Женский хор

Предисловие

Проснувшись, я обнаружила, что лежу на животе, губы в лужице слюней, я голая, мне холодно, я натянула на плечи плед, стала искать тепло его тела, но его рядом не было, его больше нет и никогда не будет, он ушел, я не знаю когда, и забрал все вещи, одежду, ботинки, свои проклятые книжки и диски. Ну и скатертью дорожка, он не должен был со мной так обращаться, я не мебель, обойдусь и без него, к тому же на одного потерянного приходится десять найденных, но обещаю тебе: им придется вытянуть билет и пройти проверку. Я и без того девушка непростая, а теперь стану еще требовательнее.

Я подняла глаза на будильник и не увидела, сколько времени. Значит, вчера вечером я задернула шторы, черт побери, я ничего не помню, но точно знаю, что сейчас еще не поздно, когда я напиваюсь, то долго не сплю, поскольку алкоголь в крови понижает уровень кортизола, и у меня болят половые органы, они набухли и до них не дотронуться — это не как у парней, с их утренними дубинами, им это приятно.

Во рту вязко, лицо мокрое от слюны, нос заложен.

Но я знала, что больше не засну.

Я села в постели, стала искать, что бы накинуть на спину, ноги наткнулись на что-то под кроватью, я опустила руку и достала свитер. Его свитер. Тот, в котором он спал в последний раз. Почему он до сих пор здесь?

Я надела его, мне плевать, ведь его здесь нет, это всего лишь свитер, и в любом случае, у меня заложен нос, я не чувствую даже собственного запаха.

Я включила лампу у изголовья, стала искать очки, нашла их, и мир приобрел объем, но так и остался туманным. Эти стекла всегда грязные. Но я слишком замерзла, чтобы подняться и надеть линзы. Я протерла очки краешком свитера.

Четверть седьмого. Осталось убить еще два часа, а я точно знала, что больше не засну.

Я встала на колени в постели, подставив бедра холоду, и нагнулась сначала вправо, затем влево, потом вперед. Наконец я нашла свою сумку — отлично, значит, я ее не оставила в гостиной — и достала из нее мобильный.

Оставалось только молиться, чтобы соседский WiFi был подключен, иначе мне придется идти искать шнур в гостиную, а я не хочу вставать, я очень замерзла.

Я забралась с мобильником под теплое одеяло, и, когда его включила, свет озарил мой шалаш под деревьями, мою палатку под снегом, мою подводную лодку. Черт бы побрал эту память, я вспомнила, как читала «Великолепную пятерку»[25] и Жюля Верна под одеялом с фонариком.

Ура! WiFi включен. Наверняка у меня нет сообщений, но я все равно проверю, ведь никогда нельзя знать наперед: Матильда, региональный представитель лаборатории, иногда присылает мне вопросы по ночам. Говорят, эта женщина никогда не спит.

От Матильды ничего, зато письмо с адреса . Посмотрим!

«Вот книга, которую я посоветовал вам прочитать, в формате PDF. ФК».

Какая книга?

К письму был прикреплен файл.

Женское_тело_рdf.

Черт, этот тип никогда не оставит меня в покое! Мы ругаемся, я отшиваю его, когда он предлагает обсудить прошедший рабочий день, а он в отместку подкидывает этот талмуд. Значит, придется прочесть с экрана шестьсот страниц. А потом что?

Разумеется, я открыла файл. Решила: прочту первые страницы и сразу пойму что к чему.

Заметки

Я зачиталась. Наткнувшись на статью под заголовком «Примеры медицинского насилия, применяемого к французским женщинам в начале XXI века», я поняла, что пора прекращать. Быстро приняла душ, оделась и, увидев, что подъезжает 83-й автобус, помчалась на автобусную остановку. Шел дождь. Когда автобус остановился, я вспомнила, что до сих пор так и не подумала, как забрать машину. Позвонить в ремонтную мастерскую? Я потеряю как минимум два часа, а этого мне хотелось меньше всего. Ничего, подумаю об этом вечером.

Я прошла вглубь автобуса и поняла, что забыла взять роман, который без особого успеха читала вот уже несколько недель. Черт! И что я буду делать двадцать минут в автобусе?

Я достала из сумки блокнот и стала просматривать записи, сделанные накануне.

Мои записи были безукоризненны и написаны ровным почерком на линованных страницах черного блокнота. Но у меня никак не получалось их прочесть. Каждый раз, когда я начинала читать описание повода для консультации (Просит выписать ей таблетки, или Извлечение спирали, или Зуд во влагалище, или Боль во время полового акта), передо мной возникало лицо женщины, и я слышала ее голос (Я хочу ребенка, а мой муж второго ребенка не хочет/ Меня пугает эта штука внутри, мне больно, у меня все время идет кровь, это ненормально/ Я уверена, что ему тоже необходимо провериться, ведь я не всегда знаю, где он шатается/ У меня вдруг пропало всякое желание заниматься любовью, мужу это не нравится, он говорит, что это лишь предлог, потому что на самом деле я этого никогда особенно не любила, муж меня бил, когда мне не хотелось, и это отбило у меня всякое желание), как… как…

Как тогда, когда я в первый раз пришла в больницу. Меня заставили присутствовать на всех обследованиях, которые проходят пациенты, но для меня это был ад, я все запоминала и думала, что важно все, потому что мне сказали: «Важна каждая деталь, записывайте все», — и я записывала все! Я исписывала страницу за страницей, и интерн не понимал, почему я каждое утро что-то пишу, даже стоя во время консультации. Именно тогда я узнала, что в мозгу у девушек, скорее всего, несколько языковых зон, потому что я могла одновременно слушать профессора и записывать то, что увидела в карте перед тем, как войти в палату пациентки, да еще слушать, как два придурка рядом со мной обсуждают женщину, которую они накануне видели в отделении неотложной помощи («Горячая, наверное, была баба!» — «Точно! Она и сейчас еще ничего, хоть и старая!»), с сальным смешком, от которого мне хотелось взять судно, наполненное мочой пациента, и выплеснуть им в рожи.

Я производила невыгодное впечатление.

Медсестры смотрели сквозь меня, потому что я постоянно путалась у них под ногами, даже тогда, когда все остальные уже ушли из больницы. Друзья злились, потому что я слишком много времени трачу на записи и потому что из-за этого профессора считали, что я работаю больше и лучше их. Интерны злились на то, что я записываю ничего не значащие детали: имена детей пациенток, то, что они думают о своей болезни, вопросы, которые следует задать семейному врачу. Профессора ругали меня за то, что я невнимательно их слушаю.

