на комнату, из которой только что вышла Аиша:

— А эта?

Карма пальцем откинул очки на лоб:

— Это палата мадам Х. Частной пациентки.

— Что вы хотите этим сказать?

— Туда могу входить только медсестры и я.

— Она не хочет, чтобы ее обследовал другой врач?

Он вздохнул:

— Это не совсем то. Будет лучше, если никакой другой врач ее обследовать не будет.

— Почему?

— Потому что я единственный, кого она точно не убьет.

Прежде чем я успела попросить у него объяснений, он взглянул на часы.

— Пора идти… Я зайду к ней позже, — сказал он, положив руку на локоть Аиши.

Он пошел по коридору в направлении отделения ДПБ.

— Первая дама готова, — сказала санитарка, протягивая ему медицинскую карту.

— Тогда за работу.

Он вошел в палату, где на кроватях лежали две женщины в ночных сорочках:

— Мадам В.?

Женщина поднялась, она выглядела бледной и немного пьяной. Она сделала два шага, пошатнулась, и Карма тотчас же оказался рядом и поддержал ее:

— Здравствуйте, я доктор Карма, операцию буду делать я. Я провожу вас до отделения.

— Голова кружится…

— Да, когда вы сюда приехали, вам дали успокоительное.

Он вручил мне карту и прошел мимо меня, ведя женщину под руку.

Прежде всего, меня раздражало, что он считал меня своим мальчиком на побегушках. Я последовала за ними в коридор, опустила глаза на карту, открыла ее и на ходу прочитала:

Возраст — 43 года (родилась в 1968 г.)

Предположительная дата зачатия: 12 января (8 неделя)

Количество детей — 5 (четверо живы)

Количество выкидышей — 3

Предыдущие ДПБ: 2 (1985; 1999)

Предыдущие средства контрацепции: таблетки в перерывах между беременностями; медное ВКС с 2001 года.

Ну вот! Пользоваться спиралью на протяжении десяти лет — это слишком долго, это же безумие какое-то! Ничего удивительного, что она залетела. О чем только они думают?

Мы вошли в отделение ДПБ.

Это было помещение в подвале, оснащенное гинекологическим креслом с электрическим управлением, с мягкими подставками для ног. В конце стола поставили большой металлический таз, обернутый черным пластиковым пакетом. Справа, в углу палаты, стояли небольшой письменный стол и два стула. Стоявшая слева медсестра протянула руку пациентке и помогла ей взобраться на приставную лесенку и лечь на бумажную простыню.

Когда пациентка устроилась, Карма наклонился к ней:

— У вас есть вопросы?

— Будет больно?

— Не очень. Вам дадут вдохнуть закись азота, это приглушит ваше сознание, а затем я сделаю местную анестезию шейки матки, чтобы вы не чувствовали боли. Если все равно будет больно, то характер боли будет напоминать родовые схватки, (Эх, не надо было ей этого говорить! Ведь ты не роды у нее принимаешь, а делаешь аборт! Как, по-твоему, она на это отреагирует?), только они будут не такими сильными и долгими. А если боль и потом не пройдет, вам на живот положат лед и дадут противовоспалительные средства. Хорошо?

Она кивнула.

— По ходу процедуры я буду вам объяснять, что я делаю. Хорошо?

Она снова кивнула.

— Итак, начнем?

— Начнем, — пробормотала она.

Он пошел к раковине, тщательно намылил руки, вытер их бумажными полотенцами, натер пальцы антисептическим раствором. Затем носком ботинка пододвинул табурет на колесиках к гинекологическому креслу, сел между раздвинутыми бедрами пациентки, повернулся, протянул руку к подносу, который ему подала медсестра, достал из прозрачного пакета гинекологическое зеркало, осторожно раздвинул большие половые губы пациентки и попросил:

— Не могли бы вы мне посветить?

Я положила карту на стол, посмотрела на потолок, опустила к нему хирургическую лампу и направила свет на ось зеркала. Карма неторопливо протолкнул инструмент вглубь влагалища, медленно раскрыл его, раздвинул стенки, чтобы показалась шейка матки, розовое колечко в центре темного пятна, как мишень в глубине коридора.

Длинными щипцами он добрался до шейки, в один или два захода («Холодно, сыро, неприятно»), и приложил к ней компрессы, пропитанные стерильным раствором.

Он повернулся к медсестре, достал пару стерильных перчаток из конверта, который она только что открыла, надел их, затем взял шприц, прикрепил к кончику длинного пинцета иглу, ввел его в зеркало, затем в вагинальную полость справа («Я делаю вам местную анестезию. Если у вас вдруг закружится голова или появится неприятный привкус во рту, не волнуйтесь, это быстро пройдет») и медленно нажал на поршень шприца, выжал его до половины, затем вынул иглу, сделал укол слева и ввел оставшуюся половину шприца.

Закончив с этим, он нанес на шейку матки антисептик. Теперь из полостей текли две тонкие, как ниточки, струйки крови. Он поднялся, ногой отодвинул табурет и подошел к пациентке:

— Все в порядке?

Она кивнула.

— Подождем три минуты, пока анестезия подействует, а потом дадим вам маску, чтобы немного подышать. Хорошо?

— Хорошо…

Он прислонился спиной к столику рядом с раковиной и посмотрел на меня:

— Вы прочли карту?

— Да.

— Замечания?

Я колебалась.

— Десять лет — слишком долгий срок для ВКС, разве нет?

— Нет. ВКС, которое было у мадам В., могло бы оставаться на месте намного дольше. В США его разрешается использовать в течение двенадцати лет.

В первый раз слышу.

— Если это правда, то я очень удивлена…

— Да, удивлены, и было бы лучше, если бы об этом знало больше наших коллег. Вы, судя по всему, об этом не знали, так что вряд ли эту информацию можно считать распространенной. Еще одна штука, которую высоколобые интеллигенты забыли отметить. Но дать женщинам такой метод контрацепции, который действует в течение двенадцати лет, и не иметь над ними господства — совсем не интересно. Гораздо удобнее заставить их приходить каждые полгода, проходить вагинальный осмотр и делать УЗИ, а потом назначать им таблетки.

Только я собиралась ответить, как в палате зазвонил телефон. Медсестра сняла трубку:

— Это вас, это Алина.

Улыбнувшись, Карма подошел к телефону. Медсестра положила трубку ему на плечо, и он, не прикасаясь к трубке, наклонил голову, чтобы прижать ее к плечу:

— Слушаю, дорогая.

Опять? Можно составить целый список ласковых словечек, которыми он их всех называет.

— Мммм… Мммм… Да! — сказал Карма. — Разберемся.

Он показал медсестре, чтобы та забрала у него трубку, подошел к пациентке и склонился над ней:

— Все хорошо?

Она кивнула.

— Тогда начнем.

Он повернулся к медсестре:

— Анжела занята наверху. Дайте маску Джинн, пусть она этим займется.

Медсестра показала, что мне следует занять ее место.

— Но… я…

— Не волнуйтесь, у вас все получится, — сказал Карма, улыбнувшись в бороду.

Держа в руке маску с закисью, чувствуя себя полной дурой, я вдруг оказалась на том месте, которое ненавидела больше всего. Я должна была стоять в другом конце кресла, рядом с ним, а вовсе не здесь, как какая-нибудь мелкая сошка.

Но Карму это, видимо, не волновало. Он уже закрепил на кончике пинцета компресс, окунул его в антисептический раствор и смазал внутренность влагалища, а медсестра достала из какого-то футляра длинный прозрачный зонд и закрепила его на трубке всасывания

— Ну же! — сказал мне Синяя Борода. — Чего вы ждете? Хотите, чтобы она помучилась?

Глаза у пациентки были закрыты. Я опустила маску ей на лицо, но она отреагировала очень бурно, схватив меня за запястье:

— Что вы со мной делаете?

— Простите… Я даю вам газ… закись азота. Чтобы вы заснули.

Она кивнула, и я установила маску:

— Дышите глубже.

Она глубоко вздохнула, но ее рука не отпустила запястье, а только сжала его еще крепче.

— Я начинаю всасывание, — сказал Карма.

Аппарат засвистел.

Рука женщины искала мою руку, она крепко стиснула мои пальцы. Я не отнимала руку и не отпускала маску. Я поднесла другую руку к ее голове и положила ей на волосы.

