Женский хор

Мигрень

У меня раскалывалась голова. Это можно было предвидеть: три вечера подряд я забывала выпить гормональные таблетки, а накануне вечером и вовсе решила их бросить. Зачем? У меня нет ни парня, ни малейшего желания его иметь.

Каждый раз, просыпаясь с мигренью, я подолгу не могу прийти в себя и слезть с постели. Нужно на чем-то сосредоточиться, чтобы забыть об ударах молотка внутри черепа.

Я перевернулась на спину, посмотрела на потолок и попыталась написать на нем слова, фразу, текст, который привел бы меня в чувство. Иногда это помогало, я погружалась в мысли и засыпала снова, несмотря на боль.

В то утро, уставившись в светлый потолок (должно быть, утро было исключительно теплым), я вспомнила, что однажды, в самый разгар учебы в интернатуре, я решила составить список парней, с которыми переспала или пыталась переспать. Он начинался примерно так:

— Ж.-П., в лицее в пятом классе (в лабораторном классе). Он мог бы быть моим первым, но в последний момент не смог, у него не встал, а я не знала, как «выпрямить» ситуацию.

— Бернар, в лицее в предпоследнем классе (в туалете). Мой первый настоящий парень. Сказано, сделано, забыто. Он даже не выглядел удовлетворенным. А я тем более. Одна подруга сказала мне, что он очень милый. Тогда я считала, что этого достаточно.

— Улисс, летом, после экзамена на степень бакалавра[39]. Нет, в выпускном классе у меня парня не было, все были тупые, и я старалась найти парня в другом месте…

Мне показалось, что я кого-то забыла…

Закончив писать, я поняла, что заполнила уже три страницы, а список не завершила. В первые годы учебы на факультете моих приключений на одну ночь было не счесть. Мне хотелось перепробовать все, и мне было наплевать, что обо мне говорят. Но я никогда не спала со студентами-медиками: мне не хотелось, чтобы мне докучали. Куда лучше было подцепить в кафе студентов с литературного или искусствоведческого факультета.

Одно время я подумывала о том, чтобы позировать обнаженной, но это была чистой воды провокация. Я понимала, что всем будет неловко. Теперь, оглядываясь назад, я не сомневаюсь, что не вынесла бы взглядов девушек.

Найти партнера было нетрудно. Молодых парней, желающих перепихнуться, всегда хватало. Я ходила к ним. Я не хотела, чтобы они знали, где я живу. И я сразу понимала, хотят они со мной встречаться или нет. Самое обидное, что они никогда не смотрели на меня, прежде чем наброситься. Только потом они рассматривали меня более внимательно и замечали, как я сделана. Если в их взгляде появлялся хотя бы намек на отвращение или даже на удивление, это был сигнал к тому, чтобы одеваться. Мне не хотелось ни отвечать на вопросы, ни смущенно молчать. Возбужденные, они приходили, чтобы заняться любовью с девушкой, которая показалась им легкодоступной. Когда все было позади, они открывали глаза и, обнаружив, какой товар я им подсунула, чувствовали себя обманутыми.

Только Пьеро и он, увидев или ощупав меня, не отпрянули в ужасе.

Пьеро ничего не сказал. Совсем-совсем. Ему было нечего говорить. Он принял меня такой, какая я есть. Мне было легко, я не задавала себе вопросов, но я прошла мимо чего-то важного. Я не поняла, что он меня любит.

С ним все было иначе. Не знаю, любил ли он меня. Знаю, что я к нему привязалась, но в итоге наши отношения зашли в тупик. Он ждал от меня слишком многого.

Мне не хватало секса, но со встречами на одну ночь было покончено. После отношений с ним другие мужчины меня не интересовали, в то время как с Пьеро я иногда позволяла себе побаловаться. Вероятно, в надежде встретить кого-нибудь еще, кому я бы не показалась монстром. Пьеро ушел по моей вине, и я встретила его, случайно… или мне так повезло. Двое мужчин меньше чем за три года, и оба хотели быть со мной — это удача. Еще неизвестно, повторится ли такой шанс.

Я не хотела начинать охоту. Не хотела видеть смущенные взгляды и неловкие движения. Не хотела слушать глупости, которые обрушиваются на меня, стоит мне снять трусы.

Парни лгут не меньше девушек, и я не обращаю внимания, когда мне говорят, что я красивая; с теми, кто так говорит, как правило, все плохо заканчивается. Мне не нравится, когда у меня спрашивают, чем я занимаюсь, и делают вид, что им это интересно. Мне нравятся парни, которые общаются со мной как с равной. Как будто я одна из них. Которым нравятся интеллектуальные поединки, даже если они состязаются с женщиной; которые умеют выигрывать без тщеславия и проигрывать элегантно. Которые умеют ждать. И убираться прочь, когда я решаю от них избавиться. Которые не воображают, что я превращусь в маленькую покорную девочку только потому, что горю, а они умеют меня охладить.

Так вот, встретить такого парня у меня шансов меньше, чем найти иголку в стоге сена. Впрочем, оглядевшись вокруг, я понимаю, что, кроме него, никто этим требованиям не соответствует. Кроме разве что… Карма. Да. Знаю. Просто у меня мигрень, поэтому я и готова в этом признаться, ведь в своем нормальном состоянии мне было бы больно это сделать, но это так. Он меня бесит, но он никогда не относился ко мне как к пустому месту. Он умеет слушать, когда я говорю ему все без обиняков, и не смотрит на меня свысока. Конечно, я никогда не подпущу его к себе ближе чем на двадцать сантиметров, но если говорить об интеллектуальной составляющей…

Вчера, после ухода последней пациентки, Карма сказал:

— Если я правильно понял, ты увидела женщину холодную и лишенную всяческих эмоций. А я увидел совсем другого человека.

Он замолчал, и по его глазам я поняла, что его мысли где-то далеко.

Я ждала продолжения, но через какое-то время он взглянул на часы: «Уже поздно», поднялся, перешел на половину для осмотра и начал уборку.

— Уборщица не придет?

— Поздно. Сегодня пятница. Завтра здесь никого не будет. Только в маленьком отделении, чтобы ухаживать за госпитализированными. Если я хочу, чтобы в понедельник здесь было чисто, я должен убраться. Ты не могла бы отнести это акушеркам? Они отправят его в стерилизацию.

Он указал на таз, в который мы целый день складывали использованные инструменты. Я открыла ящик, из которого мы их доставали.

— Разве не нужно его наполнить?

— Конечно нужно. Посмотри, чего не хватает, и попроси, чтобы они дали тебе стерильные наборы. — Заметив мое удивление, он объяснил: — Нас укомплектуют не раньше середины недели. Так что нужно брать инструменты там, где удается их найти. Все акушерки довольно сговорчивы, кроме одной или двух, но сегодня вечером их нет. Только не проси их в присутствии врача или интерна.

Я пошла по коридорам к родильным залам. Через приоткрытую дверь «естественного» зала я увидела женщину, которая кормила грудью новорожденного. Вооружившись фотоаппаратом, по размеру не меньше головки ребенка, отец снимал крупные планы.

Лицо акушерки, которая вышла из родильного зала, показалось мне знакомым. При виде меня она улыбнулась, и по улыбке я ее вспомнила. Я встречалась с ней во время своей предыдущей стажировки. Она заканчивала учебу. У нее возникли какие-то проблемы с другой девушкой-интерном, и мне пришлось вмешаться.

— Доктор Этвуд! Здравствуйте!

— Здравствуйте… Шарлин?

— Да! Вы меня помните?!

— Вы… ты сейчас работаешь здесь?

— Одна женщина досрочно ушла на пенсию. Я узнала об этом в день, когда она собиралась об этом объявить, и сразу попросила взять меня на ее место. Мне повезло, эту должность никто не хотел занимать…

— Я удивлена, что ты захотела эту должность…

— Я подумала, что этим случаем необходимо воспользоваться. И потом, я больше не боялась. Благодаря вам.

Я покачала головой. О чем это она?

— Я не сделала ничего особенного.

— Напротив! Вы помогли мне выстоять, не поддаться этой выскочке. И всем остальным, кто хотел меня унизить. Для меня это было очень важно.

Для меня тоже, дорогуша…

Шарлин разрешила мне позаимствовать стерильный материал роддома и достала из шкафа коробку с одноразовыми инструментами и полудюжиной зеркал и спиралей, оставленных там представителем производителя.

— Здешние врачи ими никогда не пользуются, но за ними приходят от Франца.

— Ты… знаешь Франца?

Может, все дело в тоне, которым я это произнесла? Она покраснела и опустила глаза:

— Не то чтобы очень хорошо, но его здесь все знают. Так здорово, что он есть. Я очень счастлива, что вы будете с ним работать. Многие девчонки говорили, что вы ни за что здесь не останетесь, что вы слишком упрямая, что будете пытаться показать себя, а я всегда была уверена в обратном. — Она улыбнулась еще шире. — Я слышала, что вы нашли общий язык.

Значит, сведения у всех разные…

Я была так удивлена, что не знала, что ответить. Чтобы потянуть время, я невольно промычала: «Мммм…» Она снова рассмеялась и сделала нечто еще более удивительное: подошла ко мне и поцеловала в щеку.