Нужно было собраться. Я научилась опускать все, что раздражало интернов, оставляя лишь то, что было им интересно, каждому из них: я помню одного интерна, который хотел знать все об аллергиях пациентов; другая — были ли в семье наследственные заболевания; еще один интерн искал пациентов, которым ни разу не делали операцию… (Со временем я поняла, что им это было нужно для диссертации или чтобы уговорить пациентов участвовать в лабораторном исследовании.) Наконец я научилась делать записи у себя между полуднем и пятнадцатью часами, на отдельных листочках, которые затем прикрепляла к карте больного; я научилась делать вид, что внимательно слушаю, и всеми силами старалась скрыть, что мне на них наплевать. Это было достаточно просто.

Что было трудно, так это постоянно слышать голоса. До самой ночи. Даже после ухода из больницы. Мне нужно было научиться их заглушать.

Я захлопнула блокнот и закрыла глаза. Когда я их снова открыла, то увидела, что половина пассажиров вышла на площади Мэрии. В автобус вошла очень старая женщина, ее поддерживал мужчина помоложе, с круглым лицом человека с синдромом Дауна. Мать и сын, подумала я. И закрыла свои внутренние уши, чтобы не слышать ее мыслей. Я знала, о чем она думает. Я слышала других женщин — ее сестру, кузину, — которые говорили об этом ребенке, который никогда не станет независимым; о том, как им страшно, что он пропадет после ее смерти; о муже, который исчез, потому что убивался на работе или потому что не выдержал; о других детях, которых у нее никогда не было или которых она больше не видит, потому что они терпеть не могут своего брата…

Довольно!

Мне никогда не следовало делать…

Мне нужно было…

На мою руку опустилась чья-то рука.

Я опустила глаза. Это была рука моей соседки, женщины лет семидесяти с морщинистым лицом.

— У вас болит голова?

— Э… да, — ответила я, чтобы предупредить дальнейшие расспросы.

Она стала рыться в своей сумке, глубокой зеленой сумке-мешке, бесформенной и потрепанной, которую купила, должно быть, очень давно и которой, несомненно, очень дорожит, раз постоянно таскает с собой. Извлекла две таблетки из упаковки дешевого аспирина:

— У меня есть таблетки. Когда у меня мигрень, они очень помогают.

Я покачала головой, пробормотала «спасибо» и, поскольку кто-то попросил водителя сделать остановку, резко встала и выскочила из автобуса.

Я вышла слишком рано: до больницы было еще десять минут ходу, — и это было не очень удобно, потому что шел проливной дождь, а поймать такси в этот час надежды не было никакой, но в автобусе я начала задыхаться.

Спор

Если я и надеялась, что по прибытии в больницу в моей душе наступит мир, то Карма сразу вывел меня из заблуждения. Когда я вошла в 77-е отделение, он стоял в коридоре и разговаривал с Алиной. Увидев меня, повернулся ко мне. В руке он держал желтые листы бумаги.

— Нужно поговорить, — сказал он таким тоном, как будто собирался раскрыть мне смысл жизни.

Я была не в настроении, я целую вечность шлепала под дождем, и ни один чертов водитель не притормозил, чтобы не обрызгать тротуар. Я промокла насквозь.

— Хорошо! Здравствуйте! — сказала я, чтобы напомнить ему о вежливости, но тщетно. И подошла к стойке: — Доброе утро, Алина.

— Доброе утро, доктор Этвуд, — ответила Алина, удивленно улыбнувшись.

— Джинн… Хорошо?

— Доброе утро, Джинн, — сказала она, улыбнувшись еще шире.

Она была красивая, эта девушка, когда улыбалась. От ее улыбки

мне полегчало. Это лучше, чем ругаться, — да и зачем? Я причины не знала, но понимала, что скоро узнаю…

Карма посмотрел на меня и рассмеялся.

— Держите, — сказал он, протягивая мне листы. — Региональный представитель «WOPharma» попросила, чтобы вы ей перезвонили. Судя по всему, вы знаете, по какому вопросу.

Я покраснела как рак и забрала у него бумаги:

— Спасибо.

Он склонил голову набок и усмехнулся:

— Что это за опыт?

— Какой опыт?

— Тот, результаты которого вы должны ей в скором времени предоставить. Эта женщина — само очарование… и такая общительная…

Если она начинает выбалтывать все, едва заслышав твой голос молодящегося старикана, она еще и полная дура!

— Ничего. Ничего особенного.

— Ну же! Такое светило хирургии, как вы, никогда не станет тратить время на исследование, если оно неважное.

Как же он мне надоел! Я выстрелила в него взглядом. Его лицо помрачнело.

— Мне бы хотелось знать… Поскольку вы относитесь к племени врачей, а не дилеров, думаю, здесь есть материал, а не…

Пошел бы ты куда подальше.

— Это конфиденциально.

— Информация, касающаяся пациентов, конфиденциальна. Но только не терапевтические исследования. Их цель заключается в том, чтобы улучшить качество медицинского обслуживания. Информация, которая добывается в ходе исследований, принадлежит всем.

— Предприятие, финансирующее исследование, имеет право защищать свои инвестиции…

Он вытаращил глаза:

— Боже мой! Вы полностью переняли манеру их речи!

Плевать мне на это. Да что с ним сегодня?

— Вы дадите мне почитать документы, — сказал он тоном, не допускающим возражений.

— Конечно нет!

— Вы не хотите поделиться тем, что узнали?

— Я не хочу предавать людей, которые мне доверяют.

Я сказала это умышленно, ожидая услышать в ответ что-то вроде: «Это акулы. Они вам не доверяют, они вас используют», но вопреки моим ожиданиям, он покачал головой и пробормотал:

— Это делает вам честь.

Он смеется надо мной…

— Что?

Он почесал затылок и посмотрел на пол:

— Ваша лояльность по отношению к вашему… работодателю. Проблема, — сказал он, поднимая голову, — заключается в том, чтобы знать, как вы совмещаете ее с лояльностью к пациентам…

Тогда у меня возникло желание (в очередной раз) его задушить. Меня взбесило слово «работодатель». Я не чей-либо работник. Я не чья-нибудь игрушка. Я — сама себе хозяйка. А если этот идиот думает, что…

— Идемте, — сказал он. — Нужно поговорить. Если вы останетесь здесь, то пустите корни.

Он указал на пол. Капли, стекавшие с моего плаща, собрались у ног в небольшую лужицу. Я вошла в кабинет и разложила свои вещи. Когда я вышла, наполовину застегнув халат, то увидела, что Карма протирает тряпкой линолеум.