Там, по ту сторону кресла, стоял Карма, его рука двигалась взад-вперед между бедер женщины, красно-белая масса текла по трубке и забрызгивала стенки флакона, установленного на аппарате.

Женщина застонала.

У меня резко свело живот.

Откровение

Когда я вошла в палату, две из трех женщин, которым Карма сделал аборт на моих глазах, сидели на своих кроватях перед подносами. Одна из них улыбнулась и продолжила жадно поглощать солонину с чечевицей. Вторая ела курицу с пюре. Карма сидел на стуле между двумя кроватями, на его коленях лежали медицинские карты. Я взглянула на лица женщин, и, если бы не чепцы у них на голове, я бы их не узнала.

— А вот и наша интерн, доктор Этвуд! Это она помогла вам заснуть перед операцией.

Две женщины одновременно кивнули мне и пробормотали слова благодарности.

Я энергично затрясла головой, не зная, что им ответить.

— Мы как раз говорили о контрацепции, дорогая. Мадам В., — Карма указал головой на левую кровать, — разумеется, выступает за спираль, и ей ее установят перед уходом, если боли прекратятся… У вас сильно болит?

— Меньше, чем еще совсем недавно, — ответила мадам В. — Четыре из шести.

— Хорошо. Значит, противовоспалительные средства действуют. — Он повернулся ко мне. — А вот мадемуазель А., — он указал на другую кровать, — больше не хочет пить таблетки, потому что она дважды с ними беременела.

Я вытаращила глаза:

— Вы забывали их принять?

По длинным волосам, спадавшим ей на плечи, я предположила, что ей нет и двадцати. Она выстрелила в меня взглядом:

— Ни разу не забывала.

— Правда?

Как будто ты признаешься, что у тебя ветер в голове, как же!

— Ни разу. Мой будильник звонит каждый вечер в одно и то же время, упаковка с таблетками лежит в том же кармане, что и будильник. Я ни разу не забыла их принять.

В ее голосе и глазах сквозила ярость.

Я повернулась к Карме и увидела, что он качает головой.

— Когда мадемуазель А. пришла к гинекологу, чтобы ей прописали противозачаточное, в прошлом году, эта… коллега прописала ей самые современные таблетки, объяснив, что у них «очень маленькая дозировка» и что вследствие этого ей не грозит ни рак груди, ни гипертония, ни прибавка в весе, ни холестерин… и что у нее не будет никаких побочных эффектов.

Молодая женщина отставила свою тарелку в сторону и посмотрела мне прямо в глаза:

— Это правда, рака груди у меня не было. Только через три месяца не пришли месячные, и когда я ей позвонила, она мне сказала: «Такое бывает, это не страшно». Я понимала, что раздражаю ее, но все же настояла, а поскольку она была знакома с моими родителями, она записала меня на прием через три дня, втиснув между двумя другими пациентками. Первый раз, когда я шла к гинекологу за таблетками, я об этом маме не сказала, я сказала, что у меня болезненные месячные и, чтобы не ходить в аптеку, я заказала лекарства у гинеколога. Но теперь, три месяца спустя, когда я вошла в ее кабинет, она состроила гримасу, молча приказала раздеться и засунула мне во влагалище свой зонд и начала ругать меня, говорила, что если я неспособна правильно принимать таблетки, то зачем тогда она вообще старалась и мне их прописывала. Я ничего не поняла из того, что она говорила, я спросила, что она имеет в виду, и она ответила: «Вы на восьмой неделе беременности! Только не говорите, что вы об этом не знали!» Нет, я не знала, просто у меня немного набухла грудь, и я сообщила ей об этом по телефону, а она ответила: «Ничего страшного». Она продолжала осыпать меня бранью, говорила, что я наверняка принимала таблетки как попало, и прежде чем я успела вставить хотя бы слово, она сказала, что сделает мне это и не скажет родителям, потому что я несовершеннолетняя, но только это последний раз и чтобы я больше с ней таких глупостей не вытворяла. На следующей неделе я оказалась в зале ожидания, снова раздетая, с талоном в руке. Я очень страдала, во-первых, из-за того, что беременна, во-вторых, из-за головомойки, которую мне устроили и после которой я дошла до дома, сама не знаю как. Я даже не помню, как села в автобус и прошла по пешеходному мосту. В дом я вошла промокшая до нитки, я даже не заметила, что идет дождь, легла в постель, мама решила, что я больна, ей хотелось со мной поговорить, но я ничего не могла ей сказать, ведь она не знала, что я сплю со своим парнем. Через неделю я вышла из дома, как обычно, в половине восьмого утра, но пошла не в школу, а в больницу, а чтобы из школы не сообщили родителям о моем отсутствии, моя тетя, которой я во всем призналась, позвонила в школу, представилась моей мамой и предупредила, что я заболела и на уроки не приду. Я вышла в половине шестого вечера и пришла домой вовремя. Гинеколог сделала мне аборт под общим наркозом, но за весь день ни разу ко мне не зашла, я даже думала, что и во время операции ее не видела, я видела только медсестру и анестезиолога, она сделала мне аборт, пока я спала, и ушла прежде, чем я успела проснуться. Когда мне стало лучше, за мной пришла моя тетя, это она подписала все бумаги, потому что за несовершеннолетних бумаги должен подписывать взрослый. Медсестра дала ей пакет и сказала, что в нем лежат таблетки, которых хватит на полгода. Тетя открыла сумку и сказала: «Но она на этих таблетках и забеременела!» А медсестра ответила: «Она наверняка забыла их выпить. При правильном приеме забеременеть невозможно». И когда она дала мне сумку, я расплакалась, потому что была уверена, уверена-преуверена, что не забывала принимать таблетки. Первые несколько недель после аборта я не хотела заниматься любовью со своим другом, я очень боялась снова забеременеть. Так что первые несколько месяцев он еще и презервативами пользовался, несмотря на то что я продолжала пить таблетки. И постепенно я стала говорить себе, что такое со мной случилось, возможно, потому, что я принимала их слишком недолго; нам осточертело пользоваться презервативами, ему они не мешали, а я почти ничего не чувствовала, они меня раздражали, мне от них было больно, так что в один прекрасный день я сказала, чтобы он их больше не надевал. В течение месяца все было хорошо, а на второй месяц месячные не пришли. Я сразу сделала тест, и он оказался положительным. И тогда я пришла в ярость…

Она повернулась к Карме.

— И было из-за чего, — подтвердил он, — ведь наша… коллега не сказала ей о том (разумеется, потому что сама не знала, а если это так, то, ввиду того что она все же профессионал, это весьма печально), что у юных девушек никакие таблетки не в состоянии подавить овуляцию.

— Что?

— Именно так. Овуляция возможна даже при регулярном приеме таблеток, особенно если таблетки «самые легкие» и их прописывают девушкам моложе двадцати пяти лет.

— Я этого не знала.

— Да, чтобы об этом знать, нужно много читать или иметь достаточный опыт. Теперь вам об этом известно — он посмотрел мне прямо в глаза, — и вы об этом никогда не забудете. Но эта… коллега была на пятнадцать лет старше вас. Ей нет прощения. А еще больше ей нет прощения за то, что она не поверила мадемуазель А., когда та сказала, что не забывала принимать таблетки.

Молодая женщина кивнула:

— В этом я виню ее больше всего. Я знала, что буду заниматься любовью, мне хотелось этого, и я знала, что и для меня, и для моего друга это впервые, я не хотела рисковать. Но эта… женщина обращалась со мной так, как будто я безответственная.

— Хотя ты сделала все, чтобы не рисковать, — произнес чей-то голос. — Порой сами врачи мешают нам себя защитить…

На другой кровати всхлипывала мадам В.

— Мне так жаль, что некоторые коллеги заставили вас такое пережить, вас обеих, но отсюда вы уйдете защищенными наилучшим образом.

Карма достал из кармана халата трубочку в прозрачном пластиковом пакете, наполовину тоньше шариковой ручки и в два раза длиннее ее. На конце трубки болталась пластиковая буква «T», обернутая кожаной ниткой.

— Вы знаете, что это?

— Спираль, да? — сказала девушка. — Я видела ее в Интернете. Она такая маленькая. На фотографиях она казалась больше.

— Это спираль? — спросила мадам В. — Я пользовалась своей больше десяти лет, но только теперь узнала, как она выглядит.

— Ваш врач никогда вам ее не показывал?

— Нет.

