Женский хор

Трансляция

— Мне нужно зайти к Алине еще раз? — спросила пациентка.

— Не думаю, — ответил Карма, сжимая ей руку.

— Спасибо вам обоим! Большое спасибо.

— Пожалуйста, — растрогавшись, ответила я.

— Ты придешь сегодня после полудня на консультации? — спросил Карма, когда пациентка вышла за застекленную дверь.

— Конечно. Но к обеду мне нужно вернуться домой, чтобы посмотреть, как там Сесиль. — И опустошить свой склад бумажных салфеток.

— Как она?

— Говорит, что хорошо, но я предпочитаю удостовериться в этом in vivo.

— Ты права.

Он положил карту пациентки на стойку регистрации:

— Больше никого? У нас вынужденный отпуск?

— Да, — сказала Алина, — но уверяю тебя, это ненадолго. Следующая пациентка опаздывает, но она только что звонила, будет через десять минут. Значит, если тебе действительно скучно…

— Что ты предлагаешь? — ответил Карма, с интересом глядя на нее.

Она приподняла груду пыльных бумаг:

— Помоги мне разобраться с картами госпитализации с тысяча девятьсот семьдесят пятого по тысяча девятьсот девяностый год. Они лежат в подвале и ждут, когда кто-нибудь соизволит ими заняться. Отнеси эти и положи в коробку, а мне принеси следующие, я переведу их в цифровую форму.

— Они заставили тебя перебирать бумаги за пятнадцать лет? — возмущенно воскликнула я.

— Меня и всех секретарей акушерской клиники. И в сверхурочные это пересчитать нельзя, разумеется.

— И ты все равно этим занимаешься?

— Когда появляется свободная минутка, я беру горсть бумаг и вношу их в базу данных. Я знаю, что это не моя обязанность, больница должна была нанять кого-нибудь на полную смену, но поскольку это не сделано, на поиск карт приходится тратить массу времени впустую. И на поиск некоторых пациентов.

— Пффф… — прошипел Карма, пожимая плечами.

— Кто такая «пациентка Альфа»?

Этот вопрос вырвался у меня сам, я и не думала его задавать. Подумать над тем, почему он у меня вырвался, я не успела.

Карма опешил:

— А ты действительно непредсказуемая. Кто тебе о ней рассказал?

— Ей посвящено предисловие к «Женскому телу», и в «Случаях из практики», тексте, который вы заставили меня прочесть, вы написали: Но я терплю и остаюсь здесь. Я жду тебя, пациентка Альфа.

Он рассмеялся отрывистым звонким смехом:

— У тебя отличная память, а вот моя память просто ужасная: я и забыл, что такое написал! — Он прислонился спиной к стойке и скрестил руки. — Это выражение придумал Бруно Сакс в память об Оливье.

— Вашего друга с факультета? Автора «Женского тела»?

Он глубоко вздохнул:

— Да. Когда Оливье ушел, мы решили продолжить его дело, сохранить и передать дальше то, чем он хотел поделиться. Это было небезопасно. Мы опубликовали эту книгу, хотя были в то время очень заняты: у Бруно был медицинский кабинет, я занимался семьдесят седьмым отделением. Мы оба регулярно оказывались на грани burn-out[46]. Когда одному из нас становилось особенно плохо, мы созванивались. У нас бывали моменты глубочайшего уныния, мы думали, что боремся с ветряными мельницами и что — с этой книгой или без нее — нам никогда не удастся существенно изменить порядок вещей. Мы сердились на Оливье за то, что он нас бросил, иногда чувствовали себя виноватыми за то, что опускались руки, что появлялось желание уйти и прожить жизнь в другом месте, занимаясь другой профессией. Но однажды случилось чудо. Должен тебе сказать, что на работе мы с Бруно редко сталкивались: он приходил на консультации или делать ДПБ в те дни, когда я занимался другими делами, и мы встречались вне работы.

— Ты хочешь сказать: в те редкие случаи, когда вы уходили с работы, — пробормотала Алина. — Три раза в год…

Он повернулся к ней, но она жестом показала, что отвечать не обязательно и что он может продолжить рассказ.

Карма прокашлялся.

— Мы стояли здесь и болтали, облокотившись на стойку, и тут вошел мужчина лет пятидесяти и спросил, можно ли попасть к доктору Мансо. Разумеется, мы оба были ошеломлены. Я объяснил ему, что Оливье…

— …умер, — тихо сказала Алина, положив ладонь на руку Кармы. — Ты имеешь право это сказать.

— Да, — сказал Карма, легко коснувшись руки Алины прямо перед тем, как она ее убрала. — Оливье умер… Мужчину эта новость очень расстроила. «Какая утрата…» Бруно сказал ему, что мы его друзья, а я рассказал, что мы стараемся работать в том же духе, что и он. Мы рассказали ему о книге, и он спросил: «Значит, вы его духовные наследники?», и мы с Бруно, покраснев, согласились: «Да, если угодно, что-то вроде того!» — «Тогда я передам сообщение вам. Вот оно: больше двадцати лет назад — доктор Мансо тогда был совсем юным интерном в этом роддоме — он принимал роды у моей жены. У нее был сильный сколиоз, который никто никогда не лечил, и деформация таза. Все врачи, осматривавшие ее, в один голос заявляли, что она никогда не родит естественным путем, что нужно делать кесарево. Но она не хотела делать кесарево, она была уверена, что оно ей не понадобится. Я хорошо ее знал, и понимал, что она настроена решительно и что переубедить ее невозможно. Я был на ее стороне, я не мог быть на стороне врачей, которые нам ничего не объяснили и всячески навязывали свое мнение. Хотя, конечно, их слова меня пугали. У нас было ощущение, что все врачи против нас, до того дня, когда медсестра посоветовала нам сходить на консультацию к доктору Мансо».

— Он уже тогда был знаменит своим нестандартным подходом? — удивленно спросила я.

— Особенно среди медсестер и акушерок, — ответил Карма. — Когда пациентка пришла к нему на консультацию, Оливье посмотрел на данные замеров, которые тогда делали с помощью УЗИ, и сказал: «Думаю, головка малыша пройдет. Можно попробовать родить естественным путем. Если ребенок не опустится, придется сделать кесарево сечение, но попробовать стоит». Пациентка сказала: «Но как? Из-за сколиоза я не смогу долго лежать на спине…» Оливье ответил…

Карма посмотрел на меня, как будто ожидая продолжения. Широко улыбаясь, я продолжила:

— «Женщинам не обязательно лежать на спине во время родов…»

— Точно! А поскольку все были против естественных родов — отец Бруно, Авраам Сакс, единственный, кто мог его поддержать, был уже болен, — Оливье сам решил помочь этой женщине родить. Желая убедиться, что беременность проходит без осложнений, он наблюдал за ней очень внимательно. Он готов был заняться ею сразу, как только начнутся схватки, и предложил ей рожать дома, с акушеркой, чтобы избежать давления со стороны больничного окружения. Пациентка и ее муж согласились. Они полностью доверяли Оливье, который, как всегда, объяснил им все до мелочей, простыми словами и совершенно доходчиво. Когда у пациентки начались схватки, Оливье все время находился рядом с ней и регулярно слушал сердцебиение плода (разумеется, мониторинга у Оливье не было). Под его присмотром пациентка вставала и ходила по своей квартире каждый раз, когда ей этого хотелось, во время схваток приседала на корточки, что способствовало раскрытию шейки матки. Короче, он позволил ей рожать так, как она считала нужным. Разумеется, благодаря этому раскрытие прошло легче, без всяких проблем. Ребенок родился сам… или почти сам… без всяких осложнений.

Он замолчал.

— Вы там были? — спросила я, заметив его задумчивость.

Он покачал головой:

— Нет, в то время я был далеко отсюда. Но Анжела рассказывала мне эту историю много раз.

— А поскольку он не уставал ее слушать, эту историю ему рассказывали снова и снова, — заметила Алина.

Карма улыбнулся, как ребенок:

— Подожди, моя история еще не закончилась. Рассказав нам о родах, мужчина признался: «Жена умерла от рака три недели назад. В последние дни мы много говорили о своей жизни, особенно о ее родах, о рождении нашего сына. Она сердилась на себя за то, что ни разу не пришла поблагодарить доктора Мансо за все, что он для нас сделал. Несмотря на протесты коллег, он проявил твердость, поддержал мою жену в ее выборе, он на нее не давил, помогал ей во время схваток и родов, он нас успокаивал, и все это было для нее очень важно. Прежде, из-за сколиоза, который деформировал ее спину и из-за которого она прихрамывала, многие люди относились к ней как к больной, как к инвалиду, и никто не был готов ее выслушать и отнестись к ней как к ответственному человеку. А вот доктор Мансо отнесся к ней серьезно и с уважением. Он сказал, что это нормально, что он ничего особенного не сделал, что она родила ребенка сама, но жена была с этим не согласна. Она сказала, что это „ничего особенного“ изменило всю ее жизнь. Она стала иначе смотреть на себя и уже не казалась себе монстром. Сразу после ее родов меня перевели в другой город, далеко отсюда, нам пришлось уехать очень быстро, она все время повторяла, что хотела бы вернуться в Турман и сказать доктору Мансо, как он для нее важен, как он изменил ее жизнь, но время прошло, и вот как все кончилось. Заболев, она заставила меня пообещать, что, если она умрет, я приду сюда и все ему скажу. Мне так жаль, что доктор Мансо умер, я не смогу передать ему сообщение, но вы его друзья, вы продолжаете его дело, и я думаю, что его душа по-прежнему жива, моя жена тоже была бы счастлива это знать. Так что теперь вы… А ты нашел место! — Мужчина повернулся к двойной двери, и в это мгновение вошел высокий молодой человек двадцати двух-двадцати трех лет со связкой ключей в руке. — „Ну вот, познакомьтесь с моим сыном, он согласился приехать со мной и поблагодарить доктора Мансо от лица своей матери. Сынок, познакомься, это доктор Сакс и доктор Карма, друзья доктора Мансо, они продолжают его дело. Господа, познакомьтесь, это наш сын Оливье“.»

Франц Карма снял очки и протер глаза.

— Какая история… — сказала я, тоже протирая глаза. Мог бы отправить меня за носовым платком, прежде чем такое рассказывать, болван!