Когда я вернулась в 77-е отделение, Карма уже навел в кабинете порядок, снял с гинекологического кресла простыни и поставил на него табуретку и скамеечку, перевернув их вверх ногами.

— Разложи инструменты.

Я разложила инструменты по выдвижным ящикам, повесила на место халат — и, надевая плащ, увидела, что он вернулся с ведром, из которого торчали половая щетка и тряпка.

— Увидимся в понедельник? Это будет последний день…

— А раньше не удивимся? Я думала, вы заставите меня еще раз подежурить ночью в маленьком отделении…

Он оперся о щетку:

— А… ты не забыла… У тебя действительно отличная память! Читая роман и дойдя до половины, ты помнишь все, что прочитала?

— Если роман интересный, то да. Но я редко читаю. Когда истории вымышленные, у меня возникает ощущение, что я зря теряю время.

— Вот почему тебе скучно на консультации… — пробормотал он.

Мне снова захотелось спросить, что он имеет в виду, но он меня

опередил:

— Что касается дежурства, мне очень жаль, что я говорил с тобой в таком тоне. Я вовсе не хотел тебя заставлять. Катрин чувствует себя неважно и может умереть в любую минуту. Дежурный врач должен быть готов к такому повороту событий.

Я пожала плечами:

— Мне уже приходилось констатировать смерть…

Он наклонил голову:

— Мммм…

Снова я почувствовала себя круглой дурой. Но теперь это ощущение вызвало не его поведение, а тон моей фразы, хвастливый и незрелый, тон ребенка, который хочет показать родителям, что уже все понимает.

Внезапно я представила, как Катрин безжизненно лежит на кровати, простыня натянута до шеи, ее лицо мертвенно-бледно, голова неловко повернута, а рядом с кроватью обливаются слезами мужчина и девушка-подросток.

Я покачала головой: Какая же ты глупая, девочка! — и сказала:

— Мне очень жаль. В такой ситуации больше подойдет человек… более опытный.

— Да, — задумчиво ответил Карма. — Опыт важен. Но важнее всего присутствие.

Я не была уверена, что поняла его до конца, но энергично кивнула.

— Кто будет дежурить на этих выходных?

— Сегодня вечером — Коллино, он всегда дежурит по пятницам. А завтра и в воскресенье — я. До понедельника.

— До понедельника.

Изнуренная и подавленная, я взяла такси и поехала домой.

Я стала думать о том, есть ли у этого типа сексуальная жизнь. И вообще, может ли он? Есть ли у него женщина, которой бы хотелось с ним спать? Да, да, у каждого свой вкус. И я не знаю вкусов всех женщин.

В общем и целом, мне не нравится, как он на них смотрит. Мне его взгляд кажется… неопределенным, и это меня смущает. Я не знаю, любит он их или ненавидит, восхищается ими или презирает, хочет ли защитить от всего человечества или запудрить им мозги. Из пациенток, которых я видела вчера, большинство пришли впервые, но некоторые уже его знали и слушали так, будто ждали, что он раскроет им глаза. Или изменит их жизнь.

Хотя — очень странно так говорить, ведь я наблюдаю за ним совсем недолго, — мне кажется, что это он меняется.

Хотя бы в отношении меня.

Накануне он уже не спрашивал, есть ли у меня вопросы. Каждый раз, когда он провожал пациентку до двери, я ждала, что он скажет: «Ей хотелось поговорить», или «Ей нужно было выговориться», или «У нее тяжело на сердце», или другую подобную банальность. Но нет.

Он передавал мне карту, если мне нужно было что-то записать, и, когда я поднимала глаза, спрашивал: «Что вы об этом думаете?» Это меня удивило, но мне нужно было многое сказать, и я говорила. Иногда он выслушивал меня молча, изредка кивая, как будто ему нужно было это обдумать.

Иногда он на меня набрасывался, иногда выслушивал. Чего он хочет, в конце концов? Глядя на него, я впадала в смятение. Я забывала принять таблетку и делала черт знает что, решила бросить таблетки, не думая о последствиях. А еще у меня жуткая мигрень, и все из-за него!

Чудовище

Когда я опустила ногу на пол, комната начала вращаться, а в желудке появились волны. Бедра были влажные. Только бы не… Нет. Уф! Только этого мне не хватало. Наверное, еще рано. В последний раз, когда я забыла принять таблетку и решила сделать перерыв, у меня вообще не было месячных. Получается, у меня уже целую вечность не было нормальных месячных. Может быть, все кончилось. Навсегда. Я бы обрадовалась. Я бы перестала то и дело задавать себя один и тот же вопрос. Все бы разрешилось само собой. И проблемы с парнями бы прекратились. «Я не могу иметь детей. Решайте сами». Нет, это ничего не изменит, он пойдет на все, чтобы доказать мне, что я ошибаюсь, что могу стать матерью, что забеременею, и будет нести прочую чушь, которую я не хочу слышать.

Если я буду об этом думать, мне будет еще больнее.

Я открыла аптечный шкафчик, черт побери, как мне это надоело, таблетки от головной боли закончились!

Рецепта тоже нет. Что делать? Аптекарша в конце улицы ненормальная, и речи не может быть о том, чтобы попросить у нее что бы то ни было. К тому же она, похоже, ненавидит студентов-медиков. Однажды я слышала, как она с надрывом рассказывала, что один молодой человек приходил к ней две недели назад и купил пачку с шестьюдесятью презервативами. На следующий день он ее вернул, заявив, что один из презервативов порвался и он хочет, чтобы ему поменяли пачку. Рисковать он не хочет, и, если ему пачку не поменяют, он пожалуется, что аптекарша отпускает некачественный товар и обманывает клиентов. Пачку она, конечно, поменяла, но на следующей неделе другой молодой человек разыграл такую же сцену. А еще через неделю это случилось в третий раз. Это все дурацкие студенты-медики, только они могут так издеваться над аптекаршей. Презрение к ним очень древнее, существует со Средневековья, когда Филипп Красивый или один из его последователей решил, что с этого времени и вовеки веков королевские хирурги будут издеваться над аптекарями.

Я рассмеялась, представив себе дефиле студентов-медиков с пачкой, в которой лежат пятьдесят девять нетронутых презервативов, и с другим пакетиком, в котором хранится презерватив-который-порвался-и-который-мы-сохранили-чтобы-вы-нам-поверили. От смеха головная боль усилилась.

Перед глазами возникла упаковка таблеток от мигрени. Где я ее видела? Это было не так давно. Образ расширился, я увидела другие упаковки с таблетками.

Выдвижной ящик!

В выдвижном ящике Кармы лежат таблетки от мигрени.

Как во сне я надела джинсы, свитер, кеды, взяла сумку, вышла из дома, пошатываясь, пошла к парковке и вспомнила, что моя колымага все еще стоит возле больницы и что аккумулятор разряжен.

Мне захотелось расплакаться, но вместо этого у меня начался приступ тошноты — какое счастье, что я не попыталась ничего съесть.

Не раздумывая, я заметила целый ряд велотакси и отцепила одно из них, сама не знаю как. И вскарабкалась на него.

Велотакси заурчало.

Ясно: я окончательно свихнулась. От мигрени у меня не только начались галлюцинации, но мне стало казаться, что велотакси вибрирует как автомобиль, хотя двигалось оно потому, что я жала на педали. Я не знала, насколько безопасно ездить на велотакси в таком состоянии, но я отважно мчалась вперед, выделывая зигзаги на бульваре Мань. К счастью, была суббота, на улице ни души, и — я посмотрела на часы — двадцать минут девятого утра? Ах! Вот почему еще сумерки. Из-за бенгальских огней в моей левой зрительной половине и барабанов в правом виске я этого не заметила.

Слава богу, после бульвара нужно ехать все время прямо. Если прижаться к правой стороне, то пропустить вход в ГЦ-Север невозможно. Это нормально, что в феврале по выходным в Турмане никого нет: все уехали в Бреннс или в Мемерле-Бэн гулять по гальке на берегу океана.

Во дворе роддома тоже было пустынно. Я ехала слишком быстро, тормозить не получалось, я целилась в парковку велотакси, но врезалась в тротуар и оказалась на земле. Оглушенная, я поднялась и оставила велосипед валяться там, где он упал. На балконе палаты, на первом этаже роддома, стояла женщина в халате. Она смотрела на меня и невозмутимо курила.

Я вскарабкалась по ступеням 77-го отделения, порылась в сумке в поисках ключей, разумеется, не нашла их, потому что они затерялись в бардаке. Сквозь стеклянную дверь я увидела свет. В субботу? Я повернула ручку и вошла.

Свет горел в конторе Алины. И в зале ожидания, и в кабинете для консультаций было пусто, но ноутбук Кармы был открыт. Я вошла. На экране виднелась главная страница BioMedLine, научного поискового сайта. Я часто о нем слышала, но доступ стоил бешеных денег. Матильда Матис уже много раз предлагала мне на него подписаться, но у меня не было времени этим заниматься. Хотя он бы мне очень помог…

Я открыла выдвижной ящик. Память меня не обманула: я нашла в нем две упаковки таблеток от мигрени. Аллилуйя! Я вскрыла одну упаковку, положила две таблетки под язык, это много, но мигрень началась больше часа назад, и, если я хотела остановить боль, нужно было принять две таблетки. Я закрыла глаза и сосчитала до двадцати.