Следующие четверть часа Карма посвятил небольшой демонстрации и рассказу о том, как устанавливают спираль или гормональный имплантат, как он работает, как принимать таблетки, чтобы не забеременеть, — и все это очень сумбурно. Он останавливался, отвечал на их вопросы, потом спрашивал, на чем остановился, и продолжал рассказ. Я не успевала следить за ходом его мысли. Я не понимала, к чему он клонит. В конце концов у меня создалось впечатление, что это болтовня подружек, что он и сам превратился в девчонку. Он шутил, смешил их, рассказывая самые разные истории, смеялся сам, как будто был не на работе. А затем внезапно наступила тишина, и он сказал девушке: «Я выпишу вам все, и вы сможете выбрать», потом повернулся к мадам В.:

— Как вы себя чувствуете?

— Лучше. У меня почти ничего не болит.

— Хорошо. Я сразу установлю вам спираль, и после этого вы пойдете домой. Вы согласны?

Она кивнула.

— Тогда до скорого… — Он поднялся: — До свидания, мадемуазель.

— До свидания, мсье, — сказала девушка и протянула ему руку.

Он, казалось, удивился, мягко рассмеялся и пожал ее руку. А потом она протянула руку мне, и, когда я подошла к ней, она сказала: «Спасибо», и я почувствовала, что краснею.

— Я ничего не сделала…

— Это не так, вы поддержали меня и успокоили перед тем, как установить маску. Мне было страшно, я боялась задохнуться, но вы положили ее так мягко, что я перестала бояться и лишь почувствовала, что расслабляюсь, и все прошло хорошо. Так что большое вам спасибо.

Мне почудилось, что я затылком чувствую взгляд Кармы, но, когда я обернулась, он уже вышел из палаты.

Алина (Речитатив)

В первый день она мне совершенно не понравилась.

Эта ее короткая стрижка делала ее похожей на парня. Поймите правильно: я ничего не имею против мужеподобных девушек, лесбиянок или нет, но эта была другая. Как будто в ней было что-то мужское, что-то, что бьет через край, когда даже сам этого не замечаешь. Как будто она хотела быть похожей на одного из тех парней, что ходят вразвалку по 77-му отделению с поднятыми воротничками, всем своим видом показывая, что они — соль земли. Они не убирают стетоскоп, даже когда выходят из здания, и он небрежно свисает у них через плечо.

Но дело вовсе не в короткой стрижке, а в том, как она на меня посмотрела в первую же минуту. Ее взгляд, казалось, говорил: «Вот и я, а где же красная ковровая дорожка?» Мне захотелось ее ударить.

Я обожаю Франца, я готова за него умереть, но я не поняла, почему он сразу ее не выгнал, ведь он стольких прогонял, и не таких высокомерных. Это первая женщина-интерн, которую я здесь увидела с тех пор как… как начала работать в 77-м. С тех пор прошло уже пятнадцать лет, и мы не помолодели за это время, правда? Уже пятнадцать лет, даже не верится.

То, что она женщина, ее не извиняет, и уж тем более не извиняет грубости или глупости, а я могу вас уверить, что и в том и в другом она отличилась.

Первый день вышел комом. Не знаю, что ей сказал Франц, но на второй день она уже была не такой резкой и холодной, не такой высокомерной, не такой горделивой, типа «вот и я». Она сосредоточилась на работе. Во второй день я ее почти не видела — и была этому очень рада: я не горела желанием ее видеть. Придя утром на работу, я нашла записку от Франца, в которой говорилось, что Джинн в течение недели будет проходить испытательный срок и что, если ничего не получится, он выставит ее вон, но пока мне следует набраться терпения. Он правильно сделал, потому что я была готова взорваться при первом же ее замечании уже тогда, когда она накануне обругала пациентку по телефону, уже за это ей следовало бы выцарапать глаза. Должно быть, она никогда не попадала в такие ситуации, как эти женщины, это точно. По средам утром в отделении консультаций нет, и она пошла с Францем в его маленькое отделение, затем в отделение абортов, и я успела немного успокоиться.

Затем, в половине второго, я услышала шаги снаружи и увидела, как Джинн толкает стеклянную внешнюю дверь, белая как мел. Она остановилась при входе, молча, потом развернулась и вышла. Это меня заинтриговало, я встала, чтобы выглянуть из-за стойки, и увидела, как она роется в кармане халата, достает пачку сигарет — пустую, — комкает ее и снова кладет в карман, а потом садится на ступени и сидит там некоторое время, обхватив голову руками.

Я подумала: «Ей это полезно».

Она просидела так несколько минут, пока не зазвонил телефон. Это был Франц.

— Джинн у тебя?

— Да, приходит в себя, бедняжка.

Он помолчал.

— Отправь ее ко мне.

— Грррр.

— Не рычи, девочка моя.

— Грррр.

Я встала и открыла стеклянную дверь:

— Франц тебя ждет.

Она повернула голову, бледная как смерть, ничего не сказала, встала, кивнула и пробормотала что-то вроде «спасибо», а потом спустилась по лестнице на улицу, затем шесть ступеней в подвал и подошла к двери отделения абортов.

Когда она на меня посмотрела, я увидела ее глаза, и в них что-то изменилось. Она не плакала, нет, дело не в этом (я уверена, что она способна выдрать сердце и легкие собственной матери и глазом не моргнув). Но у нее был такой взгляд… не знаю, как сказать.

Загнанный.

Преступления

Я бежала за ним, потому что что-то было не в порядке, я чувствовала себя полной дурой, абсолютной невеждой, а я ведь думала, что знаю все, что нужно знать, все эти женские истории, контрацепция, это вообще легко, или у тебя есть овуляция, или ее нет. Если пьешь таблетки, овуляции нет, если только ты не забываешь их принимать. Или же ты их не принимаешь, и вдруг оказываешься в постели с мужчиной, который красив, как бог, и который говорил с твоей подругой, и было видно, что она ему понравилась, и он начинает увиваться вокруг нее, и тебя бросает в жар, а она, эта дура, ничего не хочет знать, делает вид, будто ничего не замечает, а ты смотришь на него и пожираешь его глазами. Наконец она его отшивает, и он выглядит таким обиженным и говорит: «Какой же я идиот…» И ты, услышав это, подходишь к нему и говоришь: «Не говори так, это она идиотка», а он: «Ты добрая. Сколько тебе лет?» И ты собираешься сказать: «Семнадцать», но останавливаешься, боясь показаться совсем мелкой, и говоришь: «Девятнадцать», — и он улыбается тебе так, что ты готова умереть на месте, а через два часа вы уже в постели, и ни о каких таблетках, разумеется, не может быть и речи, ведь это один из твоих самых первых мужчин, и конечно же презерватива у него нет, потому что все происходит на тусовке на одиннадцатом этаже высоченного дома, где твоя подруга отмечает день рождения, и повсюду люди, а это единственная комната, которая запирается на ключ. Дверь закрыта, и ты говоришь, что не надо зажигать свет, ты не хочешь, чтобы он тебя видел, и что все может закончиться через пять минут. И когда он входит в тебя первым же движением своего члена, тебя пронзает острая боль, ты чувствуешь, что твое сердце останавливается, но он сразу повторяет толчок, рассекая тебя как кинжалом. Ты боишься, что твое влагалище порвется, и когда он толкается во второй раз, ему становится больно так, как будто он пытается заняться любовью со стеной.

Я бежала за Кармой. Черт, я чувствовала себя дурой, идиоткой, ну почему я не знала таких вещей? Если уж на то пошло, я тоже принимаю таблетки, и овуляция у меня происходит всегда, а поскольку заниматься любовью я не перестала, то каждый раз я как будто прыгаю без парашюта. Но поскольку я всегда была на дежурстве или на повторном медицинском осмотре, то, когда приходила домой, Жоэля уже не было, а если я была дома, а он приходил потом, то мне уже не хотелось, и я его отшивала. Иногда я ложилась спать, но говорила при этом — ничего, делай что хочешь, и я знала, что это отбивает у него всякое желание. Он приходил в ярость, говорил мне — это ты можешь делать с ними все что хочешь, когда они под наркозом, а я не хочу заниматься любовью со спящей девушкой. Меня выводило из себя, что он так со мной разговаривает, что обращается со мной как с…

Я увидела, как он открыл дверь и вышел на лестницу, я нагнала его на лестничной площадке и крикнула:

— Объясните мне!