Он отнес половую щетку в хозяйственное помещение, по ту сторону двойной двери, прошел мимо меня, вошел в кабинет и стал тщательно мыть руки.

— Что вам известно о методе «Фридом»?

— Это метод трубной стерилизации. Производится с помощью эндоскопии под местной анестезией. Здесь его еще не предлагают, не знаю почему… Однако он более быстрый, более простой и менее опасный, чем перевязка труб с помощью лапароскопии. Нет риска, связанного с общим наркозом, нет риска кровотечений…

Споласкивая руки, он на мгновение обернулся, и мне показалось, что я заметила на его лице улыбку.

— Ваши… собратья из акушерской клиники как раз сейчас этим занимаются.

— Правда?

— Да. Только они хотят, чтобы пациентов для них готовили.

— Что вы имеете в виду?

— Они хотят, чтобы каждая женщина, желающая пройти процедуру стерилизации таким методом, предварительно в течение полугода носила гормональную спираль.

Несколько секунд я подумала.

— Прогестиноген атрофирует эндометрий.

— Да. И что дальше?

— Ну, это облегчает процедуру…

— Значит, вы считаете, что это нормально?

— Да…

— А я так не считаю.

— Почему?

— Потому что это профессионалы должны приспосабливать свои знания к пациентам, а не наоборот. Процедуру можно выполнять и без этой «подготовки» — она ведь разрабатывалась без нее. Значит, применять ее не следует.

— Но если так проще для нас, так лучше и для пациентов, разве нет?

Он взял три бумажные салфетки, вытер руки, повернулся ко мне и указал на гинекологическое кресло:

— Поднимитесь на него.

— Что?

— Поднимитесь на кресло.

— Но я…

— Я вам кое-что покажу. Поднимайтесь!

Я поставила ногу на ступеньку, задом приподнялась и села на краешек кресла.

— Примите позу для гинекологического осмотра.

— Что?

— Ну же! Вы же в джинсах, Джинн. Вы ничем не рискуете.

Я снова покраснела, но требование его исполнила. Я подняла ноги, положила их на подставки, легла и опустила голову на бумажную пеленку. Чтобы посмотреть на него, мне пришлось выгнуть шею вперед.

Карма пододвинул ногой табурет и встал между моими бедрами так, что его пах находился прямо напротив моих ягодиц.

Он был высокий, лохматый, очень бородатый и очень загорелый в электрическом свете. Я подумала, что женщины, когда он их осматривает, наверняка испытывают страх.

— Удобно?

Я чувствовала себя униженной и уязвимой, но не собиралась доставить ему удовольствия, показав это.

— Не очень, но бывало и похуже.

Он отошел от моих бедер, обошел вокруг кресла, протянул руку, приподнял мою голову и подложил под затылок маленькую подушку:

— Так разве не лучше?

— Лучше.

Он радостно улыбнулся:

— А теперь поднимайтесь.

Я спустилась, он придал креслу горизонтальное положение и снова показал, что мне следует лечь:

— Ложитесь, свернувшись калачиком.

Я смотрела на него и ничего не понимала.

— Примите позу «горизонтальное положение тела на левом боку», — пояснил он с улыбкой.

— А…

Не сводя с него глаз, я повиновалась. Он обошел вокруг кресла, встал позади меня, нагнулся. Чтобы увидеть его, мне нужно было лишь слегка повернуть голову.

— В Англии уже очень давно пациенток обследуют в этом положении. Со временем такую позу стали называть английской.

— Так называют горизонтальное положение тела на боку?

— Да.

— И это поза для гинекологического осмотра?

— Для всех гинекологических процедур. Особенно родов. Есть прекрасная новелла Жака Феррона, «Маленький Уильям»…

— Кого?

— Жака Феррона. Это врач и писатель девятнадцатого столетия из Квебека. Он умер в середине восьмидесятых.

— Не знала.

— Мммм…

— У меня канадское имя, но я никогда там не жила, — сказала я, чтобы избавить себя от каких бы то ни было комментариев.

— Хорошо, хорошо, не сердитесь. Короче говоря, в новелле Феррона молодого врача из Гаспези вызвали к женщине, которая рожала и отказывалась ложиться на спину и раздвигать ноги, а упрямо продолжала лежать на левом боку. Старую акушерку это не удивило, но молодой врач немного растерялся… пока не увидел, что роды идут практически сами по себе. Я уже десять лет не занимаюсь акушерством, и не знаю, как это происходит сегодня, здесь. У вас никогда не принимали роды в положении лежа на левом боку?

— Мне об этом ничего не известно…

— Жаль. У этой позы масса преимуществ. Меньше риск разрыва промежности, меньше давления на полую вену во время схваток, лучший контроль головки в период изгнания плода…

Для человека, который больше не занимается акушерством, он довольно много помнит…

— Гинекологический осмотр в этой позе наверняка менее удобен, — заметила я.

— Для кого?

— Для врача! В этом положении бедра плотно прижаты друг к другу…

— Это ничуть не мешает ввести зеркало. Нужно только быть аккуратным. Пациенты с ограниченной подвижностью или те, у кого вывих бедра, вообще не смогут принять положение лежа на спине, или же им придется для этого связать ноги. Обратите внимание на то, что до семидесятых годов во Франции связывать беременных женщин считалось нормальным… Нет нужды говорить вам, что они предпочитали ложиться на бок. А для некоторых из них это более целомудренно, чем наблюдать за тем, как врач орудует у них между ног… Не верите?

Я озадаченно покачала головой:

— Не знаю… Я никогда никого не обследовала в таком положении.

— И сами никогда в такой позе не лежали.

— Нет!

Я не стану показывать свои бедра черт знает кому черт знает когда.

— Если хотите узнать…

Я вскочила с кресла:

— Спасибо, в данный момент гинекологический осмотр мне не требуется.

На этот раз он промолчал и густо покраснел.

— Ах! Да нет же! Я имел в виду совсем другое…

— Что же вы имели в виду?

Он рассмеялся:

— Если вы хотите узнать об этом, спросите у тех, кто в этом больше всего заинтересован!

— Ах! (Вот в чем дело, возьми себя в руки.) Но, по-моему, на этом кресле ничего не получится: оно слишком узкое.

— Ммммм… — промычал он, скрестив руки. — А если обзавестись креслом пошире?

Судя по всему, он говорил серьезно.

— Да, может быть… тогда можно будет предлагать обе позиции. И они смогут…

— Да?

— Выбирать.

Он кивнул и улыбнулся.

А я прикусила губу.

Я его ненавижу.