— Правда? После того как этот мужчина с сыном ушли, мы долго плакали, потому что эта история изменила не только жизнь его жены, но и жизнь Оливье. Позволить женщине рожать дома — двадцать пять лет назад для большинства акушеров это было абсолютное табу. Они беспощадно клеймили всех, кто осмеливался думать, что обойдется без них. А все те, кто поддерживал женщин в этом движении, назывались безумными преступниками или предателями. Итак, когда акушеры клиники узнали о поступке Оливье, они изгнали его из общества, отняли у него учеников и лишили права проводить консультации по акушерству. Постепенно они сделали его жизнь невыносимой, запретили даже входить в родильные залы и запугали всех акушерок и медсестер, которые хотели с ним работать. В итоге вся его деятельность свелась к ДПБ и консультациям по контрацепции.

— То есть ко всему тому, чем великие специалисты заниматься не хотят, — пробормотала Алина.

— Разумеется, он не выдержал. Он уехал из Турмана, стал жить замкнуто в квартире в Бреннсе, собрал всю документацию, какую смог собрать, и выразил все свое разочарование в первом издании «Женского тела». Однажды вечером, завершив работу над рукописью, он написал родным прощальное письмо, запер дверь на ключ, чтобы никто ему не помешал, и выпил смертельный коктейль из лекарств.

— Как жаль, — сказала я, и мое горло сжалось. — Вы рассказали об этом мужчине и его сыну?

— Нет. — Он снял очки. — Во-первых, потому, что в наших глазах Оливье не покончил с собой, а его убили. Во-вторых, потому, что мы с его родственниками договорились никогда не поднимать эту историю — подлецы, загнавшие его, сказали бы, что Оливье был некомпетентным, раз его ругали, и что его самоубийство явное тому подтверждение. Они ведь не знают, что такое отчаяние.

Он замолчал и перевел дыхание. Казалось, его мучает необходимость рассказывать эту историю до конца.

— Мы решили посвятить «Женское тело» его пациентке, но муж и сын этой женщины уехали, не оставив нам ее имени. Бруно решил назвать ее «пациентка Альфа» и использовать этот термин для обозначения той — или того, — кто в первый раз заставил целителя пойти против течения и нащупать в профессиональной жизни свой путь. Потом…

Он задумался и повернулся к Алине.

— Можешь ей сказать, — пробормотала она. Ее глаза были влажными от слез.

— Потом мы подписали соглашение. Видишь ли, мы с Бруно устали. У нас часто возникало желание послать все к черту. Но мы поклялись никогда не позволять злобе и глупости доводить нас до отчаяния. Потому что на самом деле своим поступком Оливье освободил место для тех, кто творит зло. Как и у него, у нас однажды появилась пациентка, которая заставила нас занять позицию за нее, против догм. Тогда мы поклялись держать удар до тех пор, пока пациентка Альфа не подаст нам знак, пока не придет к нам и не скажет, что «эта мелочь», которую мы сделали для нее и которая изменила нашу жизнь, превратив нас в целителей, изменила и ее жизнь. Никогда не знаешь, пригодится ли то, что ты делаешь. Но когда много лет спустя узнаешь, что твое осмысленное решение изменило жизнь одного человека, у тебя есть право думать, что оно изменило и многие другие жизни. Это сигнал к тому, чтобы опустить руки, пойти отдохнуть, уйти и заняться чем-то другим. Если потребуется ждать двадцать лет, пока не появится пациентка Альфа, пусть будет так! Ах, священный Бруно…

Его плечи опустились, как будто на них неожиданно взвалили непосильный груз, и я услышала, что он тихонько застонал.

— Сакс снова встретился со своей пациенткой Альфа, — сказала я, сразу вдруг все поняв. — Какой мерзавец! он бросил вас и уехал, черт! В Канаду! Черт! Черт! Черт! Почему в Канаду, черт побери?

Франц улыбнулся и покачал головой:

— Нет, красавица моя, он меня не «бросил». В определенный момент он просто вышел из игры, как мы и договаривались, и он был прав. Он сделал достаточно, он имел право жить. Поверь мне, то, что он там делает, пойдет на пользу всем нам. Впрочем, я должен рассказать тебе историю его пациентки Альфа, она тоже очень красивая, и я ему очень завидую, потому что, видишь ли, я сомневаюсь, что моя пациентка когда-нибудь… ах, но вот наша опоздавшая, у нас больше нет времени, расскажу тебе в другой раз…

НЕЕЕЕТ!!! Я ХОЧУ УСЛЫШАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ!!!

Вернувшиеся из небытия

Перед тем как вернуться в больницу, я решила быстро проверить почту. Только одно новое письмо. Мне пришлось прочитать подпись дважды, чтобы убедиться, что я не сплю.

Jeanny,

hope I’m not disturbing you with this message[47]. Конечно, побеспокоит, что тебе надо haven’t had the chance to speak for a while. Если бы я хотела с тобой общаться, ты сам знаешь but I’ll be cruising the French countryside next month. Боже милостивый! Постоянно в разъездах, он что, на месте усидеть не может and I thought maybe we could grab the opportunity to reconnect. Вот в чем дело. Чтобы возобновить отношения, нужно, чтобы эти отношения уже существовали, приятель, а что касается меня And I know you might find that strange or even a little bit awkward, but I miss you, Sweetheart.

Он по мне соскучился? Он по мне соскучился? Что он несет? Он исчез без предупреждения, без объяснений, out of the blue[48], и пишет, что соскучился по мне!!! Ты не по мне соскучился, болван! Ты соскучился по уму и такту.

Я разозлилась так сильно, что начала кричать — And don’t you ever ever EVER «Sweetheart» me again, Moron![49] — и яростно барабанить по клавиатуре, которая передо мной ни в чем не провинилась. Я хотела сказать ему, чтобы он убирался ко всем чертям и что мне на него плевать.

— Вы что-то сказали?

Сесиль стояла на пороге гостиной в пижаме, которая была ей велика, и в махровом халате, в который я завернула ее накануне вечером, когда она никак не могла согреться. Она держала в руке переносной штатив, на котором я закрепила капельницу с антибиотиками.

— Что?

— Вы что-то прокричали на английском, что это значит?

— Я разнервничалась из-за… придурка, который назвал меня Sweetheart, чтобы меня задобрить.

Она медленно сделала несколько шагов вперед и осмотрела гостиную.

— Вам повезло, что мужчины называют вас Sweetheart. В свой адрес я таких слов не слышу… Это ваш старый приятель?

— Нет.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и мне сразу захотелось ей ответить.

— Это мой (Мне плевать на тебя, папочка!) отец.

— Ваш отец? Вам не нравится, что ваш отец ласково вас называет? Он с вами плохо обращался?

— Нет! (Он бы никогда не поднял руку на свою Princess Buttercup, свою дорогушу, свою красавицу, которую он берег как зеницу ока, радость его жизни, как он говорил. Стоило мне говорить все эти глупости, чтобы…) То есть обращался плохо, но совсем не так, как обращались с тобой.

— То есть как?

— Он уехал. Он бросил меня, ничего не объяснив, когда мне было… (собравшись это сказать, я поняла, как смешно для нее будут звучать мои слова) двадцать пять лет… Прости, Сесиль. Я очень глупая.

— Почему? — спросила Сесиль, садясь рядом со мной на диван. — А… У меня очень сильно болит живот, в туалете и при ходьбе… Это нормально?

— Да, у тебя глубокая инфекция. — Я поднялась. — Я добавлю в капельницу противовоспалительные.

Она сделала протестующий жест:

— Нет, нет, когда я не двигаюсь, ничего не болит. Останьтесь здесь. Объясните, за что вы просите прощения.

— Я прошу прощения, потому что гружу тебя своими проблемами с отцом, в то время как ты…

Она положила руку, на которой стояла капельница, на ногу и посмотрела на нее так, как будто хотела расшифровать рисунок из синих вен вокруг трубки.

— Мой отец умер, когда мне было одиннадцать. Несчастный случай на работе. Упал с крыши. Он был алжирцем без документов, шеф его не зарегистрировал. Его привезли в отделение скорой помощи, и там он пролежал на носилках целый день, до самого вечера. Каждый раз, когда я просила кого-нибудь позаботиться о нем, мне отвечали: «Мы не можем, у него нет документов, мы ищем решение, но это не так просто».

— Ты была с ним?

— Да. После падения он поднялся и вошел в дом. Была среда, у меня не было занятий в школе. Мама днем дома никогда не бывала, тогда она еще работала. Рука у него как-то странно торчала вбок, он был весь в крови. Я сказала: «Папа, тебе нужно в больницу», а он ответил: «Нет, я отдохну, все обойдется». Он лег на кровать прямо в одежде, а потом заснул и перестал реагировать, когда я к нему обращалась, и я позвонила в «скорую», мне сказали, что приедут за ним. Поскольку я дома была одна, меня тоже забрали. Когда мы приехали в больницу, про нас, разумеется, сразу все забыли. Еще не было и полудня. Когда кто-то наконец-то им занялся, была уже полночь. Это был высокий худой мужчина в круглых очках, он только что приехал и был очень разгневан, я его жутко испугалась. Я заплакала, и он сразу успокоился, наклонился ко мне и сказал: «Прости, я не на тебя сержусь. Что произошло?» Я ему все объяснила, показала на отца, который лежал на носилках, и он сказал: «Идем». Он увез носилки в пустой кабинет и начал с ним говорить, измерил давление, раздел его и послушал сердце.

— Он был один? С ним не было медсестер, чтобы помочь?

— Нет, работы было невпроворот, все были очень заняты. Он долго им занимался, он очень старался, я никогда не видела, чтобы кто-то так старался. Разве только мой отец, когда чинил мебель или стиральную машину и говорил: Я не отойду от тебя, пока ты не заработаешь. Но через какое-то время врач остановился, вздохнул, присел напротив меня и сказал, что мой папа умер, он хотел мне объяснить, но я не понимала, я готова была расплакаться, потому что знала, видела, как он старался, и так боялась, что он мне это скажет.

Глаза Сесиль покраснели. Она машинально скребла покрасневшую кожу вокруг катетера капельницы. Я положила руку на ее ладонь.

— А потом он посмотрел на мои ноги, они были все в крови. Кровь была на полу и на стуле. Кровь текла все время, что я там сидела, я не знала, что это такое, и подумала: «Может быть, если крови будет много, Боженька пожалеет меня и спасет моего папу». Врач спросил: «У тебя уже были такие кровотечения?», я ответила, что нет, это впервые. Я плакала, мне было страшно, и он сказал: «Это не страшно, девочка, это пройдет, такое случается, когда девочка превращается в девушку, мне очень жаль, что твоего папы больше нет, он был бы очень рад увидеть, что ты повзрослела. Папам очень нравится смотреть, как растут их дети, хотя всем очень трудно взрослеть». Он вызвал женщину из другого отделения, она меня забрала, помогла вытереть кровь, дала прокладку, объяснила, что это мои первые месячные, она была очень милая…

Сесиль улыбнулась.