Он остановился:

— Что вам объяснить?

— Она действительно забеременела во время приема таблеток?

— Конечно, ведь он нам сама об этом сказала! И если бы та дура ей поверила и поставила ей спираль, а не прописывала снова те же самые таблетки, она бы в нас сегодня не нуждалась!

— Но откуда вы знаете, что она говорит правду?

Он поднял глаза к небу и глубоко вздохнул:

— Бог мой, подумайте хотя бы две секунды! Нельзя лечить мужчин и женщин, исходя из принципа, что они лгут!

— Что? Вы считаете, что ваши пациенты никогда не лгут?

— Нет, я считаю, что они лгут постоянно, но не всегда там, где я думаю. И я думаю, что, даже если они лгут в деталях, они не лгут, когда говорят о своих чувствах. На протяжении двадцати лет каждый раз, когда я принимаю беременную женщину, которая забыла принять таблетку, она признается в этом сразу, до того как я успеваю ее спросить, потому что она на себя злится. Она чувствует себя виноватой, и ей необходимо об этом сказать. Но те, кто не забывал пить таблетки, — они в ярости, потому что они все делали правильно. Как эта молодая женщина. Спонтанные овуляции при регулярном приеме таблеток — это возможно. Это доказано. Мне очень жаль, что вы об этом не знали.

Тут я взорвалась:

— Довольно! На протяжении пяти лет я была лучшей ученицей, у меня фотографическая память, я записывала все лекции, я помню все разговоры с преподавателями и руководителями! Как могло получиться, что я этого не знаю?

Я поднялась на одну ступеньку выше, к нему.

Он смотрел на меня вытаращив глаза. Должно быть, он думал, не пьяная ли я, не брежу ли, раз говорю такие вещи, но он не улыбался, не скорчил презрительную гримасу, которую мне приходилось видеть триста тысяч раз по любому поводу. Нет, он вздохнул, опустил плечи и сказал:

— Вы не можете знать того, чему вас не учили. И учить в черных очках вы тоже не можете.

— Что вы такое говорите?

Он спустился на одну ступеньку вниз, ко мне:

— Я говорю о вашей надменности, тщеславии, напыщенности, которыми вас наградили, старательно унижая и вызывая чувство вины. Я говорю о том, что преподаватели, с которыми вам приходилось иметь дело, деформировали вашу личность, превратив вас в робота. Вот об этом я говорю.

Я запрыгнула на ступеньку и оказалась с ним нос к носу, так близко, что мне казалось, что я брызжу слюной в его лицо.

— Но, черт побери, не может быть, чтобы другие постоянно ошибались, а вы всегда были правы! Врачи не могут намеренно мучить больных. Так что прекратите считать себя центром вселенной и лучшим женским врачом на планете!

Он ничего не говорил. Только смотрел на меня. Мне казалось, что я излила на него весь свой гнев, — и была готова к тому, что он меня прогонит. Он покачал головой.

— Вы правы, — спокойно сказал он.

Он развернулся и стал подниматься вверх по лестнице.

Мерзавец!

— Но даже спирали подводят!

Он остановился:

— Что вы имеете в виду?

— Она могла оказаться в положении, как ее соседка по палате.

— Конечно, могла. Но тогда никто не обвинял бы ее в том, что она лжет, или в том, что она полная дура. Что до ее соседки, то в том, что она забеременела, виновата не спираль.

— А кто тогда виноват? Святой Дух?

— Вы разве не читали карту?

Я порылась в памяти, памяти, которая никогда меня не подводила, и поняла, что три аборта — это черная дыра, бездонная, и что я помню лишь то, как прижимала маску к незнакомому лицу и как смотрела на бегущую по трубке кровь и руку Кармы, которая ходила взад-вперед, как будто он ершиком чистил бутылку. Я ничего не могла вспомнить, и услышала его голос:

— За полгода я делаю аборт уже четвертой пациентке того негодяя. Трем другим он извлек спираль и предложил прийти позже, чтобы вставить новую. Он был обязан оставить спираль на месте. Но нет, он оставил их без защиты и, ожидая, пока они придут в следующий раз, посоветовал «воздержаться или быть осторожнее». Мадам В., например, пришла к нему потому, что боялась, что ее спираль утратила свою эффективность. Вместо того чтобы успокоить ее и поставить ей другую, этот мерзавец извлек у нее спираль и отправил ее на все четыре стороны, сказав, что в ее возрасте ей уже нечего опасаться! Сколько ей лет?

— Со… сорок шесть. Действительно, в этом возрасте…

— У нее менопауза? — сухо парировал он.

— Н-нет.

— Она монахиня? Лесбиянка? Она живет одна?

— Нет…

— Нет! И я готов биться об заклад, что она время от времени занимается любовью и этот вопрос ее беспокоит, а может быть, и ее мужчин, раз уж она испугалась, что спираль ее больше не защищает. Но этот негодяй об этом не подумал. Или подумал, но сказал себе: «Плевать!» А вы, что вы об этом думаете? Что это мелочь?

— Нет… нет, это… ошибка. Каждый может ошибиться.

Его лицо было совсем близко от моего.

— Четыре пациентки за полгода. Если это случается единожды, то это, возможно, ошибка. Если это повторяется — это преступление.

Каторжный труд

Подойдя к двери кабинета, он обернулся и ледяным тоном сказал:

— Помните, что на протяжении нашей пробной недели вы должны делать все, о чем я вас прошу?

Я смерила его взглядом. Если он думает меня напугать…

— Помню. Что вы хотите, чтобы я сделала?

Я заметила, что он подавил улыбку.

— Я хочу, чтобы вы навели порядок в моих ящиках.

— Простите?

— Вы меня слышали. В этом кабинете три выдвижных ящика. Наведите в них порядок.

— Но… как?

— Как хотите. Сами разбирайтесь.

И он исчез в кабинете консультанта.

Чертчертчерт. Как справиться с этой каторжной работой? Этот тип самый осточертелый из всех осточертелых руководителей, которых мне приходилось терпеть, пока я была экстерном. Были такие, что отправляли тебя за результатами анализов, заставляли приносить кофе, говорили, что, если с ними переспишь, это хорошо отразится на твоей карьере и даже вообще тебе от этого станет лучше (и тогда нужно было просто ответить: «Почему нет, но я жду результат анализа своей крови на серологию[22], у меня много партнеров, и у меня аллергия на латекс», чтобы тебя оставили в покое). Разумеется, были и такие, которые мучили просто ради того, чтобы мучить, красивая женщина, которая занимается медициной, — уже бедствие, их слишком много развелось, но сейчас чем больше им хочется оперировать, тем больше им стоит показать, что хирургия — мужское дело. Посмотрим, простоит ли она на ногах в операционной восемь, десять, двенадцать часов подряд со скальпелем в руке, не попросившись при этом выйти, эта девчонка.

Я всех их видела, всех слышала, всех ставила на место. Результаты анализов и рентгеновские снимки лежали на столе, еще до того, как они просили их принести. Кофе был готов до того, как они о нем вспоминали. А что до того, чтобы простоять восемь часов в операционной, то кто начал шататься уже через три четверти часа и наконец, пристыженный, попросил одну из медсестер дать ему penilex с мешочком на кончике, после того как намочил свои трусы, штаны и ботинки? Парень, а не девчонка. Да, я кофе не пила. Но мочегонные средства не имеют вкуса, а этот придурок совершенно растерялся и выпил три чашки.

Но разбирать ящики?

Мне хотелось хлопнуть дверью, но я сдержалась, не хотела, чтобы он понял, что ему удалось вывести меня из себя.

Я перешла на «половину для осмотра», открыла кран и намочила руки и лицо, чтобы успокоиться.

Обвинять коллегу в убийстве — как будто это он трахался без всяких предосторожностей.

Я подняла голову. В зеркале на меня смотрело лицо мадам В.

Проклятие.

Я вытерла щеки рукавом, подошла к письменному столу, села на место Кармы, глубоко вздохнула и открыла первый ящик.

В нем лежали карандаши и разный хлам. Плоский ящик, квадратные или прямоугольные лунки, в которых в беспорядке собраны ручки, ножницы, скотч, блокноты с самоклеющимися листочками, таблица со сроками беременности с одной стороны и весом тела — с другой, ластики, канцелярские скрепки, упаковка жвачки с хлорофиллом и груда мусора, среди которого кусок ластика размером со спичку, голубой и мягкий, как плетеная тесемка.