На счете восемь бенгальские огни стали затухать. На счете тринадцать или четырнадцать удары молотка стали тише. На счете семнадцать боль прошла.

Какое чудо эти таблетки. Спасибо, «WOPharma»!

На счете двадцать я открыла глаза. Поле зрения было по-прежнему обрезанным, но я успокаивала себя тем, что через полчаса смогу вернуться домой, не рискуя попасть под колеса автомобилей.

Я сидела за письменным столом, напротив раскрытого ноутбука Кармы. Я даже не помнила, как там оказалась. Чтобы набраться терпения и справиться с оцепенением, которое должно было возникнуть совсем скоро, я в строке поиска на BioMedLine ввела «восстановительная хирургия женских половых органов». Сайт на несколько секунд задумался, затем показал мне десяток ссылок в хронологическом порядке, начиная с самой новой. Разумеется, все ссылки были мне знакомы. С тех пор, как я загрузила последнюю статью (до сих пор ее не прочитала), ничего нового не появилось.

Я начала набирать «мега…», но остановилась. В тот единственный раз, когда я это делала, поисковик не нашел ничего, кроме статьи на сербском языке, а когда я ошиблась и ввела то же самое слово не в медицинском поисковике, то оказалась один на один с сотнями порнографических сайтов.

Я подумала, что пора возвращаться домой, наконец-то смогу поработать с файлами Матильды, но в тот момент, когда я собиралась уйти, на пороге возникла женщина в ночной рубашке и халате.

— Доктор Карма здесь? — устало спросила она.

— Не знаю. Он должен был к вам зайти? Вы из роддома?

— Нет.

Она выглядела совершенно растерянной. Она молча вошла, прошла мимо меня и села на один из стульев для пациентов:

— Я его подожду. Он придет.

При мысли о том, что я уйду, оставив эту женщину одну в кабинете, мне стало неловко. Я закрыла за собой дверь и повернулась к пациентке:

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

Она растерянно посмотрела на меня, ее рот странно скривился, и она пробормотала:

— Не знаю. Возможно. Обычно я говорю с доктором Кармой. Он меня хорошо знает.

— Если бы вы объяснили, я бы…

— Меня изнасиловали.

Она произнесла это шепотом, стыдливо опустила голову и скрестила руки на груди, как будто защищаясь от холода. Я подождала несколько секунд, затем мои рефлексы взяли вверх, и я спросила:

— Когда это произошло?

— Вчера вечером.

— Кто это сделал?

— Мой муж. Он — чудовище.

— Вас уже осмотрели?

— Нет.

— Желательно это сделать. Думаю, доктор Карма вам говорил.

— Да, он сказал, но я не хочу. Я больше не хочу, чтобы ко мне прикасался мужчина, — сказала она, подняв глаза, чтобы проследить за моей реакцией.

— А если… если вас осмотрит женщина?

Она подняла голову:

— Женщина… врач?

— Да.

Она указала подбородком на меня:

— Вы?

— Если хотите, я.

Она пожала плечами:

— А зачем?

— Если вы хотите предъявить иск, провериться на инфекции, которые он мог вам передать…

— Мне это безразлично. Я больше не хочу жить, — сказала она тоном усталой и отчаявшейся женщины.

У меня в глазах больше не сверкали бенгальские огни, но в голове зажегся сигнал тревоги. Эта женщина в опасности. Откуда она пришла? Должно быть, ее положили в одну из палат роддома.

— Вы хотите выдвинуть обвинение против вашего обидчика?

— Зачем?

Что значит «зачем»?

— Чтобы помешать ему повторить свой поступок, — сказала я, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. — Чтобы наказать его за то, что он сделал.

— У меня нет доказательств… Его слово против моего.

Я прикусила губу. Общаться с изнасилованными женщинами я не умела, я не представляла, что они пережили, я всегда думала, что со мной такое точно не случится.

Мигрень прошла, но стали проявляться побочные эффекты таблеток, и прежде всего сонливость. Если я хочу сделать для этой женщины хоть что-нибудь, нужно поторопиться. Через полчаса уже ничто не помешает мне свернуться калачиком в кресле и заснуть.

— Простите, что задаю вам вопросы, но… он пользовался презервативом?

Она плотно закрыла глаза и заломила руки:

— Зачем вы заставляете меня переживать все заново?

— Мне очень жаль, я не хотела вас мучить…

Она раздраженно рассмеялась и встала:

— Все так говорят! Кто сказал, что вы другая? Я прекрасно знаю, что нужно сделать, чтобы положить конец всем этим страданиям!

Несмотря на окутавший меня туман, я запаниковала. Если я ее отпущу, она уединится в темном углу, может быть в подвале, привяжет пояс от халата к трубе, затянет вокруг шеи петлю, соскользнет на пол, очень мягко, чтобы не было больно, воздуха станет не хватать, она потеряет сознание и…

Я тоже поднялась, подошла к ней и коснулась ее тощей руки:

— Позвольте мне о вас позаботиться.

— Никто никогда обо мне не заботился, — сказала она.

— Даже доктор Карма?

Она мотнула головой: «нет».

— Думаете, вы сможете что-то для меня сделать? Думаете, вы сможете мне помочь?

— Да, если вы мне доверитесь…

Она посмотрела на меня глазами, полными надежды:

— Правда? Что я должна сделать?

Я старалась выиграть время:

— Осмотреть вас действительно необходимо, потому что, чем больше времени проходит, тем труднее выявить основные детали…

Она встревоженно отшатнулась в сторону:

— Вы не сделаете мне больно?

— Нет. Я буду очень осторожна.

Она подумала и кивнула.

Я указала на половину для осмотров:

— Не могли бы вы присесть?

Я натянула халат. Фотоаппарата у меня с собой не было, но я порылась в сумке и нашла мобильный. Все же это лучше, чем ничего.

— Я начну не с гинекологического осмотра…

Я повернулась к ней и увидела, что она уверенно взобралась по ступенькам лесенки, села на край гинекологического кресла и резко легла на спину. Широко разведя ноги, она положила их на подставки и протянула руки к краю стола, чтобы захватить маленькую подушку, которую подсунула себе под голову.

— Давайте начнем, — сказала она.

Раз ей так хочется…

Я опустила телефон в карман халата и перешла на половину для осмотров. Помнится, в одном из больших выдвижных ящиков были комплекты для судебно-медицинского осмотра. Я достала один из наборов, положила его на передвижной столик и намылила руки.

— Как вас зовут? — спросила я, чтобы выиграть время.

— Жермена.

Я с трудом сдержала улыбку. Знаю, у меня имечко тоже странное, но зваться Жерменой мне бы не хотелось.

— У вас есть дети?

Она отрицательно покачала головой и сдержала рыдания:

— Слава богу…

— Мне очень жаль.

— Ничего, вы ведь не знали. Вы очень милая…

Я натянула перчатки и не торопясь подошла к столу. Я осторожно приподняла ночную рубашку и обнажила ее бедра. Они были всего раза в два толще ее рук и все покрыты синяками. Я заметила синяки и внизу живота и на лобке, который она недавно брила. Я положила руки ей на живот, чтобы показать, что не сделаю ей больно.

Она заплакала и так крепко сжала бедра, что они судорожно задрожали.

— Мне больно.

— Где вам больно?

Она спрятала лицо, медленно раздвинула ноги и кончиком пальцев указала на вульву.

Я обошла вокруг кресла, зажгла хирургическую лампу и направила ее на ее влагалище. Когда она раздвинула ноги еще шире, я села на табурет на колесиках и наклонилась, чтобы как следует все рассмотреть. Ее большие половые губы были немного припухшими, и все.

— Разрывов у вас нет. Это хорошо…

— Хорошо? Как вы можете так говорить? — Она закрыла лицо руками. — Мне больно! Он сделал мне больно! Он вошел в меня насильно, он меня порвал, мне больно, больно, больно!

Чтобы ее успокоить, я положила руку ей на бедро. У меня кружилась голова, перед глазами все расплывалось, мигрень мешала приноровиться, но, если я хотела, чтобы из этого вышел хотя бы какой-то толк, я должна была внимательно ее осмотреть.

— Если вы не против, я введу зеркало…

— А… — сказала она, — вы действительно…

Я повернула голову к столику, чтобы взять зеркало, и внезапно ее ноги взяли мою шею в тиски.

— …такая же, как все остальные.

— Эй!

Мой крик увяз в стене плоти. Я пыталась понять, что происходит, но не могла в это поверить. Как щупальца, ее руки обвились вокруг моего затылка, ноги обхватили мою шею, и хрупкая Жермена, оказавшаяся невероятной сильной, готова была меня задушить, вжав мое лицо в свои половые органы. Хватка ее была настолько мощной, а я была настолько обессилена таблетками от мигрени, что защищаться не могла. В глазах потемнело. Странно, но мне стало смешно: почему она не поступила так с мужиком, который…

Будто сквозь сон я услышала, как открылась дверь, раздались крики, два сухих удара, и щупальца меня отпустили. Я тяжело осела на пол, как мешок с картошкой, в падении звонко ударившись головой о лесенку.