Подвал

— Хорошо. Это еще не все, — сказал Карма и взял карту первой пациентки, пришедшей на консультацию, — но нас ждет работа.

Я направилась в кабинет.

— Нет, нет, — сказал он, останавливая меня. — Сегодня утром вы дежурите в отделении неотложной помощи!

— Неужели? С каких это пор?

— С тех пор, как я внес вас в список. Вчера.

— Я должна следить за поступлением больных по гинекологии?

— Да, и всех остальных, их там много.

— В отделении неотложной помощи всегда много народу!

— Серьезно?

— Но…

Он наклонил голову, как будто сочувствовал мне:

— Это было давно? Вы забыли? Не сможете отличить сальпингит от аппендицита?

Он надо мной смеялся. Я начала потихоньку понимать, что это за тип.

— Конечно смогу! Но ведь не для этого…

— Вы здесь? На этой неделе вы должны делать все, о чем я вас

попрошу, помните?

Ох, ну конечно помню! И кусаю локти.

— Вперед! За работу! Сейчас без десяти девять, через десять минут вас ждут там…

Он вошел в зал ожидания:

— Мадемуазель Мигерес?

Я едва не взвыла. Мне стало дурно при мысли о том, что сейчас придется выйти на улицу и под дождем пройти по территории больницы до отделения неотложной помощи, но я глубоко вздохнула, вернулась в кабинет, взяла плащ и толкнула внешнюю дверь.

— Джинн! — Я обернулась. Алина, перегнувшись через стойку, махала мне рукой. — Идите сюда, возьмите вот это…

Она протянула мне кучку разноцветных проспектов «Выбираем контрацепцию».

— Это для пациенток отделения неотложной помощи, вдруг им это поможет. И идите через маленькое отделение, так быстрее.

Я смотрела на нее и ничего не понимала.

— По подземным коридорам больницы. Там в глубине маленького отделения есть дверь.

— И я дойду до отделения неотложной помощи?

— Все здания соединены подземными коридорами. Но их надо знать. Я всегда ими пользуюсь. Спросите у Анжелы, — она указала на кабинет консультанта, — она вам объяснит.

Я посмотрела на Алину. Она показалась мне еще красивее, чем несколько минут назад. А я чувствовала себя глупой. Плохой. Почему она вдруг стала ко мне так добра?

Когда я постучалась в дверь кабинета, Анжела беседовала с женщиной лет тридцати в вышедших из моды брюках, потрепанном свитере и с деревянным крестом на шее.

Она объяснила мне дорогу, спросила, все ли я поняла, и я ответила, что все запомнила.

В коридоре отделения ДПБ я увидела медсестру, которая шла мне навстречу с подносом в руках. Заметив меня, она остановилась:

— Здравствуйте, Джинн.

— Здравствуйте.

— Я — Сильвиэн.

— Здравствуйте, Сильвиэн. Простите, я забыла, как вас зовут.

— Да уж, чтобы запомнить тут всех по именам, нужен не один день. Могу я вам чем-то помочь?

— Нет, спасибо, я иду в отделение неотложной помощи, — сказала я, указав на маленькое отделение.

— Хорошо. Вы знаете, как идти?

— Да. Мне объяснили.

— Если встретите Рене, скажите ему, что в полдень я занесу ему поднос.

— Рене?

Но она уже исчезла в глубине палаты.

В маленьком отделении царили тишина и покой. Все палаты были закрыты, не было видно ни одной медсестры. Когда я направилась ко входу в подвал, дверь палаты, в которой лежала «Мадам Х…», открылась и оттуда вышла медсестра. Она улыбнулась мне:

— Вам чем-то помочь?

На вид ей было лет сорок, она была очень полная, с иссиня-черны-ми волосами. Она хромала, ее левая нога была обута в ортопедический ботинок.

— Нет, спасибо, я иду в отделение экстренной помощи.

— Вы — новый интерн? Джинн, так ведь?

— Да. Новости распространяются быстро…

— Здесь все друг друга знают. И вас уже очень ценят.

— Неужели? Но я ничего такого не сделала…

Ничего такого, за что меня можно было бы ценить…

— Вы сделали достаточно, чтобы заработать хорошую репутацию. Вам у нас понравится.

— Ну… тем лучше, — неуверенно сказала я.

Мне здесь понравится? Мне очень жаль, цыпочка, но я здесь ненадолго.

Я махнула ей рукой и вошла в подвал.

Там было жарко. Еще жарче, чем в маленьком отделении. И темнее. Помимо тусклых ламп над пожарными выходами единственным источником света здесь были неоновые плафоны, большинство из которых трещали и мигали. Согласно указаниям Анжелы, мне предстоял длинный переход до центрального здания больницы. Но, увидев две противопожарные двери, одну справа, другую слева, я начала сомневаться. Какой из них воспользоваться?

С ориентацией в пространстве у меня всегда были проблемы. Я смутно вспомнила, что Анжела посоветовала идти направо.

Я шла несколько минут, переходя из одной пожарной двери в другую, по одинаковым коридорам, и ничто не указывало на то, что я продвигаюсь вперед. Мне казалось, что я снова и снова прохожу по одному и тому же месту, как в странных снах, когда пытаешься открыть дверь, а открыв ее, понимаешь, что стоишь там же, где стоял в начале пути. По обе стороны коридора виднелись закрытые двери с пронумерованными табличками, и каждая дверь почти ничем не отличалась от остальных.

Спустя какое-то время, когда я миновала шесть или семь одинаковых коридоров, мне стало не по себе. Я находилась в огромной больнице, но тогда мне показалось, что я в центре бескрайней пустоты.

Я подумала: еще один коридор, и, если он окажется таким же, я поворачиваю назад и иду по улице — только надо найти дверь, из которой я вышла в самом начале, и чтобы она открывалась изнутри, — но я решила об этом не думать, толкнула пожарную дверь и очутилась в квартире.

Ну, не совсем в квартире, но в помещении, очень похожем на квартиру. Здесь были стол, стулья, кухонный уголок, душевая кабина с пластиковой занавеской и двуспальная кровать, вокруг которой громоздились полки с книгами. И все это — между двумя пожарными дверьми. Но как я ни смотрела, никак не могла найти дверь с противоположной стороны.

На двуспальной кровати кто-то лежал и читал в свете прикроватной лампы.

Чтец положил книгу и взглянул на меня поверх очков:

— Здравствуй, цыпочка моя!

— Что вы… что вы тут делаете?

Он сел на кровати, снял очки и очень серьезно на меня посмотрел:

— То же самое я могу спросить у тебя: это ты ко мне пришла, начальница.