— Это была мадам Анжела, консультант, которая работает с доктором Кармой.

— А врач? Ты знаешь, кто это был?

— Да, конечно, это был доктор Карма, тогда у него еще не было бороды.

— А…

Она на мгновение задумалась.

— Не знаю, что вам сделал ваш папа (то, каким тоном она произнесла слово «папа»… аааааа, я ее убью), но он, по крайней мере, видел, как вы росли. Если он ждал, пока вам исполнится двадцать пять лет, чтобы уйти, вам не в чем его упрекнуть. Двадцать пять лет — это возраст, когда люди уже вылетают из гнезда, уходят от родителей. Так что я не вижу большой разницы в том, кто из вас ушел — вы или он. И потом, у него наверняка были на то причины. Если человек уходит, он уходит. Если человек начинает объяснять, почему он должен уйти, значит, он не уверен, что хочет уйти. Или не уверен, что у него есть право уйти. Удержали бы вы его, если бы он сказал: «Мне нужно уйти, и вот почему»? Обязательно ли вам было услышать его объяснения?

Он ведь уже взрослый, правда? Стали бы вы сами тратить время на объяснения, если бы решили уйти? Понравилось бы вам, если бы в двадцать пять лет он устроил вам допрос, как маленькой девочке?

Сидя в машине, я подняла голову на балкон, с которого мне махала Сесиль, и подумала об исчезнувших мужчинах, тех, что продолжают преследовать женщин, в том числе и меня, и которые возвращаются в самый неподходящий момент. Вот, например, я не могу сесть в свою чертову машину, не вспомнив об этом мерзавце, который ушел и даже не сменил аккумулятор, из которого он высасывал все силы, как из меня высасывал все силы… месяцами.

Как я из него высасывала все силы… ААААААААА!

Говорят, мужчины думают головкой, а не головой, что они запрограммированы кидаться на все, что движется, делать ребенка первой попавшейся идиотке, разбрасывать по ветру свое семя эгоиста, но я считаю, что эта дарвиновская позиция — totally misses the point — полностью ошибочна. Мужчины — вовсе не машины для секса, которые увиваются вокруг нас и ждут, пока мы решим, кого из них выбрать и схватить за кончик, пока никто не смотрит, — когда я была совсем маленькая, как же мне хотелось пососать сливки, которые папа держал в холодильнике для утреннего кофе, высосать их, проглотить, наполниться ими. Мужчины не наполняют женщин, они их пожирают, они присасываются к ним как пиявки, они их поглощают, опустошают, выпивая их сущность, и, когда женщины становятся опустошенными и помятыми, мужчины выбрасывают их, как старые ботинки, ради молодых, полных, фигуристых, которых они тоже доведут до смерти. Черт! Черт! Черт! вот я уже заговорила как разочарованная старая дева. What have you done to me Daddy? Now I’m crying[50] всеми слезами, которые есть в моем теле. What am I Daddy?[51] чудовище? Don’t you ever say that, you’re my baby girl Sweetheart[52]. Но тогда почему я не похожа на остальных?

Я повернула ключ зажигания, и ты соизволила завестись. Я тронулась, не глядя по сторонам. Позади меня просигналил и резко затормозил автобус, и я представила, как тридцать пассажиров совершили планирующий полет, но мне наплевать, отделение скорой помощи существует для блага людей. Я помчалась напролом в больницу, я знала, что, по крайней мере, там найду мужика, который не использует женщин, не обсасывает их до костного мозга, не бросает, и точка.

Побив рекорд скорости на отрезке квартира — больница, я припарковалась во дворе между «бентли» Галло и «BMW» последней модели. Места было так мало, что я не могла открыть двери, чтобы выйти, ни с одной, ни с другой стороны, поэтому я вылезла через кузов, тем хуже для Галло, он стоял у стены, и моя машина зажала его с другого бока, пусть попробует влезть через багажник, ему будет полезно.

Я почувствовала, что на что-то наступила, из-под подошвы выглядывал уголок желтой бумаги, я почувствовала его, когда вылезала из машины, но была настолько поглощена мыслями, что не попыталась его убрать, решив, что он сам отвалится. Оказалось, он крепко прилип. Я подняла ногу и оторвала его: это оказался самоклеящийся листок из блокнота. Я собралась свернуть его в комок и выкинуть, но разглядела слово аккумулятор, пригляделась и прочла: Прости, что так поздно, мелким почерком — Вот тебе новый аккумулятор, но очень разборчивым — Ключи в бардачке, пока, Жоэль. Вдруг я поняла, что моя машина тронулась с места не благодаря великому космическому равновесию, не благодаря силе моей мысли — очередной удар, еще одно привидение, еще один вернувшийся из небытия. Отец!.. И оба в один день — это уже слишком, кто еще сегодня мне…

— Ты вовремя, я как раз тебя жду, — крикнула Алина, увидев меня. — Францу пришлось уехать на встречу с директором больницы. Тебя утром не предупредили, но сегодня у нас День хиджаба[53].

Она обернулась назад и указала на зал ожидания, в котором, разговаривая и смеясь, сидели полдюжины женщин с покрытой головой.

— День хиджаба?

— Да. По понедельникам мы отдаем приоритет мусульманкам. С тех пор как некоторые отделения стали действовать согласно новому дурацкому закону о хиджабах, осталось не так много мест, куда бы эти женщины могли пойти на консультацию и где на них не посмотрели бы косо. Им у нас очень нравится. Здесь есть женщины родом из Турции, Чечни, Сербии, Марокко, Афганистана…

— И все они пришли… к Францу?

Она улыбнулась, когда я назвала его по имени:

— Да. Конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Я думала… что мусульманки не хотят, чтобы их осматривал мужчина…

Она продолжала молча улыбаться, и я поняла, почему она ничего не говорит (боже мой, это же ясно как день), я добавила:

— …однако поскольку «доктор Карма никогда не бросается на женщин, чтобы осмотреть их безо всякой на то причины», он идеальный врач, с которым можно поговорить о контрацепции…

— Вот именно! Объяснить цикл, прописать таблетки или установить имплантат — это ведь не проблема. Он принимает и мужей, которые приходят с женами и у которых есть к нему вопросы…

— А как же женщины, которым нужен осмотр или которые хотят спираль?

— Но ты же здесь! (Да, но я не уверена, что я буду…) Когда я узнала, что к нам наконец придет интерн-девушка, я запланировала на сегодня несколько консультаций. Тебе не сложно? — Она протянула мне карту, но, увидев мое замешательство (как он справлялся до того, как я здесь оказалась?), продолжила: — Прости, ты только вошла, а я на тебя набросилась. Они не торопятся, болтают друг с другом, не спеши, разденься сначала.

Я кивнула и вошла в кабинет, положила сумку, повесила плащ, надела халат («День хиджаба», ну и ну!), застегнулась, вернулась к стойке («Но ты же здесь!» Right!), взяла первую карту и вошла в зал ожидания. Помимо женщин, которых я заметила сразу, в очереди сидели две совершенно исключительные пациентки — у остальных вид был почти банальный, — день и ночь, лед и пламень, сидящие бок о бок: мегасексуальная брюнетка с безупречным макияжем в кожаной юбке и туфлях на шпильках, как будто сошедшая со страниц журнала, и девушка-подросток (я определила это по джинсам и кедам), голова и лицо которой были покрыты платком. Внезапно, как жаркий луч солнца, который ласкает щеку, когда выходишь на улицу, меня пронзила мысль: я здесь.

Алина и Джинн (Перекрестные речитативы)

Клянусь, я еще никогда не видела ее такой счастливой, такой радостной, она была как девочка, впервые увидевшая Деда Мороза, хотя она действительно, действительно намного старше (не говори: «Понимаю», я знаю, что ты понимаешь, ты всегда все понимаешь, но, пожалуйста, не перебивай меня). Каждый раз, когда консультация завершалась и она подносила мне карту пациентки, только что вышедшей из ее кабинета, ее улыбка была еще шире, чем когда она входила в кабинет. Первая же пациентка, которая вышла из кабинета и вернулась в зал ожидания, улыбалась так, что все остальные женщины, ожидавшие своей очереди, разом успокоились. Когда они приехали в наше отделение, я была очень раздосадована, ведь некоторые прибыли издалека и надеялись увидеть доктора Карму, а я объявила, что его нет и что у нас новый врач (они помрачнели), молодая женщина, правда (они немного смягчились), очень компетентная (а она хорошая?), очень хорошая (потому что если она плохая, то и врач тоже плохой, правда?), очень, очень хорошая и добрая — думаете, доктор Карма доверил бы своих пациенток недоброму врачу?