Мне казалось, что вокруг меня огромная толпа, суматоха, я слышала крики, но все это не имело никакого значения, у меня ничего не болело, я думала, что засыпаю, мигрень постепенно отступала…

Швы

Перед глазами двоилось. Как всегда после двух таблеток от мигрени. В поле зрения плавали два светлых пятна. В раю пятно одно, а в аду оно красное… Значит, жива. Хорошо. Но в левом поле зрения два Кармы. Это уже хуже.

Я лежала на гинекологическом кресле на половине для осмотров. Над моей бровью мелькали чьи-то пальцы. Я подняла руку.

— Не двигайтесь, дайте мне закончить.

— Что со мной?

— У вас рассечена бровь. Ничего страшного. Вы по-прежнему прекрасны…

— Я упала?

— Да.

— С велосипеда?

— Здесь, ударились о лесенку. Между бедрами Жермены.

Вспомнила. Я расхохоталась, и меня затошнило. Я села и свесилась вниз, долго икала, но меня так и не вырвало. Карма терпеливо ждал.

Когда тошнота прошла, я снова легла, изможденная и вспотевшая.

— Господин доктор, — сказала я нарочито серьезным тоном, — думаю, мне нужно сменить таблетки…

Он расхохотался и заговорщицки подмигнул:

— Вы часто пьете по две таблетки сразу?

— Когда очень сильно болит. Я знаю, этого делать не стоит…

— Мммм… жизнь — это риск, но в следующий раз, когда будете рисковать, будьте добры, позовите меня. Вы оказались здесь не в самый лучший момент, а я не смог прийти вовремя.

Глаза стали постепенно привыкать к окружающей обстановке. Левым глазом я по-прежнему видела расплывчато. В бою я потеряла линзу. Черт! У меня нет пары запасных.

Я дотронулась до века. Уф. Линза просто съехала набок. Отлично!

— Сколько я была без сознания?

— Час, — сказал он, мягко промокнул тампоном мою надбровную дугу и начал ее зашивать.

— Почему?.. Зачем она?..

— Она вам сказала, что ее изнасиловали, и вы решили поступить согласно судебно-медицинским правилам, да?

— Да.

— Ее не насиловали. Она просто хотела, чтобы вы подошли к ней максимально близко и у нее появилась причина вас убить. Именно так она сделала со своим мужем.

— Она убила своего мужа?

— Нет, пыталась. Вначале он принял это за эротическую игру: они только поженились. Но он мужчина крепкий, и у нее ничего не вышло. По прошествии десяти или двенадцати лет он понял, что это не игра, и отправил ее в больницу.

— В психиатрию?

— Ага.

— Что они сказали?

— Ничего. В больнице она чувствовала себя превосходно. Не понимала, почему она там. Повторяла, что он пытался ее изнасиловать. Говорила, что она лишь несчастная жертва. Она становится опасной лишь тогда, когда врач оказывается менее чем в двадцати сантиметрах от ее половых органов. Поэтому, — добавил он, сгибаясь от смеха, — врачи из психиатрии так ничего не и не поняли!!! — Он вытер глаза. — Когда ее муж попытался им объяснить, что произошло, они ему не поверили. Для них это «садомазохистские отношения, которые супруг не принял». И точка.

— Ее муж — врач?

— Да. Более того, он был ее врачом. Он влюбился в пациентку, ушел из семьи, чтобы жить с ней, а через два месяца после женитьбы она стала предпринимать попытки его убить. Каждый раз одним и тем же способом.

— Когда он…

— Да.

Я машинально закрыла губы тыльной стороной ладони:

— Значит, она сумасшедшая.

— Такой диагноз ей поставлен не был, но да, так можно сказать.

— Почему же она разгуливает на свободе?

— На самом деле она не на свободе. Она — пациентка закрытой палаты, там, внизу.

— Мадам Х…

— Да, — сказал он, делая последний узелок и обрезая нитку. — Здесь вы пока новенькая.

Пока она клал иглу на поднос и стягивал перчатки, я повернулась на бок и спустила ноги с кресла.

— Вы уверены, что хотите встать?

— Да. Мне нужно идти.

Я неподвижно сидела на краю кресла и пыталась удостовериться, что мир перед моими глазами не вертится.

— Как она выбралась из палаты?

— Как всегда. Дождалась, пока человек, который за ней следит, потеряет бдительность. Аиша устала, заснула, Жермена воспользовалась этим, стащила у нее ключи и выбралась из палаты. К тому моменту, как я обнаружил вас в ее объятиях, ее искали уже три четверти часа по всей больнице. Потом я почему-то подумал, что она может быть здесь. Она постоянно требует меня, но не видела меня уже неделю.

У меня болела шея.

— Это моя ошибка. Мне не следовало приходить сюда сегодня утром.

Он погладил бороду, покачал головой, снял очки и протер глаза:

— Нет. Вы не знали. Вы ее никогда не видели, вас никто не предупредил. Она убегает не в первый раз. Я должен был отвести вас к ней и все вам объяснить. Но я торопился… недостаточно вам доверял, все откладывал. Я был неправ, и это едва не стоило вам жизни. Здесь за все отвечаю я, а не вы. Из-за меня вы оказались в опасности.

Я в очередной раз поразилась, с каким спокойствием он критиковал себя. Он не каялся, просто констатировал факт. И в этой констатации одновременно были и грусть, и замешательство. Но не было ни чувства вины, ни сетования.

— Почему она в маленьком отделении? — спросила я, спустившись с кресла и нетвердой походкой подойдя к шкафу.

— Потому что больше поместить ее некуда. Она не психопатка, транквилизаторы на нее не действуют, раз она не засыпает. Жажда убийства у нее не пропадает. И если у нее не получается задушить бедрами мужа, она вполне может открыть газ или поджечь занавески.

— Ему надо хотя бы развестись!

— Он не хочет.

— Он такой же сумасшедший, как и она!!!

— Он ее любит.

На это мне было нечего ответить. Какая бессмыслица…

— Я его давно знаю. Когда он рассказал мне о том, что с ним произошло, об этом не знал никто, кроме врачей психиатрического отделения. Ему было слишком стыдно. Я выразил желание на нее взглянуть. Он отвел меня к ней и оставил нас наедине. Она разыграла со мной такой же номер, что и с вами, рассказала, что муж ее насилует, что у нее там все болит… и так далее. Я ей подыгрывал, пока она не попыталась свернуть мне шею.

— Как вам удалось… спастись? — спросила я, вздрогнув.

— Когда человек предупрежден, он не станет бросаться… в пасть волку.

— Да…

— У меня была пустая палата, я предложил оставить ее там. Вопросов никто не задает. Он навещает ее каждый день. Отчаянно пытается узнать, есть ли другие подобные случаи, какое лечение применялось, и пробует его на ней. Однако до сих пор ни одно лечение не помогло.

— Как давно она уже здесь?

— Четыре года. — Он вздохнул. — Если руководство больницы догадается о том, что она здесь делает, думаю, ее быстро выставят за дверь. К счастью для нас, происходящее в маленьком отделении никого не интересует. Для руководства оно как бы и не существует вовсе…

Я сняла халат и взяла сумку и ключи.

— Куда вы пойдете в таком виде? — удивленно спросил он.

— Домой.

— Вы на машине?

— Нет, на велосипеде.

— Я не отпущу вас в таком состоянии.

Я почувствовала, что с меня хватит. На глаза навернулись слезы.

— Я едва… не подохла между бедрами сумасшедшей… Я хочу домой.

— Где ваша машина?

— На улице. Аккумулятор сел.

— Хорошо, значит, она может постоять там до понедельника. Я вас провожу.

Он надел пальто поверх халата и вытолкнул меня из кабинета.

Он ехал быстро, и его колымага тряслась и дребезжала, как старая развалюха. Я ждала, что она вот-вот рассыплется. Когда он остановился возле моего дома, я спросила:

— Вы знаете мой адрес?

— Я умею читать. Когда вас направили ко мне, мне дали ваше дело. — Он достал что-то из кармана. Это была начатая упаковка с таблетками. — Возьмите, чтобы не возвращаться во второй раз. — И внимательно на меня посмотрел: — Все в порядке?

— Нет, но я часик постою под душем, потом лягу в постель, и если вы больше никогда не будете вспоминать об этой истории, я буду считать, что это была галлюцинация, вызванная мигренью.

— Как пожелаете, — невозмутимо сказал он.

Войдя в квартиру, я бросила сумку на пол, сняла кеды и плащ, вошла в ванную, встала под душ и открыла кран, лишь позже осознав, что забыла раздеться.

И только тогда наконец я заплакала.

Сотрудничество

Когда меня разбудил телефон, было почти три часа дня. Во рту все онемело, но побочные эффекты мигрени исчезли, а головная боль превратилась в отдаленное воспоминание. В отличие от сеанса греко-римской борьбы с Жерменой…

— Этвуд! — сказала я, сняв трубку.

— Дорогая! Наконец-то я до вас дозвонилась!

Матильда… Вторая гарпия за один день!

— Вы не забыли, что во вторник у нас собрание?