Это был мужчина лет шестидесяти с длинными волосами, собранными на затылке и напоминавшими львиную гриву. Его лицо было очень загорелым, щеки плохо выбриты, но одежда выглядела так, будто ее постирали и отутюжили тем же утром, а тонкие голые ноги были безукоризненно чисты. Он сел на край кровати, опустил ступни в тапки, мягкой походкой подошел ко мне и протянул мне руку:

— Рене.

— Джинн Этвуд.

— А… маленький гений… Мне о тебе рассказывали.

— Кто?

— Девочки. Они приносят еду, я прошу их остаться, пока ем, и они мне все рассказывают. Ты пришла из маленького отделения?

— Да…

— Какой сегодня день?

— Четверг.

— Значит, в отделении ДПБ сегодня Сильвиэн. Она передала для меня сообщение?

— Да, она сказала, что в полдень занесет вам поднос.

— Она такая милашка, — сказал он, обнажив гнилые зубы. — У нее всегда есть для меня поднос. С самого начала.

— Вы здесь давно?

— Да, но у меня нет времени об этом рассказывать. Ты идешь в отделение неотложной помощи, так?

— Да…

Как он может знать то, о чем я сама узнала лишь пять минут назад?

— Значит, ты свернула не в ту сторону.

Очевидно.

Заметив мою расстроенную мину, Рене рассмеялся:

— Но порой нужно потеряться, чтобы найти правильный путь. А иногда приходится пробовать несколько…

— Да, только ходить по кругу не в моей привычке.

— Правда? Ты всегда знаешь, куда идешь?

Я заметила, что он начал обращаться ко мне на «ты» сразу, как я вошла… в его палату.

— Как правило. Я сначала узнаю, куда идти, и лишь потом трогаюсь в путь.

— Lucky you[27]…

Он стоял и смотрел на меня, как будто ждал чего-то.

— Простите, мне надо идти.

— No problemo. Увидимся.

— Да.

Если только наверху.

Я вышла через пожарную дверь.

Когда вечность спустя на одной из дверей коридора я увидела табличку «Отделение неотложной помощи», я все еще не нашла рационального объяснения присутствия этого типа в самом сердце подвала общественной больницы. Я читала или слышала о потерявшихся пациентах, трупы которых впоследствии находят мумифицированными, но о том, чтобы кто-то селился в пространстве между трубами, — никогда! И как только администрация допускает… Но у меня не было времени размышлять об этом: в отделении неотложной помощи всегда царит хаос, неразбериха, повсюду люди, кто-то стоит, кто-то сидит, и белые халаты разлетаются во всех направлениях. С брошюрами «Выбираем контрацепцию» в руке я чувствовала себя полной идиоткой, поэтому решила от них избавиться и бросила на низкий столик в зале ожидания, чтобы посетительницам было что почитать. Тут меня железной хваткой схватила одна из медсестер и крикнула: Вас ждут! Она раздернула шторы и толкнула меня в палату, в которой высокий мужчина в белом халате с короткими рукавами, руками в окровавленных перчатках и маской на лице сказал мне: Хорошо, хотя бы ты пришла вовремя. Я посмотрела на часы: было ровно девять. Как такое возможно?

Дежурство

— Помоги мне, нужно найти, откуда кровотечение.

Вокруг стола их было четверо. Одна медсестра занималась капельницей, другая инструментами, а молодой мертвенно-бледный экстерн и пожилой мужчина — тот, что меня приветствовал, — вцепились в тело женщины. Молодой человек пытался справиться с ее сильно дергавшимися ногами, держа их за ступни. Его старший коллега, хирург в халате с короткими рукавами (он оперирует с короткими рукавами?), склонился над животом, из которого вылезали кишки, как щупальца осьминога.

— Помоги, ты что встала как вкопанная?! Умеешь держать инструменты?

Я поспешила к столу, по пути схватила пару перчаток, мигом их натянула и схватила инструменты, на которые мне, не теряя спокойствия, указал хирург. У него было улыбчивое лицо, и на вид ему было чуть больше шестидесяти лет.

— Держи ее руку, чтобы она меня не била, пока я ищу источник кровотечения.

Из живота брызнул фонтан крови.

— Ах, вот оно.

— Что с ней?

Тело женщины перестало дергаться.

— Валиум подействовал, — сказала медсестра.

— Вижу. Это облегчит мне жизнь и позволит нам спасти ее… — Он на мгновение поднял глаза на меня. — Она вскрыла себе живот кухонным ножом.

— Вы знаете почему?

— Нет, но есть три возможных объяснения. Возьми это, только не тяни, чтобы ничего не оторвать.

Он протянул мне пинцет, которым только что перекрыл сосуд брыжейки, и погрузил компрессы в лужицу крови.

— Если баба пытается покончить с собой, она делает это либо из-за своего мужика, либо из-за своей матери, либо потому, что ей кажется, что она полное дерьмо.

Он говорит, как Карма. Может, это его отец?

— Допустим, — иронично ответила я. — А с ней что случилось?

Он поправил кетгут[28] на иглодержателе и опустил его в зияющую рану.

— Ну, для того чтобы она решилась на харакири, нужны все эти три повода сразу! Я Ив Ланс. А ты?

— Джинн Этвуд.

Он быстро завязал несколько узлов. Я еще никогда не видела, чтобы кто-то справлялся с этим быстрее.

— Ах! Франц говорил мне о тебе. (Как они умудряются обо всем друг другу рассказывать? Может, их мозг подключен к единой сети?) Добро пожаловать! Посмотрим, не испортила ли она свою кишку, эта маленькая…

Он поднял кишку и стал осматривать ее сантиметр за сантиметром.

Стоявший в конце стола экстерн икнул, развернулся, вышел за занавеску и исчез. Было слышно, как его стошнило в коридоре.

Ланс посмотрел на меня:

— Это его первый день. Не на праздник он попал, бедняга. Ты занимаешься хирургией, правильно я понял?

— Да.

— Любой хирургией?

— Кроме нейрохирургии.

— Здесь бы тебе это не понадобилось. Конечно, нам случается иногда просверлить в черепе дырку, но это каждый дурак может, верно? Чем ты хочешь заниматься, когда вырастешь?

Он схватил кишки в ладони и уложил их в сальник, как рубленое мясо.

— Хирургией груди и половых органов.

— Ничего себе! Рак или пластика?

— Какая разница? И то, и другое — хирургия.

— Думаешь? Разница не в движениях, а в мотиве. В обстоятельствах. В женщине. Возьми вот эту. Перешить ей желудок будет недостаточно. Ее придется еще и лечить.