Джинн еще не приехала, а многие пациентки уже были на месте. Некоторые были знакомы; те, что уже приезжали сюда, стали говорить о докторе Карме. Они отмечали, что первый раз с ним всегда страшно, из-за его бороды с проседью и растрепанных волос (повторяю, я тебя слышу, просто хочу тебе все это рассказать, хорошо?), но после того, как первое впечатление проходит, оказывается, что он очаровашка, что он не кусается, — короче, они несли эту чепуху и вздор, который мне приходится выслушивать по телефону и из зала ожидания. Иногда мне даже хочется услышать жалобу, услышать, что ты был недобр с пациенткой, не слушал ее, не принимал всерьез, потому что это, в конце концов, утомительно: слушая их, начинаешь верить, что ты само совершенство, и когда я слышу их болтовню, меня распирает желание сказать им: «Знаете, его благоверная совсем с вами не согласна, вот только на прошлой неделе…» Как это? Конечно, не решусь! Я постесняюсь! Что, «уважение к частной жизни»? Я уважаю их жизнь! Но твою жизнь и жизнь твоей крали / той, с кем ты живешь / твоей принцессы / той, чьим мужчиной ты являешься / хо-хо-хо… Да. Это точно, это был бы дурной вкус. Но, в первую очередь, это было бы непрофессионально, а ты меня знаешь. Не так ли? Ну вот. Как раз в тот момент, когда мне жутко надоело слушать, как они тебя расхваливают, как будто ты мессия, да еще с самого утра, я увидела, как вошла маленькая Джинн, взбудораженная и мрачная (знаю, я говорила, что она счастлива, но это было позже, пожалуйста, прекрати меня перебивать и попробуй следить за моим рассказом, хорошо?). По-моему, уж можно потрудиться и выслушать подробный отчет, который подготовила для тебя твоя великолепная сотрудница / ассистентка / секретарша. Ты вообще меня слушаешь? Хорошо. О чем я? Ах, да: маленькая Джинн вошла, выглядела она… растерянно. Я сказала ей, что ее с нетерпением ждут, и, чтобы посмеяться (я как раз вспомнила о твоем замечании в понедельник утром), добавила, что по понедельникам у нас День хиджаба. Мне просто захотелось посмотреть на ее реакцию. Я? Нет, вовсе нет. Не знаю, откуда ты это взял. Но она, это невероятно, она не только и глазом не моргнула, хотя я ожидала, что она сделает вид доктора всезнайки в очках, знаешь, тот вид, с которым она расхаживала перед нами весь первый день и половину второго дня, пока ты ее не одернул. Да, знаю, ты говорил, что это она тебя одернула и что это пациентка открыла ей глаза, но это неважно. Важно то, что, если бы она сюда не пришла, у нее всегда был бы поднят воротничок, в зубах скальпель, а на хирургическом колпаке неоновыми буквами написано «Будущий-Профессор-Этвуд». Представь себе, она и не подумала сделать такое лицо, когда я наврала ей про «День хиджаба», напротив, она выглядела озадаченной, и, поскольку я подсыпала в хорошо промасленные пружины ее первоклассного мозга горстку песка, она перестала думать, отключилась, помчалась надевать халат, и, когда через три минуты вернулась, у нее было уже совсем другое выражение лица, как будто она увидела призрак или Деву Марию… или как будто выиграла миллион и никак не может это осознать… Сейчас, рассказывая тебе об этом, я вспоминаю, что такое же выражение лица было у меня, когда я объявила отцу своей дочки — нет, я в тот день себя не видела, но я думаю, что у меня было именно такое выражение лица, — что я беременна, и он вытаращил глаза — я представила, как он удирает как Бип-Бип, а я, Койот[54], парю над бездной несколько секунд и вот-вот упаду на остроконечный пик и разобьюсь — в этот момент он отвечает, что любит меня, и я, сердито, Какое это имеет к этому отношение? — и он треснувшим голосом: Прямое! Я тогда и подумать не могла, что через двадцать лет — нет, я ни о чем не жалею, — да, даже зная, что он бабник, впрочем, все это знают и принимают это, даже его дочь, и потом, поверь мне, я внимательно за ним наблюдаю. Но, пожалуйста, прекрати постоянно переводить разговор в другое русло… что значит, это я? — что, «у нее было такое выражение лица, какое было у меня, когда я…»? Но это вовсе не отступление! Это как раз то, что я хотела сказать! Ты прекрасно знаешь, я всегда говорю то, что хочу сказать, даже когда отступаю, как ты говоришь. Тебе бы пора уже знать, что отступление в речи не препятствует ходу женской мысли, это его обязательный элемент, незаменимый для концептуальной обработки женского мозга, который, как известно, является многозадачным… Что? Как это — «где я это прочитала»? Я это только что придумала!!! Видишь ли, ты начинаешь меня раздражать, и я уже думаю, не стоило ли мне в то утро, когда тут была Джинн, порадоваться полному отсутствию мужчин в отделении, особенно видя ее взгляд, невероятный взгляд, который был у нее, когда она выходила из зала ожидания за спиной первой пациентки. Это был взгляд женщины… да, я уже знала, что Джинн — женщина, а не бесполый гений, вышедший из волшебной лампы, но я так и не договорила то, что хотела сказать, дурак! — взгляд женщины, которой хорошо. Изумительно. Великолепно.

И это было только начало.

Позже в то утро, выходя из кабинета после каждой консультации, она подходила к стойке, чтобы положить карту, наклонялась ко мне и говорила со мной. Обращалась ко мне на «ты»!!! Я подумала: «Она что, напилась?», но я прекрасно видела, что что-то произошло. Она была возбужденная и как будто удивлялась тому, что находится здесь, что чувствует себя нужной! Знаешь, я никогда не чувствовала себя такой нужной, даже после всех процедур, которые мне доверяли провести. Я работала с расширителями, компрессами и кетгутом, в первый же день, войдя в операционную, я подумала, что здесь хотела бы провести всю оставшуюся жизнь, я искренне думала, что больше нигде не смогу быть счастливой, о хирургии я мечтала с тех пор, как мне было… Это несложно: когда я была совсем маленькой, в три, четыре года, мой отец (кстати, это был первый раз, когда она заговорила об отце, было ощущение, что он последний мерзавец, а в то утро ее глаза горели каждый раз, когда она о нем говорила) всем рассказывал, что я наложила шину плюшевому мишке и попросила иголку с ниткой, чтобы починить платье одной куклы, сказав, что на нее напал дракон, но она спаслась, и я должна все привести в порядок, потому что я сируг (мило, правда? Мне это показалось очень милым, она старалась повторить это слово в точности так, как произносила его в детстве), таким образом, находиться среди инструментов было моей всегдашней мечтой, которая со временем только крепла. Однако впереди меня ждали годы каторжного труда, потому что ты прекрасно знаешь, как думает большинство хирургов: сама мысль о том, что в операционную войдет баба, кажется им не просто ересью, а абсурдом, мерзостью, чудовищным преступлением против природы, если бы ты только знала, какие глупости я слышала из уст преподавателей: «Хирургия в опасности, сейчас половина моих интернов — женщины», — клянусь, он не шутил, или вот такие похабные слова: «В операционной и без того достаточно крови, зачем еще впускать сюда матку на шпильках?», и намеки на то, что ты недостаточно сильна, чтобы распилить бедро, что ты бегаешь писать в четыре раза чаще мужиков, что, ничуть не заботясь о коллективе, возьмешь да и родишь малыша, — видишь, это самый настоящий бред. Мне на это наплевать, меня предупреждали, я уже читала и слышала все, что имеется на этот счет, и неважно, сколько раз меня оскорбляли и пакостили мне просто потому, что я — женщина… Я подготовилась, всегда нужно быть готовой, женщины не только больше работают, но и планируют, предвосхищают, просчитывают (и наши расчеты повергают мужиков в священный трепет). И вот они, решив тебя подразнить, задают тебе вопрос о какой-нибудь передовой технологии, вопрос, который сами считают неразрешимым, — и ты поджидаешь удобного случая, чтобы с ними расквитаться, ты наносишь им удар прямо в рыло — например, статью по этой теме, которую ты выписала раньше них, — и добиваешь их, говоря: «Я не стала делать для тебя перевод, тебе даже на французском будет сложно». Им неловко, они не могут влепить тебе затрещину, как мужику, они не могут разозлиться — это слишком красноречиво будет свидетельствовать о том, что им больно и противно, — поэтому они презрительно улыбаются (а сами поджали хвост за ширинкой), а потом важно расхаживают перед тобой и дразнят тебя, собравшись в маленькую группу и вооружившись банками с пивом. Они говорят, что, чтобы быть такой же жесткой, нужно, чтобы у тебя был недотрах или быть лесбиянкой, и что, если тебе сделают кариотип[55] и обнаружится, что у тебя яйца вместо яичников, они оставят тебя в покое. А ты упрямо идешь вперед, к должности, о которой всегда мечтала, зная, что если ты ее получишь, то именно потому, что ее заслужила. Теперь ты понимаешь, что, когда меня направили сюда (и тут она рассказала мне все, о чем ты и сам догадывался, о произошедшей с ней перемене, о разочаровании — короче, ты сам все это знаешь), я очень нервничала, была очень несчастна, очень pissed-off[56], как говорил папочка (да, да, она так и сказала — «папочка»). Оказавшись здесь, мне захотелось очутиться в другом месте, уйти, создать впечатление самого неприятного человека, чтобы меня выгнали, а потом… А потом Карма… никак не могу сказать Франц, понимаешь, не знаю, как у тебя получается называть его по имени, я никогда не смогу, у меня будет ощущение, что я недостаточно уважительно к нему отношусь (я улыбнулась, но ничего не ответила, дав ей продолжить), но я знаю, что во многих отношениях я скованна, понимаешь, когда я пришла сюда, все — Карма, и ты, и женщины, особенно женщины, — вы меня не отвергли. Я знаю, что вначале вела себя отвратительно, и потом, ты знаешь только то, что ты видела, слышала, но если бы ты знала, Алина (тут со мной что-то произошло, потому что она в разговоре со мной впервые произнесла мое имя, не просто чтобы меня позвать, и у меня создалось впечатление, что она разговаривает с сестрой или подругой, хотя в первый день я и представить себе не могла, что у такой, как она, могут быть подруги), если бы ты знала, что у меня тогда творилось в голове, ты бы вышвырнула меня вон немедленно, уверяю тебя. Но нет, Карма решил меня не выгонять и не менять на другого интерна, а женщины, не знаю, что они во мне нашли, но некоторые… что до тебя, то я видела, что ты меня терпишь, и теперь я хочу сказать тебе спасибо, потому что, видишь ли, я считаю, что ты все сделала правильно (тут я подумала, что если наша лучшая ученица признала мои достоинства, я ради такого случая попрошу у начальника отделения — за неимением прибавки к зарплате, что не в его компетенции, — изменить мне условия работы… Нет, я еще не составила список требований, но не волнуйся, ты увидишь его на своем столе уже завтра утром), потому что на твоем месте, видишь ли (сказала она, и в ее глазах мелькнула растерянность), я не знаю, как бы выдержала все это, — и тут я не смогла удержаться и ответила: «Честно говоря, я и сама не знаю, как я это выдержала!» Мы посмотрели друг на друга и разразились таким диким хохотом, что женщины, сидевшие в зале ожидания, тоже засмеялись и пришли посмотреть, что тут смешного, и, увидев их (о, я плачу…), мы вдруг вспомнили об их существовании (простите…) и что все же нужно (да, знаю, это заразно, тем утром это длилось двадцать минут), чтобы Джинн немного поработала, и тогда… Тогда… Подожди, дай мне дух перевести… Тогда она пошла за следующей пациенткой, но все еще продолжала смеяться, даже когда впускала женщину в кабинет, а я все никак не могла угомониться и прыскала со смеху. Несколько раз через перегородку до нас доносился их смех, и, услышав его, женщины в зале ожидания и я за своей стойкой тоже начинали смеяться.