Да, Галло мне напомнил.

— Конечно… Все будет готово, я как раз работаю над материалами.

— Не сомневаюсь. Что вы делаете сегодня вечером?

— Э… ничего, по-моему.

— Приглашаю вас на ужин. Давайте немного поболтаем о собрании?

— Мне бы очень хотелось, но только где-нибудь недалеко… Маленький ресторан в лесу, в котором мы были в прошлый раз, очень хорошо, но я слишком много выпила, и на обратной дороге едва не… Ах, хотя сейчас у меня машины нет, она осталась около больницы.

— Я закажу вам такси. Половина восьмого подойдет?

— Да… — Значит, у меня четыре часа, чтобы просмотреть ее материалы и подготовить хотя бы какой-то отчет.

Я выключила мобильный и откинула одеяло. Мне было жарко. Я спала в спортивном костюме, который он надевал, когда мы вместе бегали, и который надел на меня, когда я пришла домой с ужасной температурой, а потом подогрел мне чашку супа или грога. Я положила этот костюм в свои вещи…

Поначалу я рассердилась на себя за свою слабость, а потом пожала плечами: ну и что с того? Мне в нем уютно — и пошла варить кофе.

Пока включался компьютер, я пила кофе, стараясь не обжечься, и вспоминала странные отношения, которые связывали меня с Матильдой Матис. Мы были знакомы почти четыре года. Я только стала интерном гинекологии, она была коммивояжером гинекологических товаров «WOPharma». Когда она шла, все взгляды были прикованы к ней, и в акушерской клинике я была единственным врачом, который не стремился с ней переспать. Постоянное внимание окружающих ей не мешало, и я подозреваю, что она в рамках своего личного исследования перепробовала многих интернов и заведующих обоих полов. Это меня не касалось, но я сразу стала ее остерегаться и на протяжении нескольких месяцев старательно ее избегала. Однажды она вошла в кабинет интернов и протянула мне картонную коробку:

— Наше американское издательство только что это опубликовало. Я подумала, что вам будет интересно.

Это был краткий курс по гинекологической хирургии, отлично проиллюстрированный. В нем содержались самые последние статьи лучших специалистов в этой области.

— Здесь есть огромная глава о пластической хирургии, — сказала она тоном человека, который приглашает тебя в круиз.

— Кто вам сказал?..

— Что вы хотите специализироваться? Здесь все об этом знают. Многие ваши коллеги постоянно отпускают по этому поводу непристойные шуточки.

— Догадываюсь, — злобно ответила я. — На гинекологическом отделении любят попиз**ть.

Она расхохоталась. Лишь спустя мгновение я поняла невольную игру слов и тоже рассмеялась. С того дня мы немного… сблизились. Я радовалась тому, что кто-то наконец серьезно отнесся к моему желанию специализироваться на пластической хирургии, и если первым таким человеком стала коммивояжер, то это как нельзя лучше характеризовало мракобесие этой среды.

Следующие несколько лет я периодически встречалась с Матильдой, два или три раза в триместр. Она приходила в отделение, приглашала меня на чашку кофе или на обед, приносила статьи, документы, только что опубликованные книги по хирургии половых органов. Потом стала приглашать меня на коллоквиумы, чаще всего европейские. Затем настала очередь более отдаленных стран — Канады, Таиланда, Японии. Пока я проходила стажировку по пластической

хирургии, она убедила начальника, Жирара, не только отправить меня с ней на большой международный конгресс в Австралию, но и позволить мне сделать доклад о двух молодых африканках, которым я исправляла иссечения. Тот факт, что «WOPharma» берет на себя все наши расходы, убедил Жирара окончательно. Что до меня, то я очень гордилась тем, что обошла интернов постарше — все они были мужчинами, — а особенно возможностью представить свою работу публике, съехавшейся со всего света. В благодарность за это я всегда соглашалась, когда Матильда просила меня оживить регулярные курсы для местных врачей общего профиля. Я сразу предупредила ее, что не буду говорить о товаре, производимом ее лабораторией. Она сказала, что это не вопрос: это ее работа, а не моя. Она была заинтересована в моей максимальной объективности и свободе.

Странно, но она ни разу не спросила меня о моем «призвании», до того вечера в декабре прошлого года, когда повела меня в очень престижный ресторан в государственном лесу Турмана. Сидя за окороком косули (я всегда испытывала слабость к мясу, а поскольку я совсем не набираю вес, мне плевать на калории) и сжимая в руке бокал «Марго», я поняла, что Матильда выбрала это место и время не случайно. За несколько дней до этого я сообщила ей, что буду добиваться — и, скорее всего, добьюсь, ведь тогда я еще верила в Деда Мороза, — должности заведующей гинекологической клиникой Бреннса. Тогда я наконец смогу специализироваться на восстановительной хирургии гениталий.

— Когда вы об этом заговорили, у меня сразу возник вопрос: почему именно эта специализация? — спросила Матильда. В ее глазах не было ни грамма нездорового любопытства, которое я обычно наблюдаю в глазах своих собеседников.

Когда она задала мне этот вопрос, я еще не придумала той формулировки, которую вчера отверг Карма. Однако незадолго до этого мне позвонила подружка-интерн из педиатрии, которой срочно требовался совет хирурга. Дело касалось новорожденных. Первый, мальчик, родился с микропенисом, а у второго, девочки, не было влагалища. Их родители были в смятении и очень беспокоились, и кто-то рассказал им о восстановительной хирургии.

Эта девушка-интерн позвонила мне, поскольку — частично благодаря поддержке Матильды — в УГЦ я была на очень хорошем счету и, очевидно, единственная не испугалась открыто поговорить на эту тему с родителями, не прячась за летучки или собрания псевдокомитета по этике. Поговорив с интерном, я отправилась на встречу с родителями обоих детей, которым предложила прийти вместе, поскольку они друг друга знали. Мы разговаривали целую вечность.

— Большинство хирургов будут настаивать на операции. Хирурги для этого и предназначены, правда? Разве это в интересах вашего ребенка? Не думаю. Прежде всего, потому, что сейчас вашему мальчику совсем не нужен пенис длиной двадцать сантиметров, пенис нужен ему только для мочеиспускания, его чувствительность кажется мне нормальной (у него возникала эрекция при малейшем контакте, как у всех новорожденных мальчиков). Процесс роста не завершен, ему еще расти и расти, и точный размер своего пениса он узнает, только когда вырастет. Множество мужчин с коротким пенисом обладают нормальной сексуальностью и могут иметь детей. Но если он решится на операцию, он всегда сможет ее сделать. Что касается вашей девочки, УЗИ показало, что у нее есть матка, следовательно, у нее будут месячные, но только по достижении половой зрелости, то есть — даже если она созреет очень рано — не раньше восьми или девяти лет. За это время возможности пластической хирургии вырастут. Сегодня для них обоих хирургическое вмешательство будет носить исключительно косметический характер и может вызвать драматические последствия, такие как потеря чувствительности, проблемы с рубцеванием и так далее. Вам нужно время, чтобы тщательно все обдумать. Время вам понадобится также для того, чтобы узнать больше об анатомических вариациях половых органов, таких, какие обнаружились у ваших детей. Не торопитесь, наблюдайте за тем, как они растут, любите их. Сейчас им нужна ваша любовь, а вовсе не хирургическое вмешательство.

Эту речь я произнесла на одном дыхании, мне не нужно было долго размышлять, поскольку это был единственный, на мой взгляд, уместный ответ. (Я этого не сказала, но много об этом думала: большинство хирургов склонны считать себя Богом, а среди пластических хирургов таких людей еще больше. Я отлично помню, как слышала по радио: координатор одной из первых прививок в руку сказал, что «мог бы привить даже мужские яички». Этот комментарий привел меня в ярость и убедил в том, что таких людей нужно по возможности держать от профессии подальше.) Родители выслушали меня и, надеюсь, успокоились, тем более что я женщина. Вероятно, они решили, что из-за этого я отнеслась к их проблеме особенно чутко. Разумеется, это никак не было связано с моим хромосомным полом, но выводить их из заблуждения я не стала. Однако это заставило меня задуматься о том, каким колоссальным влиянием и властью я обладаю, а поскольку я хирург, я могла упражняться на отчаявшихся родителях, убеждая их согласиться на срочное вмешательство или, напротив, успокоив их и объяснив, что они могут подождать.

Итак, когда Матильда Матис задала мне этот вопрос, я ответила:

— По-моему, прежде чем прикоснуться к человеческому телу, нужно подумать о последствиях, но, к несчастью, слишком многие хирурги сначала отрезают, а потом думают.

— Это касается всех хирургических вмешательств, разве нет?

— Да, но необязательное удаление аппендикса влечет за собой совсем не такие трагические последствия, как неовагина у грудничка, правда? Согласно статистике частота появления на свет детей с половыми органами, «не соответствующими канонам», составляет от одного на тысячу до двух на сотню, при этом сразу после рождения их жизни ничто не угрожает. Однако многие педиатры и хирурги спешат «нормализовать» ситуацию, не посоветовавшись с теми, кого это касается в первую очередь.