Ланс указал на женщину, и я наконец увидела ее лицо. Ей было не меньше тридцати. Ее лицо было покрыто синяками, нос сломан.

— …а в этой профессии есть только два варианта: либо лечить, либо мучиться.

— Простите?

— Если тебе не нравится лечить, ты будешь мучиться. — Он указал на поднос с инструментами: — Поможешь мне ее зашить?

— Минуту.

Пока я мыла руки, он тихо переговорил с медсестрой-анестезиоло-гом.

Я натянула чистую пару перчаток, стерильный халат, маску, отрезала кусочек полипропиленовой пластинки, выбрала иглодержатель и рассасывающуюся нить и, не медля, стала зашивать брюшную стенку стежок за стежком.

— Делай все сама, — сказал Ланс (Да, ты этим воспользуешься, чтобы удрать, и заканчивать придется мне, закрывать не так почетно, и хирург, лучший из лучших, заставляет этим заниматься мелких сошек), но он оставался здесь, на поле боя (чтобы убедиться, что я не испорчу его работу), и удовлетворенно мычал:

— Ты аккуратно работаешь.

— Чтобы держалось так же крепко, как и прежде, — сказала я.

— Зачем? Скорее всего, она возьмется за это снова. Ты ее рожу видела?

— Неважно. Если я оставлю в ней дыру, она будет страдать, а я думаю, что у нее и без того поводов достаточно.

Он расхохотался, и я поняла, что он меня проверял, старая хитрая мартышка.

— Франц прав. Где-то глубоко в тебе еще есть чувства. Надежда еще есть.

Он заговорщицки взглянул на анестезиолога и другую медсестру.

Что ж, придется убить еще троих. Но под маской я не смогла сдержаться и улыбнулась.

Доминик (Ария)

В то утро я вышла раньше, и у меня на это была веская причина: я не хотела оставаться в квартире, рискуя заполучить очередную семейную сцену от моей жены. По дороге в больницу я не торопилась, установила автопилот, чтобы попытаться разобраться в своей ситуации — не сделала ли я глупость, согласившись на ребенка? Может, стоило попросить ее подумать еще немного, в конце концов, я ведь ничего не подписывала, и тут передо мной остановился автобус. Вместо того чтобы объехать его, как я всегда это делала, я стала терпеливо ждать, пока он избавится от своего человеческого груза, и увидела, как из автобуса вышел человек, которого я ожидала здесь встретить в последнюю очередь.

Когда поток машин тронулся с места, я догнала ее, опустила стекло и крикнула:

— Джинн!

Она обернулась, лицо у нее было мрачное, но, увидев меня, она просветлела, подошла к машине и наклонилась к окну:

— Ты в больницу?

— Да, подвезти?

— Отлично!

Она села, объяснила, что ее машина сломалась, ее бывший даже не потрудился зарядить аккумулятор перед тем, как она его выгнала. Я ненавязчиво спросила, почему они расстались, честно говоря, меня это удивило, потому что, насколько я помню, они были вместе уже три года. Я сказала:

— Может быть, это временно…

Она ответила:

— Нет, все в прошлом, я сыта по горло его претензиями, привычками, причудами, планами на ближайшее, среднее и далекое будущее, наши мнения во всем расходились, так зачем было терпеть его еще дольше? И потом, по вечерам я старалась лечь спать незаметно, потому что мне все меньше хотелось, чтобы он ко мне прикасался.

— Тебе что… не нравилось?

— О, еще как нравилось! Очень нравилось… — Сказав это, она замолчала, и от повисшей тишины меня бросило в дрожь. — Но я не хочу продолжать спать с человеком, с которым никогда ни в чем не соглашаюсь… Видишь ли, говорят, что ссоры хорошо заглаживать в постели и что секс разряжает обстановку, но я… у меня все иначе. Работа у меня, наверное, самая нервная на земле, но оперировать мне нравится, когда я оперирую, я совершенно расслабленна, а если занимаюсь любовью, то уж точно не для того, чтобы расслабиться.

Я засмеялась:

— Ты занимаешься любовью потому, что тебе это нравится.

Она покраснела:

— Да.

— А ему не нравилось?

— Не знаю. Я ничего об этом не знаю. Я вообще ничего о нем не знаю. В конце я уже не знала, кто это такой. Мы не разговаривали. Когда мне хотелось побыть с ним, он был погружен в свой компьютер; когда мне хотелось почитать, он лез ко мне со своими поцелуями в шею. Короче, мы никогда не были настроены на одну волну, и это стало меня утомлять, потому что, кроме секса, нас больше ничего не связывало. Мы больше не ходили в кино, к друзьям, в отпуске мы молчали.

Я вздохнула:

— Жить с врачом не так-то просто.

— Да. Особенно когда ты не влюблена.

— Ты не была в него влюблена?

— Больше не была. Какое-то время назад все прошло. Я уже не помню когда именно.

Она засмеялась.

— Что такое?

— Мне вспомнилась одна вещь, которую говорил доктор Карма.

— Ты сейчас у Кармы? В семьдесят седьмом? Не может быть! Рассказывай!

— Ой, лучше не надо, а то ты сама пожалеешь. Это сущий ад, но, к счастью, он скоро кончится. В любом случае, я сделаю все, чтобы вырваться оттуда как можно скорее… Сейчас мне вспомнилась одна вещь, которую мне сказала одна женщина, я уже не помню какая, я их всех путаю, мне кажется, что они всегда рассказывают об одном и том же. На консультациях каждая третья приходит и говорит: «Мне плохо от таблеток». Поначалу я думала: «Не может быть! Они что, сговорились?» А Карма просто невероятный, он их всех выслушивает, как будто никогда прежде такого не слышал, а на самом деле с начала недели слышит это уже в двадцать пятый раз. Я изо всех сил стараюсь их не слушать — ты ведь понимаешь, я не могу быть обычной бабой, я это не выбирала… и тут одни неудобства, а истории о беременностях меня интересуют ничуть не больше. В конце концов я поняла, что каждая девушка, которая приходит и говорит: «Мне плохо от таблеток», просто ищет предлог, пароль для входа в кабинет врача, который даст ей возможность выговориться. Одна говорит: «Когда я допиваю упаковку до конца, у меня начинает жутко болеть грудь»; вторая говорит: «С тех пор как я начала принимать таблетки, мой парень жалуется, что я не такая, как прежде, сама я этого не замечала, но он начинает думать, что я фригидна».

— Это все в их голове…

— Я тоже так думала, но Карма мне объяснил, что тут дело в другом. Я никогда об этом не думала, но ведь это логично: таблетки подавляют овуляцию, поддерживая гормоны на постоянном уровне, то есть симулируя беременность.