Прости…

Просто захотелось об этом рассказать…

Так прошло утро, очень быстро, весело, вплоть до того момента, когда ей осталось принять всего двух пациенток. Знаешь кого?

Я знаю, что тебя там не было, но ты мог увидеть их имена в тетради консультаций, ты всегда в нее заглядываешь, чтобы посмотреть, нет ли там случайно ее, но Франц, Франц, Франц, мой маленький Франц, я уже тысячу раз тебе говорила, твоя прекрасная незнакомка, пациентка Альфа, далеко, может быть, она никогда не жила в Турмане и даже во Франции. Впрочем, вероятность того, что ты примешь ее на консультации, еще меньше, чем вероятность выиграть миллион в лотерее, я уверена. И потом, прости, что я тебе это говорю, но я часто слышала, как ты повторял, что только подлецы считают себя незаменимыми, и этого аргумента должно быть достаточно, чтобы однажды отказаться от борьбы, остановиться и сказать: Баста! Потому что, подумай хорошенько над тем, что я тебе скажу: даже если она тебя не забыла (а я не понимаю, как такое возможно) и придет сюда однажды, как ни в чем не бывало, и спросит тебя, я не понимаю, как, даже предположив, что она попала в наше отделение случайно, не зная, что ты тут работаешь, ты поймешь, что это она, не прочитав ее имени в тетради приемов или в списке консультаций на день!

Да, я знаю, тебе больно, когда я так говорю, и это не первый раз, и я делаю это не ради шутки и не из садизма, но иногда мне надоедает смотреть, как ты ждешь кого-то, кто, возможно, не придет никогда. Ты знаешь, как я люблю это отделение, люблю женщин и свою работу, но, откровенно говоря, мы об этом говорили уже сто раз, я не понимаю, зачем тебе торчать здесь постоянно и терять время, ожидая свою проклятую пациентку Альфа.

Или даже здесь…

Нет, ничего. Забудь. Просто неприятная мысль. Нет, тебе не обязательно знать какая, не обязательно все всегда знать, помнишь?

Но ты скажи мне… Когда ты вернулся, я уехала на вокзал встречать свою кнопку, Джинн все еще работала. Ты расскажешь, как все прошло?

«Жанна»

От: Karma@u77-chtourmens.net

Кому: Bruno.Sachs@ecoledessoignants.ca

Бруно!

Вчера вечером мы с тобой долго разговаривали, но с тех пор произошло столько всего, и Алина теребит меня, требует, чтобы я рассказал тебе про одну консультацию. В прошлый раз, когда мы разговаривали по телефону, я так боялся что-то забыть, что написал тебе целый роман (вернее, длинное письмо; я помню, что романист у нас ты…).

Конечно, ты не обязан отвечать мне так же пространно, но все твои реакции приветствуются, кроме той, которая у тебя постоянно возникала на факультете («Так женись на ней, и чтобы больше мы об этом не говорили!») и которая, насколько тебе известно, уже долгое время неактуальна.

Обнимаю,

Франц.

Турман, понедельник, 25 февраля, 23.45

Джинн (Жанни), наша новая интерн, — это что-то удивительное. Она прибыла к нам вся покрытая броней, воплощение презрения и протеста, но за несколько дней с ней произошла невероятная перемена. Алина, которая каждый день спрашивала меня, зачем я ее здесь держу, вдруг сказала мне, что я буду идиотом, если ее отпущу. Однако я заключил с Джинн договор: если она не захочет остаться в отделении, силой я ее удерживать не стану.

Знаю, это совсем на меня не похоже. Последние годы и даже больше, с тех пор, как ты уехал, я только и делал, что прогонял интернов, которых Коллино пытался мне подсунуть, и, несмотря на феминизацию профессии, единственными, кто держал удар в этих стенах, были парни-геи! Две или три женщины, которых сюда ненадолго заносил случай, не могли примириться с моим поведением, которое казалось им то слишком, то недостаточно отеческим, и больше чем на сорок восемь часов они здесь, как правило, не задерживались. Маленький гений же (так ее здесь все называют, но никогда в глаза, в отличие от меня, которого открыто зовут Синей Бородой) задержалась. Она пару раз получила тумака: на ДПБ, потом на консультации — и всю ночь с субботы на воскресенье отвечала на вопросы в Интернете. Самое интересное то, что я видел, как ее ответы в течение ночи становятся все лучше и лучше. Думаю, она посмотрела, как отвечают завсегдатаи сайта (Коллино, ты, я, Анжела и т. д.), но она никогда не списывала, она просто «прониклась духом» этой работы.

Да, ты меня обругаешь и скажешь, что такая речь очень к лицу «гуру, который только что затащил новенькую в свою секту», но это совсем не так. Если у тебя найдутся три минуты, прочти ее ответы, и ты поймешь, что я хочу сказать. Она действует на ощупь — и это нормально, ведь она новичок, — в советах, которые нужно дать, есть масса мелких, неизвестных ей нюансов, но у нее есть два важнейших козыря: в отличие от большинства «интернов сержант-майоров» которых ты и я встречали на протяжении лет (я чуть не сказал «веков»), она ни на одну женщину не смотрит свысока; такое впечатление, будто она разговаривает с сестрами. Это тем более удивительно, что в день ее прибытия высокомерие переливалось через край. Но я сразу почувствовал, что за этим высокомерием (не спрашивай, как и почему, просто почувствовал, и все) скрывается что-то другое. Я чувствовал, что она обороняется, но не как раненый, который стремится себя защитить, — она умеет за себя постоять и в обиду не даст, я тебе вчера об этом уже рассказывал. Но иногда у меня возникает ощущение, что она выполняет миссию от чьего-то другого имени, не от своего. И что это двойная миссия: ей нужно взять реванш и что-то доказать всему миру. И эти две миссии никак не согласуются между собой. Не буду подробно объяснять тебе, почему я так считаю — это займет слишком много времени, — лучше расскажу о консультации, которая состоялась сегодня после обеда и которая как нельзя лучше характеризует произошедшее с ней изменение.

Итак, сегодня утром, пока я ходил к директору больницы, чтобы еще раз обсудить финансирование 77-го отделения, Джинн принимала мусульманок (некоторых ты знаешь: они были пациентками до твоего отъезда). Эти мусульманки пришли толпой, как это часто случается в понедельник утром, потому что муж одной из них не работал и подвез их всех в своем восьмиместном микроавтобусе. Когда я вернулся в отделение, Джинн собиралась принять двух последних пациенток.

С широкой улыбкой и нескрываемой иронией она предложила мне присутствовать на ее консультации, заметив, что предварительно нужно будет спросить согласия пациентки. Разумеется, я поддержал ее игру, и это было тем более легко, что вошедшая пациентка оказалась не кем иным, как Стефанией, история которой тебе хорошо известна.

Она великолепна, выглядит и чувствует себя превосходно, пришла обновить рецепт на гормональные препараты и призналась, что уже пять месяцев у нее есть друг и познакомились они за несколько дней до ее отъезда в Монреаль на операцию (кстати, она снова поблагодарила тебя за то, что ты договорился об операции, и за ужин, на который вы с Полин ее пригласили перед ее возвращением во Францию). Она сказала, что, хотя их история еще совсем молодая (как и они сами: он старше ее всего на два года), «пока все нормально». На самом деле она светилась счастьем, операция прошла успешно, шрамы незаметны, и (ты знаешь, какой отважной может быть Стефания) она даже захотела показать нам результат! Джинн мягко ответила, что в этом нет необходимости, раз Стефания чувствует себя хорошо, но добавила, что техника, которой воспользовалась Стефания, ей очень интересна, не может ли она дать ей координаты хирурга? Эти данные, разумеется, были в карте пациентки, и разговор ушел в сторону (поскольку Стефания начала отвечать на вопросы Джинн, которая была восхищена ее неуемной энергией и проявила интерес к проблеме третьего пола в целом) и зашел о необходимости защищать транссексуалов от мясников, которые орудуют в нашей стране, и о тысяче и одном административном препятствии, которые Штаты возводят на пути людей третьего пола. Было что-то успокаивающее в том, что я сидел в кресле ученика и слушал, как Стефания объясняет Джинн, возмущение которой росло на глазах, что во Франции предпочитают выделять деньги на отпуск по болезни, пособия малоимущим и компенсацию за инвалидность, а не на то, чтобы превратить мсье в мадам (или наоборот), Франсуа во Франсуазу (или наоборот). Я наблюдал то, за что мы столько лет боролись: обмен информацией между гиперинформированной пациенткой и компетентным и открытым целителем. Сегодня, более чем когда-либо, крепкое физическое и психологическое здоровье Стефании подчеркивало подлость и абсолютную глупость тех, кто навязывает людям третьего пола бесчисленные психиатрические экспертизы, а в худшем случае просто стерилизует их!

Эта беседа могла бы продолжаться еще много часов, если бы Стефания не сказала: «Вот я все говорю и говорю, а на самом деле я пришла из-за своей подружки, которой нужен совет врача».

Джинн: «Вы хотите, чтобы мы записали ее на консультацию? Мы можем ответить ей письменно, если ей так удобнее».

Стефания: «Нет, если честно, она пришла со мной, на прием она не записывалась. Я знаю, уже поздно, но не могли бы вы ее принять? Она в зале ожидания».

Разумеется, мы согласились. Стефания ушла за своей подругой Багией, ввела ее в кабинет, познакомила нас и вышла, чтобы Багия рассказала нам обо всем сама. На ней был хиджаб, полностью закрывающий лицо. Она сказала, что ей шестнадцать лет, и показала нам свои фотографии, когда она была маленькой девочкой. В подростковом возрасте (который начался, когда ей исполнилось четырнадцать с половиной) ее внешность начала меняться: голос стал ниже, стала расти борода (тут она открыла лицо), — и, что особенно мучительно, у нее начались эротические сны, во время которых она обливалась потом, половые органы горели и появлялись вязкие выделения — не из влагалища, а из… эрегированного клитора.