— Но ведь невозможно спросить у грудничка его мнение…

— Да, но можно проинформировать родителей, не приставляя к их горлу скальпель, и сказать им, что нужно подождать, пока их ребенок станет достаточно взрослым, чтобы выразить свое мнение. Он же не навсегда останется грудничком. Ведь детей предподросткового возраста не заставляют рассказывать о своих сексуальных пристрастиях. Следовательно, нет ничего скандального в том, чтобы дождаться периода созревания и чтобы дети промежуточного, третьего, пола сами решали, что им делать со своим телом.

Матильда задумчиво покачала головой и сказала:

— А если бы было возможно… скажем… «гармонизировать» половые органы «промежуточного» грудничка нехирургическим способом?

Она знала, что делает. Это а если? сразу привлекло мое внимание.

— Это был бы колоссальный прогресс, но я не понимаю, как…

— «WOPharma» разрабатывает гормональную методику клеточной стимуляции, которая позволит создать ткань половых органов из клеток-штаммов донора.

— Я думала, что разведение клеток-штаммов запрещено?

— Во Франции. Но наши исследовательские лаборатории разбросаны по всему миру…

— Это не позволяет вам пользоваться данной методикой во Франции.

— Нет, но один из наших соседей это не запрещает…

— Вы хотите сказать, что эта техника уже была испытана на новорожденных?

Матильда была профессионалом. Она поставила стакан, пробормотав, что и так сказала уже слишком много, нарушила договор о неразглашении, что, если кто-нибудь узнает о том, что она мне только что сказала, ее карьера окажется под угрозой. Она мне, конечно, доверяет, но предпочла бы на этом остановиться. Понимаю ли я? Конечно, я понимала, и, конечно, ее беспокойство тотчас же разбудило во мне чувство вины, и я стала делать все возможное, чтобы успокоить ее, и пообещала, что никому ничего не скажу.

На обратном пути, когда мы сидели на заднем сиденье такси, она откинула голову на подголовник и сказала:

— Вам было бы интересно участвовать в исследовании, о котором я говорила?

Я повернулась к ней:

— Да, но в качестве кого? Я пока еще не имею права заниматься практикой за пределами Франции…

— В данный момент речь идет не о практике, а об участии в анализе данных, собранных в ходе исследования. Если результаты получатся убедительными, «WOPharma» соберет все необходимые разрешения на использование данной техники во Франции. На это уйдет два-три года, но к тому времени…

— Да, я уже получу должность руководителя клиники. Я буду в списке номинации лечащих врачей больницы.

— Или в списке агреже…

— В этом я сомневаюсь, — ответила я, качая головой. — Места очень дорогие, нужно быть любимицей начальника. А я не по этой части…

Откинувшись на сиденье такси, Матильда наполнила воображаемым шампанским два воображаемых бокала, протянула один мне и, подняв свой, посмотрела на меня взглядом, полным обещаний:

— Если у начальника хороший советчик, он талантливую сотрудницу не упустит.

Через несколько дней она назначила мне встречу в своем кабинете и представила меня своему начальнику, директору «WOPharma» в центрально-западном регионе. Начальник, высокий, сухопарый, лысый мужчина — его внешность напомнила мне русских киллеров в низкопробных шпионских боевиках, только этот говорил с сильным южным акцентом, — официально предложил мне поработать независимым экспертом и поручил проанализировать результаты исследования, которое только что завершилось. Он протянул мне договор, составленный по всем правилам, в котором содержались драконовское условие о неразглашении и чек на очень большую сумму.

— Это только первый платеж. Мадемуазель Матис передаст вам второй, на такую же сумму, когда вы представите нам ваши заключения, в феврале будущего года. Третий чек, равный общей сумме двух предыдущих, вам передадут при принятии заключения экспертизы, в июне.

Я никогда не видела — а тем более не получала — столько денег за один раз, но совершенно не знала, что с ними делать. Меня интересовал не чек. Меня интересовала возможность приобрести через несколько лет технику для проведения восстановительных операций, которая позволила бы мне заниматься своей профессией так, как я мечтала.

Подписывая договор, я подняла голову, как будто ища одобрения. Матильда сидела в соседнем кабинете, смотрела на меня через стеклянную перегородку и улыбалась.

Доклад

На флэшке, которую Матильда вручила мне несколько недель назад, не было аббревиатуры «WOPharma», как на тех, что она горстями раздавала интернам больницы.

— Так будет лучше, — объяснила она. — На этой флэшке конфиденциальные данные, и я бы не хотела, чтобы она бросалась в глаза.

— Вы мне ее доверяете?

— Конечно, — ответила она с придыханием, последствия которого я нередко замечала в глазах — и ниже пояса — врачей, предусмотрительно занявших места в кабинете для собраний в те дни, когда она приходила представлять свой товар. — Конечно, я вам ее доверяю. А вот пароль, — добавила она, подошла ко мне и прошептала его мне на ухо.

— Судя по всему, вы мне полностью доверяете.

— Не совсем, моя дорогая, но вы подписали договор о неразглашении…

Мерзавка.

Я вздрогнула, вернее встряхнулась, прогоняя воспоминание об этом голосе, и сосредоточилась на экране.

На флэшке хранились данные сотни медицинских случаев, собранных на всей территории Франции, но обработанных в одной из европейских стран, которая осталась неназванной. Критерии отбора были очень строгими: в акушерских клиниках, принявших участие в исследовании, с самого рождения велось наблюдение за новорожденными с анатомической вариацией внешних половых органов, способной вызвать сексуальные проблемы или проблемы с репродукцией в период полового созревания или во взрослом возрасте. Исследование затрагивало лишь случаи внешних доброкачественных патологий: аномалии больших половых губ, агенезия[40]мошонки, микропенис и т. д. Дети с более глубокими, хромосомными (XXY, XO, XYY) или анатомическими (вагинальная агенезия, псевдогермафродитизм) аномалиями не исследовались.

А остальные? Новорожденные, у которых есть все, что надо, там, где надо, но которые совсем не такие, как все?

Через несколько часов после родов родители получали не только психологическую поддержку — в соответствии с рекомендациями медицинского консенсуса с тех пор, как в Сан-Франциско в 2004 году вышел отчет Комиссии по правам человека, — но и полную информацию о состоянии ребенка, возможностях лечения, цели исследования, природе изучаемого метода и о его действии. Родители, согласившиеся на то, чтобы их ребенок был включен в исследование, подписывали соответствующий документ. После того как хромосомный пол ребенка подтверждался анализом ДНК, клетки-штаммы, извлеченные из его костного мозга, осваивались в специальной сфере, разработанной филиалом генетической инженерии «WOPharma». После того как все данные об их аномалии были получены, наставал черед компьютерного моделирования подлежащих восстановлению структур в формате 3D. На основе этого моделирования другое отделение лаборатории разрабатывало синтетические протезы, задача которых — «поддерживать» освоенные клетки. Через несколько недель новая ткань, созданная из клеток ребенка, пересаживалась на один или несколько органов с аномалиями. Цель исследования заключалась в том, чтобы показать, что через несколько месяцев после пересадки у ребенка происходит развитие половых органов, анатомически близких к «нормальным». Или тем, что обыкновенно считаются таковыми.

Если все так и было, то данный метод приведет к колоссальному медицинскому прогрессу не только для людей промежуточного, то есть третьего, пола, но и для всех пациентов, которым требуется восстановительная хирургия из-за ран, ожогов и болезней, вызванных опухолями.

Работа, которую мне доверила Матильда, заключалась в том, чтобы обобщить результаты трансплантаций за последние пять лет.

Она не просила меня оценить качество исследования или наблюдений, а просто обобщить данные, которые хирурги передали в лабораторию.

В каждом медицинском случае файл «Наблюдения / Заключения» занимал максимум одну или две страницы. В договоре о неразглашении было черным по белому написано, что я не могу — ни под каким предлогом — делать копии, печатные или цифровые, полные или частичные, переданных мне документов. Будет очень непросто открывать сотни файлов и работать с ними одновременно.

Я подумала пару секунд и решила скопировать содержание всех наблюдений. Ничего не вышло. Видимо, пароль был хорошо защищен, и из документов я не могла ничего извлечь. Плохо! Для составления письменного отчета это крайне неудобно.

Если только не… Да. Система безопасности разрешила мне создать дополнительный файл внутри ключа, и я могла скопировать из него все что угодно. Именно в этом документе я и буду писать отчет — в единственном экземпляре. Чтобы передать его Матильде, мне придется отдать ей этот ключ. Ни один оригинальный документ исследования мне на своем компьютере сохранить не удастся.

Я пожала плечами. Нельзя упрекать лабораторию в том, что она принимает меры против промышленного шпионажа. В любом случае, паранойя по поводу безопасности Матильды Матис и ее работодателя меня не волнует. Мне интересно узнать, является ли данный метод пересадки тканей эффективным.

Два часа спустя я оторвалась от чтения со смешанным чувством растерянности и разочарования.