Я разложила карандаши по размеру по убыванию, ручки по цвету, и только собиралась бросить огрызок ластика в мусорное ведро, как подумала, что, если это сувенир, который ему подарила одна из пациенток, меня ждет скандал. Так что я положила его поверх канцелярских скрепок в самое маленькое отделение ящика.

В третьем большом ящике (я это знала, так как видела, как Карма его открывал) хранились документы: рецепты, заявления о беременности, формуляры больничных листов, ведомости с результатами биологических анализов (гематология, биохимия, эндокринология, моча), конверты. Разбирать тут было нечего, все было аккуратно разложено. Я не сомневалась, что секретарь проверяет бумаги каждое утро.

Второй ящик — это была еще одна головная боль: ящик огромный, а у меня зазвонил телефон.

— Вы не забыли, что у нас сегодня вечером контрольная?

Я поколебалась долю секунды, пока не узнала голос: это была Милена, самая усердная студентка моего курса в интернатуре. Не слишком умная, но пахала за десятерых.

— Да, дорогая, — ответила я и тут же опомнилась. — «Да, Милена», — поправилась я. — Ты уже раздала всем задания?

— Да, но двое не придут.

— Да? И кто же?

— Этьен и Люк.

— Только в этот раз?

— Нет. Думаю, они больше не хотят приходить. Это для них слишком тяжело.

— Жаль. Если они предпочитают ходить черт знает куда, это их право, но нужно знать, чего хочешь. Так сколько вас будет?

— Восемь.

— Отлично.

Нет, это не отлично, у этого негодяя Жерара в группе одиннадцать бездельников, я снова буду выглядеть дурой, я уже слышу, как он мне говорит: «Это все слабаки, но сделать из них борцов — твоя задача. Если они проиграют, то только потому, что ты недостаточно сильно тащила их за яйца».

— Ладно. Тогда до вечера. В девять в аудитории.

— Обычно вы начинаете в восемь…

— Я не успею. Это я делаю вам одолжение, забыла? Не надо думать, что я целиком и полностью в вашем распоряжении.

— Да, простите.

— И напомни им, чтобы платили в начале. В прошлый раз я ждала два дня, пока Люк не выплатил мне долг. На этот раз тех, кто не заплатит, я не пущу.

Я положила трубку. У меня во рту пересохло и появился горький привкус. Я совсем забыла об этой подработке. Будь у меня моя должность в Бреннсе, я бы в деньгах не нуждалась и отправила бы их на все четыре стороны.

Я отодвинула ноутбук Кармы к краю стола, пригоршнями стала вынимать хаос из ящика и раскладывать его перед собой.

Кавардак

Здесь были большие пластиковые коробки с герметичными крышками, раскиданные в беспорядке листы бумаги, покрытые напечатанным текстом с пометками, книги, монографии в пластиковых обложках, проштампованные аббревиатурой лаборатории, а также многочисленные записные книжки «Молескин» в черной обложке. Как те, что я покупала, сама не знаю почему, два года назад и которые складывала на этажерке квартиры, ни разу не записав в них ни строчки, ни разу их не открыв, даже не освободив их от пластиковой обертки.

Мне захотелось открыть блокноты, но я сдержалась. Карма настоящий мерзавец, я не стану читать его личные записки, его дневник… или не знаю что еще… и изучать его охотничьи трофеи, одна страница за вечер: меню, фильм и женщина, которую он трахал, с заметками и комментариями обо всем этом: слишком грязными, слишком слащавыми, слишком шумными…

Я покачала головой. Да что со мной?

Я положила четыре черных блокнота в стопку на угол стола и стала рыться в коробках. В первой пластиковой коробке (квадратной) содержались образцы всех возможных разновидностей противозачаточных таблеток и некоторые другие лекарства — антибиотики, против головной боли, противогрибковые…

Разумеется, среди противозачаточных таблеток были и мои. И тогда я подумала… Я встала, открыла шкаф, достала свою сумку, порылась в ней, нашла упаковку таблеток и увидела, что пропустила вторник. Черт-черт-черт, из-за всего этого и из-за номера, который выкинул Карма, я забыла выпить таблетку. Я посмотрела на часы. Был всего только полдень, значит, все не так уж и страшно, прошло всего восемь часов с тех пор, как я…

Проклятие, как же мне все это надоело.

Я вдруг рассмеялась.

Я пришла к вам потому, что мне плохо от моих таблеток.

Трясясь от хохота, я сложила инструкции, уложила упаковки с таблетками в коробки и расставила их в алфавитном порядке: «Adopill», «BelleAura», «Ce2lestia», «Ellover». Я поймала себя на мысли, что о существовании двух третей таблеток и не догадывалась. Здесь были упаковки с двадцать одной таблеткой одного цвета, с таблетками трех разных цветов, по двадцать четыре таблетки одного цвета и четыре таблетки другого цвета. Что это за карнавал? И откуда эти бабьи цвета — розовый, голубой, салатовый, сиреневый? Чтобы мы не боялись? За кого они нас принимают?

В пластиковой коробке также лежали пригоршни мужских презервативов в герметичных упаковках и одна-две упаковки женских презервативов. Интересно. Я их никогда не видела. Я слышала, как Галло, «номер 2» акушерской клиники, говорил, что он никогда не рассказывает о них своим пациенткам, потому что они слишком дурацкие, чтобы ими пользоваться. Из любопытства я вскрыла один из презервативов. Он был покрыт смазочным материалом. Напоминал прозрачный носок. Неэластичный носок. На закрытом конце имелось что-то вроде плотного кольца. А… поняла, благодаря ему презерватив держится, прижатый к шейке матки. Что он рассказывал, этот придурок Галло? Это так же просто, как засунуть тампон. Но, конечно, мысль о том, чтобы запихивать свой хвост в носок, крайне его стесняла. Кривляка!

Вторая пластиковая коробка была прямоугольной. В ней хранились: одноразовое зеркало, металлический гистероскоп, зажим Поцци, заостренные крючковидные кончики которого были воткнуты в пробку, прозрачная штуковина, по форме напоминающая матку, зонды для всасывания, полдюжины спиралей, вогнутый шприц внушительного диаметра и полуцилиндр из пенопласта, покрытый пластиковой мембраной с отверстиями.

Я открыла ящик с шариковыми ручками, вытащила оттуда синий ластик и засунула его в шприц. Он вошел идеально. Это искусственный имплантат. А полуцилиндр — это макет руки: на нем учатся вводить имплантаты под кожу, минуя мышцы.

Наведя порядок и закрыв прямоугольную коробку, я стала рассматривать книги. Национальный формуляр, вышедший много лет назад. Пролистала его. В нем лекарства были упорядочены по типам болезни и по терапевтическому классу, а не в алфавитном порядке, как в книгах, которые лаборатории раздают бесплатно студентам и врачам. И рекламы в нем не было. Объявление на первой странице гласило: «Все сведения, содержащиеся на этих страницах, достоверны и соответствуют уровню современных знаний. Редакторская группа FNP не пользовалась частной поддержкой, данная книга создана независимым обществом вне всяких конфликтов интересов».

Я пробежала глазами список тех, кто работал над книгой, и узнала всего три имени. Доктор Ив Ланс, уролог (УГЦ Турман-Север). Доктор Бруно Сакс, врач общего профиля (Play). Доктор Франц Карма, врач общего профиля (УГЦ Турман-Север). Я не удивлена: вчера он напомнил мне, что он не гинеколог, — но кто доверил ему руководство акушерской клиникой? Я посмотрела на оглавление. Сакс и Карма написали статью «Методы контрацепции» и «Нерегулярные месячные». Эти двое или неудовлетворенные, или чертовски одержимы женщинами. Я посмотрела на дату. Книга была издана шесть лет назад. Все, изложенное ими тогда, давным-давно устарело.

Следующую книгу я знала наизусть. Это был «Очерк по акушерству и гинекологии» Лериш, 13-е издание, 2008 год. Я выучила его от корки до корки, когда готовилась к экзаменам на пятом курсе. Я знала, что делала: преподаватели по акушерству в Турмане почитали Лериша, как Бога, и в конце 80-х все издания после его смерти составлялись его учениками. Я открыла книгу. Текст был испещрен красными пометками и исправлениями настолько, что напоминал граффити. Как будто тот, кто его читал — а это, несомненно, был Карма, — хотел переписать его заново. Я прочла: «Черт знает что!», «Авторитарно!», «Незаконно!», «Уже двадцать лет назад доказано, что это неправда!!!», «А почему бы тебе их сразу не убить?»