— Правда?

— Да. Вот почему у стольких девушек болит грудь, их тошнит и у них пропадает желание. У тебя когда-нибудь бывало такое, когда ты принимала таблетки?

Я поколебалась мгновение и ответила:

— Я никогда не пила таблетки.

— Да? — проговорила Джинн, не слишком удивившись. И продолжила: — Я начала пить таблетки в пятнадцать лет, и у меня каждый раз во время месячных жутко болел живот, ты и представить себе не можешь. Когда я пила таблетки, то чувствовала себя лучше, но на неделе, когда я их не пила, у меня все равно болел живот, и потом я в журнале для девушек прочитала одну вещь… тогда я еще читала девчачьи журналы… бог мой! Это было в другой жизни… Одна баба, которая серьезно занималась спортом, волейболом, синхронным плаванием или не знаю чем еще, то есть интенсивным спортом, сказала, что пьет таблетки без перерыва, чтобы у нее вообще не было месячных. Разумеется, умная врач, отвечавшая на вопросы, сказала ей, что делать этого ни в коем случае не следует.

— Почему?

— Я точно не помню, она объяснила, что это может нанести ущерб фертильности, короче, она глупая баба, потому что и ты, и я знаем кучу девчонок, которые забеременели после того, как забыли выпить одну таблетку. Нелепо утверждать, что таблетки, если принимать их без перерыва, сделают бабу бесплодной, ведь ты можешь залететь, если забудешь выпить таблетку один раз. Это все что угодно, только не научный подход, черт побери… — она начала сердиться, — она ведь была врачом, эта всезнайка! Зачем она наводила страх на девушек, таких, как я, читавших журналы для девчонок, чтобы набраться ума, чтобы подготовиться, чтобы не оказаться в беде, а? Ну, скажи на милость — зачем?

— Она думала, что поступает правильно…

— В том-то и дело! Нет, она говорила не как врач, не как человек, задача которого — лечить людей, заботиться о них. Она говорила так, будто она — надменная мамаша или свекровь, которая ждет не дождется, когда сноха принесет ей внуков! Как же надоело слышать, что единственное назначение женщины — плодиться. Черт!

Я подождала, пока она немного успокоится, и спросила:

— Ты не хочешь иметь детей?

— В мои ближайшие планы это не входит.

— А в долгосрочные планы?

— В долгосрочные тем более. Видишь ли, я никогда не строю долгосрочных планов. Мой единственный план на данный момент — сверни сюда, я выйду напротив роддома — пережить эту неделю и убежать отсюда. При случае я тебе все расскажу, я заключила с Кармой договор; если все пройдет хорошо, он отпустит меня в конце недели, засчитав мне стажировку, и полгода я смогу заниматься чем хочу.

Я остановилась напротив 77-го отделения и спросила, не хочет ли она вместе поужинать, я бы ее отвезла домой, раз она пока без машины.

Она вышла и ответила: «Ты очень милая, но с Кармой я никогда не знаю, когда выйду из клиники».

Я сказала, что вечер через три дежурю на диализе до двадцати двух часов и, если она закончит поздно, я могу взять смену сегодня вечером: девушка, у которой смена сегодня, будет рада уйти раньше.

Склонившись над дверцей, которая все еще была открыта, она ответила:

— Хорошо. Позвони мне в семь, я скажу, где я.

Без четверти семь, как раз перед началом дежурства на диализе, я позвонила Джинн, и она сказала, что находится в отделении неотложной помощи, ее шеф еще раз подложил ей свинью, она на смене допоздна, по меньшей мере до половины первого ночи, и ужин придется отложить. Когда она повесила трубку, я подумала: «Но ведь тебе нужно будет вернуться домой…»

Поздно ночью, закончив свою смену, я позвонила медсестрам и спросила, где сейчас Джинн, а потом пошла в отделение неотложной помощи и увидела, что она сидит в буфете с чашкой кофе и не слишком торопится домой.

— Ты еще здесь? — спросила у нее одна из медсестер.

— Да, мне торопиться некуда. У меня в раковине куча грязной посуды, а она может подождать.

— Что? У такой красотки, как ты, нет парня, который бы сделал это за тебя?

— Я предпочитаю мыть свои тарелки сама.

В этот момент я подошла, и она, улыбнувшись, встала и обняла меня. Она выглядела уставшей и указала на открытый блокнот на столике:

— Я пытаюсь записать все, что увидела в последние шестнадцать часов, и сделать это нужно до возвращения домой, иначе я половину забуду. Списка событий у меня перед глазами нет, и я записываю их в такой последовательности, в какой они приходят в голову. Это займет некоторое время…

Я ответила, что ничего страшного, я подожду. Продолжая писать, она, чтобы я не скучала, стала комментировать свои записи вслух.

Рана в животе (удар ножом, нанесенный самой пациенткой), зашивала вместе с Лансом.

— Не понимаю, почему ее не подняли в хирургию, почему ею занимались в отделении неотложной помощи. Официально хирургическое отделение не используется… На самом деле, как мне объяснила медсестра, инструкции поступили непосредственно сверху: хирургам по достижении определенной месячной квоты социально незащищенных пациентов рекомендуется не принимать. Причина: они слишком долго занимают койки, потому что предпочитают оставаться в тепле и пользуются этим, чтобы им обработали вросшие ногти. Я не верила этому, пока сам Ланс это не подтвердил.

— И все хирурги с этим согласны?

— По словам Ланса, не все, но большинство не хотят восстанавливать против себя руководство. Судя по всему, эта форма разделения не касается отделения неотложной помощи, но он сказал, что, если бы не был хирургом по образованию или если бы у него в помощь не было одного или двух интернов, он бы оказался по уши в дерьме. В регионе Север раны от пуль или холодного оружия — частое явление.

Три человека пострадали в драке на парковке гипермаркета.

— Два мотоциклиста возвращались домой, чтобы отдохнуть с друзьями, когда тип на электромобиле неожиданно встал в очередь в кассу впереди них. Разумеется, у него повреждений меньше всего. Его пришлось спрятать, чтобы бабы двух мотоциклистов не вырвали ему глаза. У них было несколько открытых переломов. Говоря языком хирургов, это было интересно, но изнурительно… Ты уже работала в отделении ортопедии?

— Нет, — ответила я, ошеломленная ее рассказами.

— О, это настоящий спорт!

Тип почти лишился скальпа, выпрыгнув с заднего сиденья старого драндулета.