В большинстве заключений хирургов говорилось о том, как пациенты переносят пересадку, об отсутствии осложнений и хорошей жизнеспособности пересаженных тканей в течение года после пересадки. И все. Я не увидела ни одного сравнения нового метода с методами, которые использовались прежде. Отсутствовал контроль более давних пациентов (некоторых оперировали семь лет назад), который бы показывал, развивались ли пересаженные ткани гармонично с другими. Кроме того, ни одного пациента не спросили о том, причиняют ли новые органы ему неудобства. Короче говоря, единственное, что я извлекла из этих наблюдений, — так это то, что метод, разработанный «WOPharma» (очевидно) в течение года после вмешательства, не представляет для грудничков никакой опасности. Но о его эффективности не было сказано ни слова.

Наверное, стоило изучить все файлы, но я сомневалась, что в тех, что я не прочла, содержалось что-то новое.

Раздраженная и разочарованная, я встала, включила компьютер и пошла варить кофе.

Была почти половина шестого. Не надо бы пить кофе в это время, я не засну до трех утра, но мне плевать. Я все утро была такая сонная, что мысль о том, чтобы немного взбодриться, меня даже успокоила.

Вернувшись в гостиную, я заметила, что лампочка на ноутбуке мигает.

Я раскрыла ноутбук. На экране стали одно за другим появляться сообщения.

FK77. Вы свободны?

FK77. Если не боитесь, я хотел бы предложить вам ответить на вопросы интернет-пользователей о контрацепции, с 20 до 22 часов. Дайте знать, как получите это сообщение. Если вы неважно себя чувствуете, тоже дайте знать.

FK77. Хорошо, думаю, вы спите. Отдыхайте.

FK77. До скорой встречи.

Я склонилась над клавиатурой.

Djinn@Wood. Вы еще здесь?

Через несколько секунд он ответил.

FK77. А, вы не спите?

Djinn@Wood. Нет. Я поспала, мне уже лучше.

FK77. Не могли бы вы заступить на смену на час или два?

Я просидел перед экраном весь вечер, но у меня срочный вызов, мне бы хотелось удалиться на пару часиков.

Я подумала мгновение.

Djinn@Wood. Почему бы нет? Я ничего не планировала, выходить сегодня вечером никуда не хочется.

Кто знает, может, мне будет интересно?

FK77. Спасибо, вы окажете мне большую услугу.

Он быстро объяснил, чего от меня ждет (отвечать на вопросы как можно более простым языком) и как зайти на форум.

FK77. Советую зайти на сайт www.lecorpsdesfemmes.com и прочитать уже имеющиеся там вопросы и ответы. Тогда вы, так сказать, попадете в тон.

Djinn@Wood. О.К.

FK77. Если с ответом возникнут трудности, не торопитесь. Посоветуйте им прийти на прием к врачу. Или оставьте мне сообщение, я отвечу позже. Я дам вам знать, когда вернусь.

Djinn@Wood. О.К. Можете на меня рассчитывать.

FK77. Знаю. Спасибо.

Меня вдруг бросило в жар. Я встала открыть окно и облокотилась о перила балкона. Стояла чудесная погода, хотя была уже почти ночь. Я оставила окно открытым, вернулась к компьютеру, устроилась на диване и, с чашкой кофе в руке, зашла на сайт.

Статьи

Сайт напоминал маленький журнал. По обе стороны от заголовка (Женское тело — интерактивный сайт) были вывешены две фотографии. Слева — Франц Карма, более волосатый и бородатый, чем сейчас, держал в руке стетоскоп и улыбался как Мефистофель. Справа в объектив улыбался мужчина лет тридцати, гладко выбритый, с короткими волосами, в круглых очках. Если портрет Кармы был саркастичным и провокационным, то в улыбке этого мужчины сквозила нежность, и она была направлена на человека, держащего объектив.

На главной странице сайта, в колонке слева находились обычные ссылки, размещенные более или менее логично.

и т. д.

Основная зона, занимавшая три четверти страницы, делилась на три большие рубрики, под которыми громоздились заголовки статей.

Поборов желание немедленно прочесть все статьи, я нажала на ссылку

Полифония

Здравствуйте!

Я пишу вам потому, что я немного в панике. Семь недель назад я бросила пить таблетки (сейчас 20 февраля), и у меня до сих пор не начались месячные. Последний сексуальный контакт у меня был 30 декабря, с презервативом и таблетками. Но я все же сделала два теста на беременность, когда задержка была три недели, они оказались отрицательными. В декабре у меня месячные были; тогда я еще пила таблетки, так что забеременеть не могла, но я все равно сделала тесты на беременность, чтобы быть уверенной, потому что я паникую по поводу всей этой контрацепции. Мне почти 20 лет (через два месяца), и я пила таблетки три года. Мне сказали, что к гинекологу я смогу попасть только через три недели. Мне бы хотелось получить компетентный ответ — что со мной? Почему у меня нет месячных? Когда они начнутся? Что делать, если я захочу снова начать принимать таблетки, а месячные так и не начнутся? Как поступить в случае сексуального контакта, если я захочу воспользоваться контрацепцией в дополнение к презервативу?

Добрый день!

Мне 21 год, и я 5 лет принимала таблетки «Amourett», никаких особых проблем не было. Против мигрени гинеколог прописала мне «Minibaise». Головные боли действительно прекратились, зато за месяц я поправилась на полтора килограмма и у меня болит грудь. Может быть, надо бросить «Minibaise» и вернуться к «Amourett»?

Здравствуйте!

Мне десять с половиной лет, у меня очень скудные выделения. Это месячные?

Привет!

21 декабря у меня был незащищенный секс с моим парнем, это был последний день месячных, на следующий день я выпила таблетку экстренной контрацепции, точно не помню когда, но в течение 24–36 часов после акта. После этого в течение шести дней, до 29 декабря, у меня были обильные выделения (через неделю после того, как я не возобновила прием таблеток), и с тех пор месячных не было. Вот мои вопросы.

То кровотечение, которое у меня было, можно ли его считать месячными?

Какого числа мне следует ждать месячных? Мой первый цикл, когда я начала считать, исходя из выделений, которые у меня были после того, как я приняла таблетку?

Помогите мне, пожалуйста, я боюсь забеременеть, я не могу родить ребенка, не будучи замужем: я мусульманка.

Мне действительно очень страшно, помогите, пожалуйста.

Честно говоря, я ходила уже ко многим врачам, но, думаю, они меня не понимают! Мне 19 лет. В 17 лет я родила ребенка, мальчика. Секс случался нечасто, и я в качестве контрацепции пользовалась «экстренными» таблетками, но этот метод меня подвел: я забеременела. Пришлось сделать хирургический аборт на 7-й неделе и 4-м дне беременности. Кошмар закончился, потому что возобновились месячные

в виде непродолжительных скудных коричневатых выделений, но… все было более или менее нормально. Я знаю одно: ни за что на свете я не хочу снова забеременеть, по крайней мере в ближайшие два года (кроме того, мне делали кесарево сечение и сказали, чтобы я подождала хотя бы три года, потому что раньше не смогу родить вагинально, а это для меня тоже важно!). Сексуальные контакты случаются нечасто (раз или два в неделю), мой партнер (не отец моего ребенка), которого я очень люблю, презервативы не признает (я тоже, потому что люблю острые ощущения). Таблеткам я тоже не доверяю: когда мне было 15 лет, у меня от них были белые выделения, и они уменьшали желание, а для меня это очень важно. Таблетка «следующего дня» тоже не оправдала моих ожиданий, а гинекологи, к которым я ходила, советовали установить спираль (и моя мама тоже) или пользоваться спермицидами. Спермициды мне не подойдут, потому что их нужно наносить заранее, а у меня часто бывают непредвиденные половые контакты. В спирали мне не нравится то, что она может вызвать инфекцию в трубах, а я не хочу оказаться бесплодной в моем возрасте, хотя у меня уже и есть ребенок, я планирую в будущем родить еще. Обильные кровотечения и спазмы я тоже не выношу, они меня пугают. Скажите честно, что мне делать? Мама твердит про спираль, и это нормально, ведь она старая! Гинекологи советуют спермициды, но я вам уже сказала, да и им говорила, что мне они не подойдут! У меня впечатление, что я брошена на произвол судьбы! Умоляю вас, помогите!! Поймите, мне в моем возрасте хотелось бы сначала получить высшее образование, а уж потом забеременеть! Подумайте об этом. Я чувствую себя совершенно одинокой, я в полном замешательстве…

Я нечасто пользовалась контрацепцией и сделала четыре аборта. Сейчас мне 45 лет, и я очень хочу родить мальчика, потому что у меня две дочки. У меня начались приливы — как правило, по ночам, но не очень часто. Желание не пропало, и во время полового акта я не сухая. Что мне делать? Сейчас я жду месячных, и сразу пойду к гинекологу. Я волнуюсь — смогу ли я родить сына?

Дорогой доктор Карма!

Прежде всего, большое спасибо за этот сайт, на который я регулярно захожу, спасибо за то, что отвечаете на все наши вопросы, потому что я думаю, что между ожиданиями пациенток и отношением к ним врачей огромная пропасть. Я молодая женщина, мне 28 лет. Полгода назад мне делали лазерные процедуры, убирали кондиломы на шейке матки, вызванные инфекцией ВПЧ[41]. Поискав в Интернете информацию на эту тему, я очень встревожилась, потому что на некоторых сайтах написано, что этот вирус обнаруживается в некоторых разновидностях рака, таких как рак легкого и рак кожи. Когда я задала этот вопрос своему гинекологу, она сказала, что этот вирус может вызвать только рак матки или вульвы, и ничего больше мне не объяснила. Я не знаю, что и думать, я очень-очень волнуюсь, очень боюсь, что у меня через десять лет обнаружат рак легкого, и не могу спокойно спать.