Взволнованная, я закрыла очерк. Остальные книги по большей части представляли собой монографии, опубликованные лабораториями. Листая их, я обнаружила, что они тоже испещрены комментариями. Чаще всего встречалось слово «Ложь!».

Так я и думала, этот тип одержимый.

Последней книгой оказалась та, что Карма показал мне вчера: «Женское тело» Оливье Мансо. Не знаю такого. Странная книга. Если я правильно поняла, это было описание женского тела и его… работы на протяжении всей жизни, от зачатия и внутриматочного развития до смерти. Он описал все: физиологию, психологию, сексуальную активность, беременность, старение… Но это не была книга о патологии. Речь здесь шла не о болезнях, а главным образом о том, о чем никогда не говорят на лекциях по гинекологии. Я прочитала оглавление, и названия глав показались мне более чем странными.

Глава 2: «Выбирает ли эмбрион свой пол?» Глава 17: «Так для чего же нужны месячные?» Глава 33: «Что я нашла в этом мужчине?» (Да уж, хороший вопрос…) А еще — и это поразило меня настолько, что я снова громко рассмеялась.

Глава 39: «Я больше не выношу свои таблетки».

Отлично, теперь я, по крайней мере, знаю, откуда он берет свои ответы.

На обложке издания, где перечислялись все «исключительные» свойства книги, редактор упомянул о другом произведении такого же масштаба: «Мужское тело».

Я не шучу.

Я сложила книги в кучу в угол ящика и стала разбирать бумаги.

На них были напечатаны афоризмы, в стиле тех, что я уже видела на экране Кармы.

— Когда врач засовывает пальцы во влагалище женщины, у которой все хорошо и которая его ни о чем не просила, он делает это, в сущности, для того, чтобы успокоиться. Тем самым он показывает, что он тревожный извращенец, а не хороший врач.

— Профессия врача — это риск, даже если занимаешься трупами. Если не хочешь столкнуться с неизведанным, смени профессию.

— Врачом становишься потому, что у тебя есть символический пациент, которого нужно лечить. Кто твой пациент?

— Ты не должен их судить, но все равно ты их судишь. И они вернутся, чтобы нанести тебе удар в лицо.

— Не судить очень трудно. Ведь ты — человек. Но это не дает тебе права ни осуждать, ни причинять боль.

— Не все пациенты приятны. Но чтобы их вылечить, тебе не обязательно их любить. Достаточно их просто уважать.

— Если ты не уважаешь их, кто станет уважать тебя?

— Лечить не значит играть в доктора.

— Возможно, ты никогда никого не спасешь. Но ты можешь многих успокоить и облегчить их страдания. Выбирай.

— Отложи ручку, потом напишешь. Посмотри. Прислушайся. Сними черные очки. Слушай! Смотри! Чувствуй!

— Никогда не бойся сказать НЕТ, если тебе предлагают грязную работу. Если она действительно важная, твой начальник должен быть в состоянии выполнить ее сам.

Ха! Вот так совет! Кто бы говорил!

Я собрала листки в кучу, но мое внимание привлекла еще одна фраза:

— Все лгут. Пациенты лгут, чтобы защитить себя; врачи лгут, чтобы сохранить за собой власть.

Равновесие

После полудня консультации тянулись бесконечно, навевая на меня жуткую скуку. Это моя консультация по психотерапии, подумала я, собираясь пойти за первой пациенткой. Я не боялась, пожимала плечами, держалась как могла, но к концу третьей консультации осознала весь масштаб своего несчастья. Он принял дюжину пациенток, но ни одну из них не осмотрел. Он их только слушал. У них не было симптомов гинекологических заболеваний, они не были больны, у них не было… ничего. Им просто нужно было выговориться. Рассказать о своих месячных, депрессии, детях, родителях, о своей работе, либидо, желании или страхе забеременеть, обо всем без исключения, о мужиках, которые случались в их ненормальной жизни, об их отсутствии или вездесущности, об их странном поведении или об их молчании. Казалось, они говорят только о мужиках. Нет, это не так, была одна женщина лет сорока, которая, объяснив, что с тех пор, как это было в последний раз и они сказали (взгляд в мою сторону, чтобы убедиться, что я не подпрыгну на месте) о ее все растущей страсти к женщинам, она стала выходить в свет и сближаться с двумя женщинами, которые ей очень нравились. Она рассказала о том, как трудно ей выбрать, с какой из этих женщин сделать решительный шаг и переспать. Единственная проблема (и она была вовсе не маленькая) заключается в том, что одна женщина, которую я люблю действительно очень сильно и которая очень чувствительно отнеслась к моей… трансформации, всегда говорила мне, что любит женщин. Так что я чувствую себя с ней более уверенно, потому что у нее есть опыт, в то время как другая, в которую я влюбляюсь все больше… я думаю, что она предпочитает мужчин, поэтому я вообще не знаю, как она отнесется к тому, что я начну… за ней ухаживать… ведь прежде я никогда этим не занималась… я даже не знаю, как… Мне захотелось ей сказать: «Обними ее, поцелуй взасос и посмотри, как она отреагирует. Скорее всего, она отреагирует так же, как мужики!» Но Карма только мычал: Мммм… Мммм, — и каждый раз, когда она спрашивала: Что вы об этом думаете, доктор? — он задавал ей обратный вопрос: А вы сами что об этом думаете? и мне хотелось его ударить, потому что при таком темпе я была уверена, что мы застрянем тут до вечера, и потом, когда он закрыл дверь за последней пациенткой, было уже без двадцати семь, и Алина уже давно ушла.

Каждый раз, проводив пациентку, он возвращался ко мне и спрашивал: «Вопросы?», и я, упрямая, намеренная устроить обструкцию, показать, что его поведение мне противно, что я считаю его невыносимым и с нетерпением жду конца недели, сухо отвечала как можно более саркастическим тоном: «Никаких, все ясно».

Ответив ему так четыре или пять раз, я подумала, что ему это надоест, он поймет, что мне совершенно наплевать на его психологию, и прекратит задавать мне вопросы. Но не тут-то было, он продолжал это делать каждый раз. Иногда, даже когда у меня не было вопросов, он что-то говорил о пациентке, которая только что приходила, иногда просто одно слово: «Печально» (невероятная история серийных катастроф, передающихся от матери к дочери, на протяжении четырех поколений), или произносил настоящую речь (о совсем молодой девице двадцати трех лет, которой на вид было не больше шестнадцати и которая приходила к нему в четвертый раз поговорить о своем патологическом страхе забеременеть и просила отправить ее к кому-нибудь на стерилизацию). Тогда он, почесывая голову, обрушил на меня лавину своих этических вопросов: Это ее право, закон это позволяет. Я не в первый раз вижу такую молодую женщину, которая без всякого сожаления перевязывает себе трубы. Но она… не знаю, в ней есть какое-то несоответствие, и я не хочу отправлять ее к хирургу, пока она мне все не объяснит, но мне никак не удается заставить ее об этом рассказать. Очевидно, я притворялась, что слушаю его, и делала все возможное, чтобы ничего из этого не запомнить, потому что не люблю захламлять память ненужными вещами, а поскольку я здесь надолго не задержусь…

И потом, честно говоря, я была начеку, потому что ждала, что он вновь заговорит об утренней службе в отделении абортов и о нашей ссоре на лестнице.

Но он ни разу об этом не упомянул.

Когда консультации завершились, он предложил мне взглянуть на свои записи. Я опустила глаза в блокнот и заметила, что не написала ни слова.

Я покраснела как рак, услышала его Мммм… и увидела, как он улыбнулся, как будто выиграл.

В тот вечер нам не о чем было больше разговаривать, и у меня не было никакого желания терпеть его еще — я сказала ему, что у меня лекция, что мне пора идти, что мне очень жаль, что я составлю отчет, пока мои студенты будут писать контрольную, и что принесу ему все это завтра.

Он скорчил гримасу, как будто говорил «вот именно», и покачал головой, затем попрощался со мной и вышел из отделения, попросив меня, уходя, запереть дверь.

Вернувшись в кабинет, я поняла, что он ни разу не открыл свои ящики. Зачем же я так ишачила?