«Пережив» прием двух эндокринологов (одна из них была женщина, но оба врача были воспитаны бывшим наци), которые даже не потрудились ее осмотреть, а сразу объявили: женщина-врач — опухоль надпочечника, мужчина-врач — хромосомную аномалию, и они оба пытались навязать ей госпитализацию для «полного обследования» (разумеется, в клинике), Багия отказывалась идти к другим врачам. Поскольку Багия — подросток, одаренный яркой индивидуальностью, и поскольку в экстремальной ситуации люди нередко принимают экстремальные решения, через несколько месяцев она решила, к величайшему сожалению своей матери и младшей сестры, скрыть произошедшую с ней перемену под обликом набожной молодой женщины, покрыв голову и лицо. Отец — международный адвокат, который часто бывает в отъездах, — воспринял это не очень хорошо: он хотя и мусульманин, но не догматик. Но он человек добрый, любит дочь и считает, что у нее это пройдет, тем более что она носит кеды и джинсы. Очевидно, ни мать, ни младшая сестра не объяснили ему, что от него скрывают, им не хотелось его беспокоить или травмировать, и они держали это в секрете «между нами, женщинами». Тем самым они загнали себя — и прежде всего Багию — в тупик.

Мы ее внимательно выслушали, и я заметил, что Джинн рассказ девушки очень взволновал. Самым мучительным для Багии было то, что она не понимала, что с ней происходит, не могла найти этому ни одного рационального объяснения. Она проштудировала все сайты по этой теме и поняла, что она — человек третьего пола, но под шквалом самых разных мнений, которыми напичканы всякие форумы, в своих рассуждениях она тоже зашла в тупик. Все ситуации половой амбивалентности казались ей катастрофой, и ее замешательство только росло.

— Мне нужно, — объяснила она, — поговорить с кем-то, кто бы меня выслушал и не смотрел бы на меня ни как на подопытного кролика, которого нужно разобрать по косточкам, ни как на жертву, которую нужно защитить, и кто дал бы мне карту, вместо того чтобы выбирать за меня маршрут и направление. Понимаете?

Она была умной девушкой, и мы отлично ее понимали.

Однажды в автобусе она познакомилась со Стефанией, они сразу подружились и стали переписываться по электронной почте. Наконец Стефания предложила ей прийти сюда. Багия ожидала увидеть бородатого врача с лицом огра (но «очень хорошего»…) и была приятно удивлена, узнав, что консультации проводит молодая женщина.

— Я бы предпочла, чтобы меня осмотрели вы. — Она указала на Джинн.

— Конечно, — ответила Джинн. Я хотел выйти, но она жестом попросила меня остаться. Я постарался сделаться невидимым, насколько это было возможно. — Но мне не обязательно осматривать вас сегодня.

— Правда? Вы можете сказать, кто я, без осмотра?

— Кто вы?

— Я или мужчина, или женщина, или чудовище!

— Нет! — вскричала Джинн. — Третий пол — это вариант сексуального развития, а не болезнь. Вариант, который очень усложняет жизнь, из-за социальных, культурных и религиозных предрассудков, но вы не больны, вы не чудовище, и никому не позволяйте так о вас говорить! Именно по этой причине я не могу вам сказать, мужчина вы или женщина, потому что это знаете только вы. Кем вы себя ощущаете?

С полуулыбкой и явным облегчением Багия ответила:

— В детстве я ощущала себя девочкой, но с тех пор, как со мной случилось это, я себя больше не узнаю. В своих эротических снах я вижу женщин. К мальчишкам я равнодушна, меня привлекают девушки… Вот я и не знаю…

— Я понимаю ваше замешательство. Вы не уверены. Но ваши… предпочтения, интересы не совпадают с вашей сексуальной личностью.

— Нет?

— Нет, — ответила Джинн с улыбкой, какой я у нее еще никогда не видел.

— Тогда, — озадаченно спросила Багия, — почему я такая?

Джинн долго думала, я был наготове, на случай, если она повернется ко мне и попросит поддержки или помощи. Я был готов немедленно показать ей, что не буду вмешиваться, что полностью ей доверяю. Но думаю, она уже забыла о моем присутствии; я видел, что она напряженно думает, что-то торопливо пишет в лежащей перед ней белой карте, карте, в которой она, конечно, ничего не написала и в которой были отмечены лишь дата рождения, фамилия и имя пациентки. Погруженная в свои мысли, она несколько раз обвела буквы Б-А-Г-И-Я.

Я увидел, что она подавила улыбку, затем покачала головой, как будто прогоняя какую-то мысль, улыбнулась и наконец отложила ручку, посмотрела в красивые глаза пациентки и спросила:

— Почему вас назвали «Багия»?

Молодая женщина вздохнула:

— Это арабское имя, означает «очень красивая, невероятной красоты», но мои родители выбрали его еще и потому, что познакомились в Бразилии.

Джинн наклонила голову и продолжала смотреть на Багию, как будто поверх воображаемых очков.

— Ага… Они… родом из Бразилии?

— Они родились во Франции, но их бабушки и дедушки бразильцы. Они познакомились во время путешествия на родину, когда забирали багаж в аэропорту Сан-Паулу. Если бы я была мальчиком, они бы назвали меня Поль.

— Итак, — сказала Джинн, вздохнув так, как вздыхают, выходя из воды, — думаю, я знаю, что с вами произошло.

Она встала, обошла вокруг стола, села возле Багии и стала объяснять ей ход своих мыслей.

В тот момент я понял, что больше для них не существую, незаметно вышел и заперся в кабинете Анжелы. И разрыдался.

В тот момент я не смог бы объяснить, почему я плачу, почему я так растроган. А потом, рассказывая об этой консультации Алине, я вдруг все понял.

Джинн — в высшей степени блестящий интерн, и я думаю, что больше всего меня в ней поразил ее давний интерес (насколько я понял, этот интерес возник у нее в самом начале учебы) к гинекологической хирургии. Однако, по ее мнению, хирургические методы — не цель, а средство. Чтобы понять, что происходит с ее пациенткой (Багия выбрала Джинн, в этом нет никаких сомнений, и это второй случай за сутки, когда пациентка выбирает ее на моих глазах и Джинн принимает этот выбор без малейшего колебания), она действовала (ты будешь смеяться) как Шерлок Холмс в медицине: маленькая девочка, которая в подростковом возрасте становится мальчиком, родители родителей которой родом из Сан-Паулу, — все это указывает на дефицит 5-альфа-редуктазы[57], и если бы Багия родилась и жила в Бразилии или в Сан-Доминго, где этот передаваемый признак встречается довольно часто, там бы это никого не удивило.

Но здесь, во Франции, чтобы додуматься до такого, нужно быть, так сказать, стреляным воробьем в вопросе половой дифференциации. Из-за всего этого мне захотелось плакать: все в этой консультации — боль Багии, стена молчания между ее родителями, непроходимая тупость врачей, к которым она обращалась, ее заточение в одежде, чудесная встреча со Стефанией, мгновенное взаимопонимание с Джинн, «искусная неопытность» последней, ее задумчивость и одновременно готовность помочь и объяснение, которое она изумительно точно нащупала с чувством, интуицией и воображением, — все это заставило меня вспомнить о том, каким интерном был я тридцать лет назад, когда, зная мою одержимость вопросом половой дифференциации, Оливье попросил меня взглянуть на его «пациентку Альфа».

Сейчас же чувство, заставившее меня разрыдаться, было remake своего рода «примитивной сцены», сцены рождения призвания. Да, я знаю, о чем ты думаешь: я склонен видеть такие знаки повсюду. Но что в этом плохого? Это никому не вредит.

Я не знаю, что стало с моей пациенткой Альфа. Я не знаю, положительным или отрицательным образом отразилось на ее жизни то, что я сказал и сделал в тот единственный раз, когда ее видел. Я ничего не знаю ни о ней, ни о том, что с ней стало. И возможно, никогда не узнаю.

Но сегодня я подумал, что это неважно. Я чувствовал с самого первого дня, что Джинн — не кто угодно. Все, что произошло за эти несколько дней, укрепило мое убеждение: в доспехах Жанны Д'Арк-врача, Джинн на самом деле кузина Баффи, охотница на драконов: целительница истинная, твердая, самая-самая настоящая. Одна из тех редких целителей, в которых остро нуждаются пациенты обоих полов, а в первую очередь те, кого больше всего презирают и с которыми обращаются хуже всех. Ситуация Багии трудная, но она встретила человека, который ее понял, принял такой, какая она есть, который будет поддерживать ее и помогать ей со всей чуткостью, умом и силой, в которых она так нуждается.

Мне бы хотелось оставить Джинн здесь на полгода и даже на больший срок, если бы у меня была должность, которую я мог бы ей предложить. Завтра я буду с грустью смотреть, как она уходит (пройдет ровно неделя, как она здесь), но мне становится спокойно при мысли о том, что в другом месте (будет лучше для всех, если она пойдет работать туда, где сможет убить больше драконов и взять больше крепостей), что бы ни случилось и где бы она ни оказалась, она будет совершать великие дела: исцелять и творить добро.

Напоминание

Мобильный зазвонил как раз в тот момент, когда я парковалась во дворе здания. Матильда Матис. Ах да, точно, презентация завтра вечером. Что делать? Отвечать или нет?

Я решила не отвечать. Вышла из машины и пересекла двор; благодаря полной луне на безоблачном небе было светло как днем. Вдруг — бип! — голосовое сообщение, а пока я ждала лифта, телефон зазвонил снова. Ага, в лифте телефон не всегда ловит сеть. Перезвоню ей, когда выйду из лифта. На лестничной площадке я достала ключи, бип! — новое голосовое сообщение, — но дверь открылась прежде, чем я успела поднести ключ; на пороге стояла Сесиль, ее волосы были вымыты и красиво уложены, от нее приятно пахло мылом и шампунем. Я разрешила ей пользоваться своим гардеробом, и теперь на ней были мои джинсы и просторная безрукавка. Если бы не круги под глазами (хотя уже менее заметные, чем накануне), капельница на колесиках и жилет на плечах, который постоянно сползал — она смогла просунуть в пройму только одну руку, — она была бы очень похожа на девушку, которая ждет в гости подругу.

Пахло не только мылом, но и…

— Ты готовила?

— Да. Не нужно было?

— Напротив, ты должна есть. Пахнет вкусно. Что это за блюдо?

— Я нашла налима в морозилке.

— Налима? Я не знала, что — наверное, его купил Жоэль — он у меня есть.

— Было еще мясо, но я подумала, что вечером вы предпочтете рыбу.

Я положила сумку и посмотрела на Сесиль:

— Ты не обязана мне готовить.

— Знаю. Но мне захотелось. Можно?

— Конечно…

Я посмотрела на нее и решила играть открыто:

— Могу я быть с тобой откровенна?

— Почему вы спрашиваете? Разве раньше вы не были откровенны?