— Он был в стельку пьяный, — сказала Джинн, плача от смеха. — Он не был пристегнут, прижался к передним сиденьям, чтобы поговорить со своими друзьями, такими же пьяными, как и он; тому, кто был за рулем, почудилось, что дорогу перебегает собака, и он дал по тормозам. Мужика выбросило вперед, и он напоролся головой на святого Кристофа, приклеенного к дорожному знаку. Я зашивала его без анестезии: уровень алкоголя в крови был настолько высок, что он ничего не чувствовал, и, пока я его чинила, он рассказал мне всю свою жизнь.

— Он останется изуродованным?

— Что? Нет, о чем ты говоришь! Кожа черепа совсем не то что кожа груди. Она очень плотная. А поскольку шов находится на линии волос, его никто никогда не увидит. Только, конечно, если он не облысеет. Тогда его череп станет похож на консервную банку.

Я расхохоталась.

— А потом?

— Ну, конец дня выдался не таким интересным: были насморки, ангины, треснувшие надбровные дуги, вывихи, посторонние предметы в глазу, рыболовные крючки в пальцах и один — в ягодице. Не понимаю, что он сделал, чтобы крючок проскользнул между брюками и кальсонами. Это все мелочи, зато мне было чем занять руки.

Около шестнадцати часов привезли семью, родителей и четверых из пятерых детей, с желудочными болями, рвотой и диареей. Единственный, кто еще мог держаться на ногах — и кто вызвал «скорую помощь», — это мальчик двенадцати лет, который не ел вместе с остальными, потому что никак не мог оторваться от видеоприставки, когда мать звала его обедать. Измученный отец сказал что-то вроде: «Тем хуже для него». Он спасся потому, что был наказан! Поскольку основным блюдом был омлет с шампиньонами, они решили, что пробил их последний час. Но это были шампиньоны из Парижа. Мы с Лансом скорее думали, что это стафилококк в овощном салате — мать забыла накануне вечером убрать его в холодильник.

Все бы на этом и закончилось, все получили по капельнице и противорвотной инъекции, но около девяти часов вечера мальчика, который играл с переносной приставкой в палате, где лежали его родители, и которого ничего не беспокоило, вдруг начало рвать так, что хоть святых выноси. Увидела его не я, а интерн из отделения гастроэнтерологии, в котором лежала вся семья. Недолго думая, он положил парня под капельницу, как и всех остальных. Через час в кафетерии он смеялся, рассказывая мне об этом, и в завершение сказал, что парень, должно быть, съел салат тайком.

Услышав это, я подумала, что что-то тут не так. Вся семья отравилась одновременно, через три часа после еды, как по учебнику. Еще через час они были в отделении скорой помощи. Единственный, кто с ними не ел, начал блевать через девять часов после того, как съел отравленную пищу. Поскольку он приехал со своими родителями, я объяснила ему, что произошло, и увидела, что он одновременно почувствовал и облегчение, и чувство вины, но нисколько не встревожился при мысли о том, что он тоже может заболеть. Он сказал: «Я не стал есть с ними, потому что ненавижу овощной салат; мама заставляла меня есть, но я знал, что отец скажет ей, чтобы она от меня отстала».

Интерн-гастроэнтеролог как-то странно на меня посмотрел и сказал, смеясь: «Что ты на это скажешь, цыпочка? Парень совершил куваду[29]? Заболел из сопереживания? Это синдром выжившего?» Я ничего не ответила, мне он казался идиотом. Я поднялась, чтобы взглянуть на мальчика, и увидела, что ему совсем худо, температура 35,7° — гипотермия должна была насторожить интерна, — но, прежде всего, у парня справа был очень болезненный живот. Я позвала хирурга по пищеварению, через два часа он его прооперировал, оказался прорвавшийся аппендицит. Всегда необходим свежий взгляд. Я жалею, что у меня была смена и я не могла пойти в операционный блок, чтобы ассистировать на операции. Странная история: если бы он съел овощной салат и отравился так же, как и его родители, никто бы не поставил верный диагноз… Завтра утром я к нему зайду.

Я дотронулась до ее руки:

— Ты прелесть.

— Еще бы! К счастью, это немного занимает мою голову, потому что по вечерам, после того как заканчиваются консультации в акушерской клинике, я вижу исключительно добрых тетушек. Добрых тетушек всех возрастов. Женщин, у которых болят грудь, половые органы, живот во время месячных, после месячных, в период между месячными. Женщин, которые боялись забеременеть случайно или которые боялись, что никогда больше не забеременеют. Матерей семейств, у которых не прекращалось кровотечение, или кровотечения были слишком скудными, или слишком частыми, или не такими, как обычно, или не в тот день, когда они их ожидали. Разбитых женщин. Девиц, которые забыли принять таблетку или у которых опять порвался презерватив.

— Что значит «опять»?

— Когда видишь, как они проверяются, понимаешь, что порваться они не могут. Они сползают, или в разгаре действия мужики забывают их надеть — и тогда они снова начинают думать и кусают локти. А когда приходят за срочной контрацепцией, боятся, что их станут ругать, и в один голос говорят, что презерватив порвался, можно подумать, что у мужчин острый кончик или у девчонок зазубренное влагалище, «презерватив порвался» — это не описание, а ритуальная фраза. А потом еще матери, которые приходят залечить царапинку у малыша, а в конце начинают выкладывать все, что их больше всего беспокоит. Короче, много разговоров ни о чем. Или почти ни о чем. «Я не знала, что делать. Что я могла сделать? Что вы об этом думаете, доктор?» Им просто хочется, чтобы я подержала их за руку или послушала, как они плачут.

— И ты это делала… — сказала я, взяв ее руку.

— Да, — ответила она, пожав плечами (она не замечала, что я пожираю ее глазами и не понимала, что я хочу сказать), — но уверяю тебя, мне было на это наплевать, потому что, честно говоря, всё, что они рассказывают, все их истории о парнях, детях, любви и обо всем прочем, — всё это меня совершенно не интересует! Думаю, Карма заставил меня задержаться в этих стенах на неделю для того, чтобы убедить остаться, показать, что я буду здесь полезной и что ему есть чему меня научить. Но все тяготы, которые мне пришлось преодолеть за последние четыре года, чтобы стать тем, что я есть, всё, что я выучила, всё, что умею делать (и умею делать не просто хорошо, а отлично, лучше, чем большинство хирургов), — всё это слишком ценно, чтобы бросить и забыть, слушая баб, которые жалуются на боль в груди или у которых депрессия, потому что они, возможно, залетели! Понимаешь, я хочу их оперировать, этих добрых тетушек, а без их стенаний я вполне могу обойтись!