У меня оставалось два часа. Я рассчитывала, что времени будет больше, но и это было неплохо. Мне хотелось зайти домой принять душ, выпить чего-нибудь и отдохнуть перед тем, как идти на лекцию в интернатуру. Студенты были очень милыми, и мне были нужны деньги, но, честно говоря, меня это раздражало.

Веселая, я вышла из отделения, заперла дверь, направилась к замечательному месту на улице, где сумела припарковаться всего в сотне метров от входа, но, когда повернула ключ зажигания, моя колымага отказалась заводиться.

Я несколько раз попробовала повернуть ключ — тщетно. Опять аккумулятор. Этот кретин Жоэль, черт побери! Две недели назад он брал его у меня взаймы и сказал, что купит другой, но как бы не так! Он не способен решить даже такую простейшую проблему, а еще предлагает жить вместе!

Я сделала глубокий вдох, завопила в машине и яростно ударила руль, несколько раз, да так сильно, что кисть руки пронзила острая боль, и я остановилась, испугавшись, что сломаю себе что-нибудь.

По маленькой улочке только что проехал 83-й автобус. Я на четвертой скорости вылетела из машины, заперла ее и помчалась к остановке. Она была далеко. Я не знала, успею ли на автобус, боже-боже-боже, пожалуйста, сделай так, чтобы он меня подождал, в это время они ходят раз в полчаса, проклятие, я не хочу здесь застрять. Но во время бега я заметила, что на остановке никого нет, что автобус никто не останавливает, в это время студентов уже нет, а я слишком далеко, я никогда бы на него не успела, придется выложить черт знает сколько за такси, какая я дура, дура, дура. Но я мчалась как сумасшедшая и поклялась отдать задницу и душу дьяволу, если он поможет мне остановить автобус силой мысли, потому что, пока остается шанс, что водитель посмотрит в зеркало заднего вида, бежать имеет смысл.

Пока я бежала, а запястье болело, сумка болталась за спиной, а в груди горело, и пока я молилась о том, чтобы ничего не растерять во время бега, у меня было острое ощущение, что меня должен кто-то услышать, что автобус не уедет, что ему скажут, чтобы он меня подождал. Это великое космическое равновесие: мой аккумулятор разрядился, но этот чертов автобус меня подождет. Может быть, я буду кусать локти, потому что на душу мне наплевать, а вот задница еще могла бы мне пригодиться, если только я снова не наткнусь на бездарного тупицу, неспособ…

На последнем издыхании я запрыгнула в 83-й автобус и услышала, как с сухим стуком за мной закрылись дверцы, водитель поприветствовал меня и сразу поехал дальше. Задыхаясь, я стала рыться в сумке, но мое сердце стучало так громко и так часто, и я так дрожала, что выронила все монеты на пол. Когда я наклонилась, четыре руки уже собирали их и складывали в мою ладонь. Поперек горла встал ком, мне казалось, что я больше не могу дышать, настолько мне было больно (я заплатила водителю), но плевать мне на небо и ад и Карму, я успела на этот проклятый автобус (он протянул мне билет), и я даже не хотела думать (я поблагодарила его) о том, как завтра поеду на работу (я прошла, споткнувшись) и как буду заряжать этот проклятый (в самый конец автобуса) аккумулятор…

— Как хорошо, что я вас увидела, когда вы бежали. Я дернула за веревку, иначе бы он не остановился.

Я повернула голову. Рядом со мной сидела молодая девушка, я ее знала, но не могла вспомнить откуда. Я ее уже где-то видела, ее лицо мне было знакомо, но я никак не могла вспомнить… подыскивала слова… не могла отдышаться… а все же я ее откуда-то знала… раз она потрудилась остановить автобус на полном ходу. Для меня.

Я выдохнула «Спасибо», и она ответила:

— Нет, это я должна вас благодарить. — Я вытаращила глаза, не веря своим ушам, я не понимала, что она имеет в виду, а она продолжала: — Обычно женщины всегда читали мне мораль… А вы — нет.

Я не знала, что ответить, сглотнула, собралась заговорить, но она поднялась и сказала: «Моя остановка. До свидания» — и вышла. Проходя мимо окна, она махнула мне рукой, а я все продолжала думать. Когда сердце угомонилось, в груди погас огонь, я снова ощутила боль в запястье, заметила, что оно распухло и стало в три раза толще обычного, черт, только этого не хватало. Мне захотелось плакать, мне еще было ехать двадцать минут, и лишь потом я смогу погрузить руку в лед. Есть ли у меня противовоспалительное? Внезапно я увидела лицо девушки, остановившей автобус. Хотя сделала все, чтобы ее забыть, как и всех остальных, но я вспомнила и ее, и ее историю, то, что она выглядит на шестнадцать, хотя ей двадцать три. Не узнала я ее потому, что ее лицо было искажено болью, когда она рассказывала о своем страхе забеременеть и о своем страстном желании пройти стерилизацию. Ведь на том же самом лице, в автобусе, играла улыбка. И я вспомнила ее имя — Сесиль.

Экзамен

Они писали, склонившись над своими заданиями. Как маленькие послушные солдатики. В этот вечер они все заплатили всю сумму, без кривляния, без протестов и дискуссий.

Только это меня немного утешало, меня мучила адская боль: опухоль на запястье не спала, несмотря на лед и вино. Из лекарств я нашла только то, что он принимал, когда у него болела спина, — дурацкие гомеопатические средства… я должна была это предвидеть.

Как всегда, формулировка вопросов вызвала шквал вздохов Черт, это как раз то, что я не повторяла, улыбок Ах, я так и знала, ты увидишь, как быстро я справлюсь, нервных смешков, разговоров и шепота типа О, нет, если это так, то не стоит рассчитывать здесь на интересную позицию, я поеду куда придется, а Антуан туда ни за что не хочет. Да, я знаю, что у него масса возможностей в области общей медицины в Турмане и что у них больше нет врачей общего профиля в жалких захолустьях, но и речи не может быть о том, чтобы я занимался этим каторжным трудом, я хочу жить! Как ты собираешься растить детей в деревне, где, кроме должности в школьной хлебопекарне, никакой работы нет? Я не стану запихивать своих сорванцов в школьные автобусы с водителями — хроническими алкоголиками. Мой дядя, который живет в городе, говорил мне, что и техническое обслуживание этих автобусов ужасное…

— Хорошо. Знаете ли вы, что если вы будете вот так болтать на конкурсных экзаменах, то получите ноль баллов и вам нужно будет снова прийти на следующий год?

И тогда все до одной начали скрести по бумаге.

Я сказала «все до одной» потому, что в этой группе был только один мальчик, и мне было очень интересно, что он тут забыл. Похоже, он пришел с подругой, которой приходилось тянуть его за яички, чтобы он внес исправления, — я слышала слово работа-работа-работа: «Если осилил четыре главы за вечер, как планировалось, и сможешь их рассказать так, что от зубов отскакивает, если разбудить тебя среди ночи, тогда нам все нипочем».

Я знала, как это бывает. Сама этим занималась. Когда готовилась к конкурсным экзаменам. Только…

Я была с Пьеро. Он был красивый. Хороший. Он не занимался медициной. Он ничем не занимался. Он просто был рядом, лежал на кровати, с журналом или пультом от телевизора на животе. Спокойный. Дзен. Всегда готовый, никогда не торопившийся — он ждал. Когда я не выдержу. Я говорила ему: мне хочется. Он закладывал страницу или нажимал на паузу, говорил: «Тебе нужно работать» — и переворачивал страницу или нажимал на «Play». А я говорила себе: он мне помогает. Он меня любит. Он хороший. И продолжала вкалывать. А через пять минут снова думала: он хороший. И смотрела на него. И чувствовала, как это поднимается во мне. В бедрах, груди, шее. Я внушала себе: нет, нужно работать. Я погружалась в гематологию, физиотерапию, эмбриологию, на странице я видела зародышевую клетку, сидящую среди ресничек трубы, неподвижную, мудрую, спокойную, дзен… и я говорила себе: черт побери, если бы я была сперматозоидом, тебе бы от меня досталось, — и я поднимала учебник, чтобы не видеть Пьеро, но, даже держа книгу перед собой, видела, как клетка превращается в красивого парня, мускулистого блондина в футболке и спортивных штанах. Я видела пару его ботинок, не зашнурованных, которые он снимал одним движением лодыжки, когда вытягивал на кровати свои красивые ноги в белых носках, всегда безупречно чистых, даже если он только что пробежал десять километров. Итак, это все во мне поднималось, и я думала: «Черт побери, будь я парнем, я бы тебя уже трахнула, трахнула, трахнула».