Она пожирала меня глазами. Ну и натерплюсь же я еще с этой малявкой…

— Я привела тебя сюда по нескольким причинам. В маленьком отделении было неудобно, в отделении гинекологии тебя нашли бы мать и ее два идиота, в другое отделение тебя бы не взяли. Я подумала, что с антибиотиками ты быстро поправишься, но…

— Вы не собираетесь держать меня здесь вечно…

— Нет…

— Знаю, и если вдруг вы об этом уже думали, то да, я к вам неравнодушна, да, да, я знаю, что это потому, что вы меня спасли и вылечили, так случается во всех фильмах сплошь и рядом между медсестрами и ранеными на войне… — она мне подмигнула, — тогда почему мне нельзя? И наконец, да, да, да, я отлично поняла, что вы предпочитаете мужчин, так что приставать я к вам не буду.

Слава богу.

Я переставила сумку в другое место и сделала вид, что проверяю почту, чтобы она не заметила, что я покраснела до корней волос.

— Прости, я не хотела тебя задеть…

— Но это меня не задело! Это очень даже мило, что вы не хотели меня огорчать!

— А… кто тебе сказал, что я люблю мужчин?

— Ну, прежде всего… Не знаю, как объяснить, но это чувствуется. И потом, здесь много фотографий, на которых вы с этим парнем. А на вашего папу он не похож.

— Правда? (Я же все их убрала, чтобы больше не…) Где ты их нашла?

— Одна висела сбоку на холодильнике, вторая — на стене над вашим письменным столом, вон там, затерянная среди тысячи других, а третья — в рамке в вашем выдвижном ящике, под вашими sweat-shirts. Что-то мне подсказывает, что у вас с ним еще не все кончено…

Я посмотрела на потолок, повернулась к ней (дорогая, если бы ты знала, как ты мне осточертела!) и холодно спросила:

— Почему ты так решила?

Она расхохоталась:

— Вас так легко разозлить, это очень мило! Как же вам удалось сохранить спокойствие перед Жан-Пьером?

— Перед идиотами я спокойствия не теряю.

— Ах! Тогда он должен быть суперчутким и мегаумным, чтобы настолько свести вас с ума…

Если бы ты только знала… Я увидела, как она прикусила губу и улыбнулась. Но ты это знаешь, мелкая дрянь! Мне действительно захотелось… но нет, я опускаю руки. Сегодня вечером этот напиток будет для меня слишком крепким.

— Я пойду в душ, ничего?

— Конечно, ничего. Рыба подождет.

Ага, похоже, ужина тет-а-тет мне не избежать.

Положив часы в раковину, я увидела, что уже четверть девятого. Последняя пациентка вышла из 77-го отделения в шесть часов вечера. Мы проговорили полтора часа? (Я сняла свои джинсы и пуловер.) Я не заметила, как промчалось время. Карма говорил без остановки, мне не удавалось и слова вставить, но я не хотела, чтобы он останавливался. И уходить ему, судя по всему, не хотелось. Я несколько раз ловила себя на мысли: он не торопится, потому что в его жизни никого нет. Я стала думать — почему? Или скорее — как это возможно? Неужели ему никогда не хотелось флиртовать с пациентками, ухаживать за ними или запрыгнуть на одну из шестисот пятидесяти трех тысяч женщин, которые прошли через его отделение. (Я сняла лифчик и трусы, стараясь не смотреть в зеркало.) Невозможно, чтобы все эти женщины его не интересовали. (Я достала из шкафчика полотенце и положила его в раковину, чтобы можно было дотянуться рукой.) Чокнутые, которые обожают бородатых плюшевых мишек и заводятся при виде всего, у чего есть тело: адвокаты, военные, врачи. (Я встала под душ.) Вдовы, разведенные, сорокалетние неудовлетворенные, которые ищут настоящего мужчину, который вернет им забытое наслаждение. (Я прислонилась лбом к кафелю.) Молодые длиннозубые волчицы, которые хотят разнообразить свое наследство, материальное или генетическое… или и то и другое. (Я отрегулировала смеситель, полилась теплая вода.) Бабы, которым нужно просто немного доброты, немного внимания, но которые слишком стесняются сказать, даже произнести одними губами, что у них на сердце. (Я сделала струю поменьше.) Несчастные девицы, глуповатые, приговоренные к целомудрию за то, что не смогли удержать типа, который их хотел, который принимал их такими, какие они есть (струя на полную мощность), со слишком плоской или слишком пышной грудью, с выпирающим или низким задом, с целлюлитом, рубцами, поджатыми губами, скрытыми изъянами…

Продолжая упираться лбом в плитку, я пустила воду на голову и на шею, и, конечно, это напомнило мне слова Жоэля (я возвращалась уставшая, но как только пересекала порог, аромат супа или соуса, который он приготовил из ничего и который всегда выглядел так, будто над ним с большой любовью колдовали три часа, ударял мне в ноздри, увлекал на кухню, но он останавливал меня на полном ходу, забирал у меня сумку, ключи и толкал в ванную): Прими душ, постой под ним хотя бы десять минут — и ни о чем не думай, только о воде на коже… И я, конечно, думала о воде на коже, а моя кожа думала о его руках, которые ласкают мои груди, и живот начинал кричать так громко, что мне становилось… Нужно подумать о чем-нибудь другом. Только не о нем, лучше об утренней консультации, и передо мной возникло лицо Багии, которая постепенно превратилась в юношу, я увидела ее красивые несчастные глаза, наполнившиеся ужасом, когда я у нее спросила:

— Ваш отец вас любит?

— Обожает. Он всех нас троих обожает.

— Тогда… — я с трудом подавила вздох, потому что она бы этого не поняла, — вам нужно все ему рассказать.

— Это его уничтожит. Он будет считать меня чудовищем.

— Не будет, раз он вас обожает, поверьте мне. Он будет за вас переживать, конечно, но он будет на вашей стороне, такой любящий отец-защитник, как ваш. Это не помешает ему вас любить. Он жив, и он никогда вас не бросал. По крайней мере, он. Если меня не бросает собственный отец, то бросают парни, я начинаю думать, что со мной что-то не так, раз все они от меня убегают… Какая же дура, ну какая же дура, и стоило столько лет искать редкую жемчужину, чтобы выбросить ее из тщеславия, надменности, диктаторства! Вдруг я подумала о том, что он был прав, тот тип, который однажды вечером в интернатуре пытался меня унизить (как будто такого со мной не случалось на пятом курсе, когда я пахала лучше всех девчонок и за весь год не удостоилась взгляда ни одного приличного парня) или, чтобы сказать мне, что хочет меня (как будто я этого не поняла еще в лицее), расхваливал перед своими дружками, охмелевшими от пива и издававшими сальные смешки: мои бедра шлюхи, мои губы сосуньи, мои груди в стиле Феллини, на которые он хотел бы взглянуть на частной консультации. Вся группа засвистела и закричала («Шлюююююха!»), а я, жутко разозленная в тот день (безусловно, тем, что меня несколько раз отшивали типы, на которых я положила глаз), встала перед ним и гордо сказала: «Пойдешь со мной в дежурную комнату?» — просто чтобы увидеть его рожу, когда он рассмотрит меня со всех сторон, а он, конечно, чтобы не упасть в грязь лицом перед остальными, последовал за мной под удивленные подбадривающие возгласы (Пусть он встанет как надо! Покажи ей, какой он у тебя!) и потрясенные стоны девчонок (Ну и шлюха…). Я затащила его в комнату, опрокинула на кровать, запретила вставать, посмотрела на его недоверчивую улыбку, разделась и увидела, как исказилось его лицо, когда я встала перед ним, положив ладони на бедра full frontal nudity и подсунув ему свою реальность под самый нос. «А какая штучка у тебя?»

Я была готова ко всему. Я уже все прочитала, все услышала, и в своем тщеславии боевой женщины, перед которой не может устоять никто и ничто, считала себя неуязвимой (потому что уже давно папочка обо всем мне рассказал, в тот самый день, когда я, совсем маленькая — мне было четыре года, и я играла в ванной, а он брился, — спросила у него: Daddy, why do I have a boy’s weenie[58]? И он ответил: Oh, but Sweetie, you don’t! You have a special girl’s weenie[59], поэтому я всегда знала, что если я такая, то это потому, что у меня the best everloving Daddy[60], такой любящий, такой надежный, такой умный, что он специально выбрал для меня неопределенное имя, я была его special lovely girl, и поскольку у меня был этот very special Daddy, я была подготовлена и вооружена), но к тому, что сказал этот тип, я не была готова.

И в это мгновение… дело вовсе не в том, что я устала за день, и не в сообщении от Daddy, которое я не стерла вчера вечером, после того как из-за этой малявки Сесиль мне захотелось ему ответить (но что ответить? проклятие, проклятие…), и не в этой горячей маленькой штучке там, внизу, между половыми губами, которая в спокойном состоянии может остаться незамеченной даже под бикини, но которая в тот день в интернатуре (в моем похабном возбуждении от мысли разнести этого парня, унизить его, ошеломить, показать, до какой степени он ошибался, подсунув ему под самый нос эту штуковину) увеличилась до максимума — нет, она была не такая толстая и длинная, как у парней, у настоящих, с настоящим членом, но достаточно выдающаяся, чтобы он потерял дар речи…

Нет, я расплакалась не из-за этого. Я расплакалась, когда вспомнила, с какой ненавистью, внезапно выйдя из пьяного оцепенения и прежде чем вскочить с кровати и помчаться обратно к банде (которая не оправдала его ожидания и поверила ему лишь наполовину, но, испугавшись и начав сомневаться, с тех пор оставила меня в покое: К этой девке не лезь. Нет, ты же не знаешь…), этот дурак выплюнул: «Значит, правду все говорят: ты действительно думаешь как мужик!»

Совпадение

Я лежала на диване, опершись рукой о низкий столик, у меня болела спина. Часы остановились, надо найти время и наконец заменить батарейку. А еще лучше купить новые, дешевые, в магазинчике при больнице.

Я посмотрела на окна. Темно. Это нормально, ведь сейчас февраль, а в такой холод день начинаться не торопится.

Что я несу?

Часы на декодере, под телевизором, показывали четко 5:45. Значит, линзы я не сняла.

Почему я не сплю?

Ммммггг… Накануне вечером Сесиль заставила меня выпить. Когда количество алкоголя в моей крови снижается, уровень андрогенов повышается, и мой пик Монблана — моя маленькая дубинка — моя палка встает в этих слишком узких трусиках.

О чем я думаю?