А когда мне хотелось еще больше, я говорила: я хочу тебя обнять. Пьеро отрывал нос от того, чем в данный момент занимался, и говорил: «Тебе нужно работать». И я говорила: «Просто обнять». Он не шевелился, говорил: «Ты знаешь, как это начинается, и знаешь, чем это заканчивается. Ты знаешь, что на это уйдет время, а ты терять время не любишь». А я говорила: «Это сейчас я из-за тебя теряю время, мне хочется тебя обнять». А он: «А мне не хочется двигаться». Я, разгоряченная дура, вставала, подходила к нему, наклонялась и прикасалась губами к его губам, а он отвечал на мой поцелуй и бормотал: «Иди работай», краешком губ утыкаясь в мою шею или в ухо, и я таяла настолько, что больше не могла, брала его руку и клала ее между ног и…

Не надо о нем думать. Он мне совсем не подходил. Мы бы все равно расстались. Почему я вдруг о нем сегодня вспомнила?

У меня болело запястье.

Через три недели я вышвырнула его вон. И в тот же момент об этом пожалела. У меня заболел живот, когда я поняла, что больше никогда не почувствую прикосновения его губ, его рук, его такого твердого члена, но это не могло длиться долго. Я знала, чего хотела. Я хотела быть хирургом. Я стала хирургом. Я выбрала работу, которую хотела. Продолжи я с ним встречаться, я бы этого сделать не смогла.

Время от времени я спрашиваю себя — где он? кем стал? Но сразу же останавливаюсь. С ним было хорошо, но далеко бы наши отношения не зашли. Я пахала, чтобы оказаться на том месте, на котором оказалась. Он хорошо трахался, но ничего не делал. Он должен был уйти.

А они, девчонки, все писали. По крайней мере, те, что здесь сидели, не собирались тратить время на то, чтобы идти с парнем в кино, а потом трахаться с ним и тем самым испортить себе жизнь.

Запястье болело.

Я посмотрела на часы. Прошло всего полчаса с тех пор, как они начали писать. Я уже увидела, что две из них закончили работать и стали набирать эсэмэс подруге или другу. Им не хотелось пахать. Им никогда этого не хотелось. Они ждали, когда закончится время, чтобы внести исправления. У них или у их родителей были деньги. Мне же их так не хватает, что приходится брать деньги с них, я не стану к ним приставать: они платят и получат правильные ответы с неофициальной копии. Только вот если они думают, что этого будет достаточно, они ошибаются. Они не понимают, что сдать конкурсные экзамены — это не просто написать ответы той, которая его без труда прошла. Что дело не в том, чтобы заучить их наизусть. Да и вопросов немало. Они не понимают, что недостаточно написать: растворить тромб в течение получаса после инфаркта. Нужно составить в голове полную картину: как этот пациент здесь оказался? что курил? что жрал? что пил для того, чтобы его коронарные артерии стали похожи на пастуший посох — тоненькую штуковину с толстым валиком на конце? во что он превратится потом, если лечение не поможет? Пластика, отведение, наблюдение, мне очень жаль, друг мой, мы больше ничего сделать не можем, все кончено? Если он засорился здесь, он, скорее всего, засорится и в другом месте — я больше не могу бегать за молодыми девочками, у меня больше не встает член, сонные артерии, как только она начала целовать меня в шею, при первой тахикардии (или если бы я сглупил и заказал голубые таблетки по Интернету), ну же! Я сжег половину коры своего головного мозга — и стал немного чокнутым…

Болело запястье. Было жарко. Пот струился градом. Закружилась голова.

Я не упаду здесь, только не перед ними, мне нужен воздух, нужно выйти, подышать.

«Скоро вернусь».

Мне хотелось сказать: «Не списывайте», — но у меня не было сил, я им уже сто раз повторяла: какой смысл списывать на конкурсе? Они делают это для того, чтобы оценить свои силы, а не для меня, ведь оценки я выставлять не собиралась.

Я поднялась по лестнице, и на свежем воздухе возле кафе мне сразу стало лучше.

«Как они — трудятся?» — спросил у меня руководитель, но я ничего не ответила.

На улице было тепло. Отличная мысль — забронировать этот подвал в среду вечером на двоих, по крайней мере, мне не нужно будет бегать, чтобы вернуться к себе, ведь я живу в двух улицах оттуда.

Голова стала кружиться меньше. У меня по-прежнему болело запястье, но мне хотя бы перестало казаться, что через минуту я умру.

Не знаю, что со мной произошло. Проклятая колымага. Проклятый аккумулятор. Какой же он тупица. Все они тупицы. Даже Пьеро, когда я выгнала его вон. Меня разрывало на части, я думала, как я могу так поступать, поймет ли он, может быть, он влюблен, но мне очень жаль, но нет, в конце концов, я так не думаю, и потом, в любом случае у меня нет времени об этом думать, если я хочу достичь поставленной цели, и это правда, что он хороший, настолько хороший, когда он меня… говорил со мной, он говорил мне и это, и то… и он был всегда рядом, всегда готов, никогда не настаивал и…

Когда я сказала ему, что больше не хочу его видеть в своей квартире, потому что у меня экзамены, он отложил журнал или пульт от телевизора, сел на кровати, долго на меня смотрел, спросил: «Ты серьезно?», и я ответила: «Да. Тебе нужно отсюда убраться. Если ты останешься, я не смогу заниматься». Он покачал головой, надел расшнурованные ботинки, сказал: «О'кей» — и ушел. Я ждала, что он скажет: «Да, ты права, у тебя сейчас много работы, я не буду мешать, позвони мне потом». Я думала, что он понял, что, поскольку я готовлюсь к этим чертовым конкурсным экзаменам, я не могу себе позволить, чтобы он все время торчал у меня под носом. Но это не значит, что я не хочу, чтобы он здесь находился. Или что я больше не хочу… Его… Во мне… Я думала, он поймет.

Через пять дней я не выдержала, ведь я скучала не по нему, я скучала по этому. Когда я нервничала, мне это было необходимо, чтобы отключить голову, проветриться, он об этом знал, я часто ему об этом говорила. Я позвонила ему, он увидел мой номер, и я услышала щелчок: звонок переключился на голосовой ящик. Я подумала: «Он занят». Перезвонила через два часа, попала на его сообщение и услышала его спокойный, неторопливый голос, дзен, который произнес: «Если вас зовут Этвуд и вы попали на мой голосовой ящик, то это потому, что я не хочу ни слышать вас, ни говорить с вами. Больше никогда. Так что не утруждайте себя, это бесполезно. Если вас зовут иначе, оставьте сообщение».

Впервые в жизни я почувствовала себя такой униженной.

Какой дурак, какой дурак, какой дурак. Какая дура, ну какая же я дура.

Я пошла в бар, заказала большой бокал белого вина, охлажденного. В сумке у меня было обезболивающее. Оно мне поможет.

Когда я спустилась в зал, они по-прежнему царапали по бумаге. В зале было жарко, но ничего, голова больше не кружилась.

Я положила под язык полтаблетки обезболивающего и маленькими глотками выпила белое вино.

Когда они закончили писать, мне было уже лучше. Немного.

Я попросила их обменяться копиями с соседом и внести исправления — и, поскольку у меня не было настроения, решила не делать перерыв, а сразу же начала зачитывать правильные ответы. Конечно, они недовольно поморщились, но ни одна из них не решилась выйти и не пропустила ни одного моего слова и ни разу не переспросила, они были не дуры, ведь просто так с конференции лучших учеников не уходят. Они продолжили писать, но постепенно я перестала себя слышать, я больше не видела строчки, я видела, что они как-то странно на меня смотрят — в чем дело? Разве я не по-французски говорю? А потом упал черный занавес…

…Придя в себя, я увидела, что лежу на диване в своей квартире, шторы раздвинуты, за окном идет дождь, шторы промокли, на полу вода, а у меня босые ноги. Я не знала, как я здесь оказалась, но когда хочешь добиться цели, главное — идти к ней, делать то, что нужно, и я, такая, какой вы меня здесь видите, сделала то, что было нужно.

(еще раз)