О чем я думаю сейчас, два года спустя после того как я успешно, во-первых, потеряла Пьеро, с которым у меня впервые в жизни получились продолжительные отношения; во-вторых, напустила на себя вид умной, целомудренной девушки, для которой самое главное — учеба, а не парни, которые попадаются ей на пути; в-третьих, провалилась в интернатуре; в-четвертых, пережила один, потом два, потом три, потом четыре, потом пять отказов, угнетенных (Ты видела мои оценки, я сейчас, правда, не в настроении), агрессивных (Ты сможешь потребовать любую должность, какую захочешь…), капризных (Прости, я уверен, что ты очень милая, но я не могу спать с девушкой, которая целый день копалась в трупе) или испуганных, потрясенных, злобных (Убирайся прочь, ты больная, как же это мерзко), и полдюжины половых актов. Наконец я, наивная Silly Sweet Daddy’s Girl[61], решила, что, если парни настолько глупы, чтобы прогнать девушку, которая просит ее трахнуть, нужно придумать план действий. Я разработала стратегию, которую считала безошибочной: во-первых, найти парня, уверенного в себе, который не убежит, как только я с ним заговорю; во-вторых, не говорить ему, чем я занимаюсь; в-третьих, прикинуться глупенькой; в-четвертых, не раздеваться прежде, чем он ляжет в постель; в-пятых, расстегнуть лифчик и занять его глаза-руки-рот, водя сиськами по его носу; в-шестых, возбудив его и доведя до беспамятства, ласкать его член одной рукой, а другой крепко давить на грудь, чтобы он не мог встать, и потом, когда он будет готов, и я тоже, мне останется только его отпустить, быстро перевернуться и подставить ему бедра. Вперед, ковбой! Сам решай, бери меня как хочешь, у тебя есть выбор, если ни мой мозг, ни мой голос, ни мой хвостик тебя не отпугнули, тот тут уж мне нельзя быть сложной и показывать свое отчаяние… Папочка, зачем же мне быть особенной и обладать этой лишней штучкой, если никто меня не хочет?

On the road to perdition[62] я могла бы потерять гордость, задницу и здоровье, если не жизнь, если бы перед тем, как опробовать этот самоубийственный план на первом встречном, я не встретила его.

Он сидел за единственным полусвободным столиком в кафе на первом этаже торгового центра «Shogun». Он поднял глаза и улыбнулся, увидев меня с кучей вещей под мышкой и чашкой кофе в руке. Я подошла к нему и с грохотом опустила все это на стол у него перед носом.

Он читал «Золотую тетрадь»[63].

Не раздумывая, я выпалила:

— Не много я видела парней с такой книжкой.

Он поднял голову, помолчал секунду и, усмехнувшись, ответил:

— Ах, это? Чисто из профессионального интереса.

— Чем ты занимаешься?

— Я психолог-клиницист. Поскольку три четверти моих пациентов — женщины, мне просто необходимо понять, что у них в голове.

— Читая Лессинг?

— Читая романы.

— Вульф? Бовуар? Или… Барбара Картленд?

— Эти и многие другие, — ответил он, не дрогнув. — Миллер, Буковски, Апдайк, Рот, Ирвинг…

— Писатели-мужчины помогают понять женщин?

— Чтение помогает мне понять их обоих, мой капитан. — Он прислонился спиной к стене, вытянул руки и указал на мои книги. — Это лучше, чем трактаты по хирургии…

Через три четверти часа состязания в ораторском искусстве я нехотя оторвалась от его улыбки, предварительно выманив у него номер мобильного (я научилась никогда не давать свой).

Я позвонила ему в тот же вечер.

— Мда.

— Это… я, Жан. — Я вдруг поняла, что не знаю его имени и свое тоже не называла.

Он помолчал долю секунды и сказал:

— Я Жоэль. Очень рад слышать твой голос. Я по нему скучал.

Через час я пришла к нему, еще раз прокрутив в голове свой маленький сценарий. Мне было очень страшно. Страшно оттого, что я так сильно захотела его через двадцать минут телефонного разговора. Страшно, несмотря на все свои стратегии, бросаться в объятия мужчины, с которым я знакома всего один день. Страшно, потому что я чувствовала: он — не приключение на один вечер, на одну ночь, на одну неделю. Страшно, что он испугается моего желания и моей атипичной анатомии.

Через минуту тридцать пять секунд после того, как я вошла к нему, я толкнула его на кровать, собираясь исполнить свой тщательно отрепетированный номер. Но в тот момент, когда я отвернулась, чтобы занять позицию отважного солдатика, подставив ему бедра и ягодицы для входа сзади, я почувствовала, как он положил руку мне на плечо и сказал:

— Посмотри на меня.

Я повернулась и села на колени, сжав бедра и прижав руки к лобку, чтобы он не увидел его.

Он сказал:

— Я хочу тебя, но я хочу тебя видеть…

Через час, после того как я попросила его погасить свет и заставила поклясться — что? — что если он больше не хочет — да — что если так не пойдет — да — если он не может — ты бы это заметила — и если ему неловко — ты бы это почувствовала — он скажет мне об этом просто — не бойся — и позволит мне уйти в ночь, не заставляя смотреть ему в глаза — обещаю, — я затаила дыхание, взяла его руку и направила ее к своей тайне.

Спустя вечность ласк мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, наши рты пожирали друг друга, наши руки пытливо исследовали наши тела, страх, желание и доверие перемешались, и я сказала ему: Иди сюда. Очень медленно, очень нежно, так, что его губы не отрывались от моих больше чем на секунду, он лег сверху, не трогая меня. Он промурлыкал:

— Когда ты была маленькая, ты смотрела фильмы плаща и шпаги?

— Нет, я обожала «Леди Оскар»[64].

Его член уткнулся мне между ног.

— Ну, тогда держись.

Поздно ночью, утомившись и почти заснув, я лежала, прижавшись спиной к его животу и укутавшись его руками: одна лежала на моей груди, другая обвивала плечи. Я сказала:

— Мне хорошо. Я устала.

— Знаю. Лечить — это очень утомительно.

— О, сегодня я не многих спасла…

Он поцеловал мое плечо:

— Я сказал «лечить», а не «спасать».

— Непривычно.

— Лечить?

Губы едва двигались от усталости.

— Слышать, что я лечу.

— Понимаю.

— Ты тоже?

— Что я тоже?

— «Понимаешь». Добро пожаловать в клуб парней, которые понимают.

— Скольких ты уже знаешь?

— Ты третий.

— У меня конкуренция?

Я крепко вцепилась в обнимавшие меня руки, чтобы он не удрал:

— Нет, извини, но тебе так просто от меня не отделаться. Первый — это мой отец; второй — это был Энцо, мой тренер по айкидо.

— Был?

Я вздохнула и открыла глаза. Синеватые цифры радиобудильника слегка освещали наши руки.

— Он умер. Рак, неудачная операция.

— Для этого нужна хирургия?

— Нет. Я хочу заниматься гинекологической хирургией. И не для того, — добавила я отчаянно и раздраженно, — чтобы «исправить» себя. Мне не нужно себя исправлять. Все и так хорошо, спасибо.

— Понимаю. Я видел.

Я закрыла глаза; из них полились слезы.

— Ты видел даже ночью? Ты не боишься, что на рассвете я превращусь в тыкву?

— Нет. Я боюсь не этого.

— Чего же ты боишься?

— Того же, чего и ты.

Именно из-за страха я боялась переезжать — даже через два года бесчисленных ночей, проведенных вместе. Именно из-за страха мы поругались вечером, когда я вернулась из больницы. Я, дура, поняла это только теперь. Тогда я только что узнала, что мне предстоит провести полгода в 77-м отделении. Я рвала и метала.

— Тебе будет полезно посмотреть на женщин, которые не лежат и спят, — сказал Жоэль, погладив меня по щеке.

— Не горю желанием.

— Понимаю. Есть какая-то особая причина?

Я открыла холодильник, достала начатую бутылку розового вина и налила себе стакан.

— Не горю желанием проводить время, уткнувшись носом в их бедра. Я предпочитаю, чтобы ты занимался моими.

— Конечно, но это тут совсем ни при чем и одно другому не мешает. Что тебя беспокоит?

— Не могу объяснить. Не хочу об этом говорить. Мне это противно, вот и все. Я создана для операций, а не для того, чтобы держать кого-то за руку.

— Ты говоришь глупости, Love.

— Что?

— Ты не «создана» ни для чего. Никто ни для чего не создан. Ты можешь сделать из себя все что хочешь.

— Как бы то ни было, я не хочу делать это.

— Понимаю. Но если ты позволишь мне высказать свое мнение, то, слушая женщин, ты лишь станешь лучшим хирур…

Вдруг, не знаю, что на меня нашло, я метнула стакан в стену и заорала:

— Черт! Не надо мне говорить, что мне делать со своей жизнью! Никто не будет мне говорить, что мне делать! Я не для того четыре года сражалась с этой толпой придурков мужчин, которые постоянно говорили мне, что мне делать, чтобы получить право на то же самое, когда я сюда вернусь, понимаешь? Убирайся! Вон отсюда! Я не хочу видеть тебя ни сегодня вечером, ни впредь! Вернешься, когда я тебе свистну! Понял? Понял?

Я думала, что он выйдет из себя и закричит: Что с тобой, а? Я тебя не понимаю, не знаю, чего ты хочешь, иногда я думаю, что ты и сама этого не знаешь, — что залепит мне пощечину, чтобы успокоить, я ему отвечу, он залепит мне следующую, и все это закончится в постели, в ярости, с разорванной одеждой, и я отпущу его только после четвертого залпа, черт побери.

Тогда мне было нужно именно это. Но конечно, все произошло иначе.

Он посмотрел на разбитый стакан, на пятно от вина, стекавшего по стене на кафель в кухне, ничего не сказал, вытер руки, взял куртку и рюкзак и вышел из комнаты и из моей жизни. Моей дурацкой жизни. Моей жизни дуры.

— Почему вы плачете?

Сесиль стояла рядом, держа штатив для капельницы, и смотрела на меня.

— Потому что я ошиблась.

— Вы несчастны или сердитесь?

— И то и другое.

— Это серьезно? Вы кого-то убили?

Я откинула плед и села:

— Нет. Я разрушила две самые лучшие вещи, что были в моей жизни.

— Может, все еще поправимо.

— Я не очень-то умею исправлять свои ошибки.

— Правда? Почему?

— Я никогда этим не занималась…

Она рассмеялась:

— Ну, смирению научиться никогда не поздно!