Здравствуйте, у меня двое детей, порвался презерватив, и я на следующий день, то есть вчера, приняла «экстренную» таблетку, с тех пор у меня нет никакого побочного эффекта, это нормально, и еще, возможно, глупый вопрос — можно ли забеременеть даже выпив таблетку «следующего дня»? Спасибо за ответ.

Я на первых неделях беременности. Я хочу сделать аборт так, чтобы не ходить в больницу. Какие таблетки я могу принять и как они повлияют на мой организм?

Я В ПАНИКЕ. БОЮСЬ СТАТЬ БЕСПЛОДНОЙ ИЗ-ЗА «ЭКСТРЕННОЙ» ТАБЛЕТКИ, КОТОРУЮ Я ПРИНЯЛА ЧЕТЫРЕ РАЗА. СПАСИБО ЗА ОТВЕТ. Я В ОТЧАЯНИИ.

Я не принимаю противозачаточные (естественные циклы) и скоро выхожу замуж, я бы хотела узнать, существует ли средство (гормональное), кроме таблеток, которое я могла бы принять, чтобы в день свадьбы у меня не было месячных. Если нет, это не страшно, я буду принимать таблетки только один месяц, месяц до свадьбы; но поскольку логическим продолжением этого союза является ребенок, это было бы немного глупо!

Добрый день, я пью таблетки с 11 лет (сейчас мне 25), потому что у меня были нерегулярные месячные, я делала перерыв, чтобы родить сына, которому сейчас пять месяцев, и три месяца назад я снова начала пить таблетки. В первый месяц все прошло хорошо, на второй месяц я забыла таблетку на первой неделе, и месячные пришли позже. В этом месяце я принимала их правильно, но у меня месячные во время приема таблеток — начались на восьмой таблетке, и они очень обильные, мне пришлось таблетки бросить, потому что у меня болел низ живота, и уже больше недели у меня большая кровопотеря, однако я не могу быть беременной, я этого очень боюсь, могли бы вы мне сказать, нормально ли это и что мне делать. Большое спасибо заранее. Саманта 25 лет, ребенку 5 месяцев.

Дорогие Бруно, Оливье и Франц!

Недавно я познакомилась с вашим интернет-сайтом и пишу вам сегодня, чтобы рассказать об очень странном дерматологе.

Я пошла к нему потому, что уже несколько недель у меня на щеках сыпь. Я подумала, что это связано со стрессом на работе, но решила проконсультироваться у дерматолога, чтобы он посоветовал средство, подходящее моей коже.

Поскольку я не ходила по врачам с тех пор, как переехала в Турман, я искала врача в Желтых страницах. Оказывается, это была очень плохая идея, и теперь я всегда стараюсь найти врача через знакомых.

Придя на прием, я села в зале ожидания, где стала свидетельницей странной сцены. Других пациентов не было, зато там сидели две дамы — представительницы двух различных лабораторий, которые случайно встретились в зале ожидания. Их разговор напомнил мне, что вы выступаете против давления, которое производители медикаментов оказывают на врачей. «Сколько дерматологов у тебя в базе?» — «Двести пятьдесят, а у тебя?» — «У меня четыреста! И через двадцать минут я представлю им шесть серий препаратов!» — «Правда? А мы сосредоточились на двух основных сериях…» Одна из женщин прошла вперед меня, хотя это было время моего приема. У меня появилось дурное предчувствие, я подумала уйти, не дожидаясь приема, но все же решила остаться.

Наконец меня вызвали в кабинет. Врач попросила меня назвать имя, адрес, потом вдруг спросила: «Ну, и как давно вы уже смешите народ?»

Я ответила, что сыпь на щеках появилась несколько недель назад. Она спросила про цикл, я сообщила ей, что бросила таблетки, назвала продолжительность цикла. Тогда она сказала, что мои нерегулярные месячные свидетельствуют о том, что после отмены таблеток овуляция у меня так и не началась, что нужно убедиться в ее наличии, рисуя температурный график и сдав анализ на гормоны, а также мне следует сделать УЗИ яичников, потому что моя сыпь является признаком микрополикистоза яичников. Она сказала, что такое происходит тогда, когда слишком долго принимаешь таблетки (а ведь я ей еще не сказала, что принимала таблетки последние два года). Она сказала, что пропишет мне гормональное лечение для регуляции цикла. Я ответила, что не хочу гормональное лечение: нерегулярный цикл мне никак не мешает, я хочу подождать, чтобы овуляция восстановилась самостоятельно, если она все еще не восстановилась. Она сказала: «С вашими жуткими циклами у вас нет никаких шансов забеременеть!» Я сказала, что не тороплюсь, мне всего 25 лет, я готова ждать, пока не забеременею сама, без лечения, и что вообще я пришла к ней не за этим. Тогда она сказала, что овуляция у меня самостоятельно не восстановится никогда, если у меня на яичниках микрокисты, как она подозревает. Но до того как я сделаю УЗИ, она пропишет мне массу самых разных медикаментов. Поскольку от гормонального лечения я отказалась, она прописала мне антибиотики на три месяца, но предупредила, что сыпь может вернуться сразу, как я перестану их принимать. Я спросила, не вредно ли принимать антибиотики на протяжении нескольких месяцев, учитывая то, что я хочу забеременеть, она мне ответила: «Вам следует прекратить попытки забеременеть! Но в любом случае, с вашим циклом беременность вам не грозит».

Я удивилась, что она так со мной разговаривает, но всеми силами старалась сохранять спокойствие (и понять). А если я не хочу несколько месяцев подряд принимать антибиотики, какой еще вариант остается? Она: «В таком случае вам остается только молиться». Я: «Не получится, я атеистка».

Она: «У вас особенно тяжелый случай, а вы отказываетесь и от гормонального лечения, и от антибиотиков».

Заметив, что убедить меня не удалось, она стала уговаривать меня сдать все анализы, которые она мне прописала: «Я прописала вам все это не для того, чтобы вас помучить, а чтобы вы начали действовать как можно скорее и не запустили свою гормональную проблему!»

Я вышла из кабинета, нагруженная следующими заданиями:

— купить миллиметровую бумагу и каждое утро, не вставая с постели, отмечать температуру;

— сделать УЗИ яичников;

— сдать два анализа на гормоны на 4-й и 17-й день цикла;

— купить препараты (список на двух страницах): один антибиотик, два крема местного применения и три разных лосьона (Berckaline H20; препарат из салициловой кислоты + алкоголь 60-градусный + цветочная вода + другой компонент, написанные слишком неразборчиво; препарат из клитомицина + цветочная вода). Принимать и наносить все это ежедневно.

Такое лечение показалось мне чрезмерным для моей проблемы.

Она сказала мне прийти еще раз через два месяца, после того как я сделаю УЗИ и сдам анализы на гормоны.

Между прочим, эта консультация стоила мне 80 евро.

Выйдя из кабинета, я расплакалась. Пошла в аптеку, и там меня разубедили покупать большинство из того, что врач мне прописала (а именно смесь на основе кислоты и алкоголя 60-градусного, который был бы слишком агрессивным). Аптекарша сказала, что у этого врача-дерматолога очень плохая репутация. И что мне совсем необязательно делать УЗИ и сдавать анализы на гормоны. Аптекарша дала мне адрес другого дерматолога, к которому я еще не ходила. Она сказала, что я могу попробовать принимать антибиотики и пользоваться двумя кремами. Я попробовала два крема (ох, от них кожа покраснела), а антибиотики еще не принимала.

Я думаю, может быть мне все бросить и пользоваться только Berckaline H20, который кажется безвредным. И новой основой под макияж, которая очень эффективная…

Вот так, этому дерматологу все же удалось заставить меня паниковать, прописав мне все это… Что вы об этом думаете? Можно ли у меня диагностировать микрополикистоз яичников из-за того, что мои последние два цикла были длинными, и потому, что у меня на щеках сыпь?

Здравствуйте, мне 16 лет и я хотела узнать, нужно принимать таблетку в первый раз после первого полового контакта или до него? Я бы хотела как можно скорее получить ответ, потому что этот вопрос меня мучает.

Два месяца назад я родила, и через две недели после родов начала пить таблетки, я очень боюсь, потому что возобновила сексуальные отношения прямо на следующий день после того, как начала пить таблетки, — есть ли риск забеременеть, а теперь у меня нет месячных, а вдруг я беременная!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Здравствуйте, я бы хотела знать, может ли гинеколог увидеть беременность спустя одну неделю после полового контакта.

У меня маленькая проблема, и я не решаюсь пойти к гинекологу. Мне 22 года, я занимаюсь мастурбацией с подросткового возраста, и никогда с этим у меня не было проблем. Но вот уже несколько дней, как я, занимаясь мастурбацией, ощущаю боль, которая появляется в конце мастурбации, но я точно не могу сказать в каком месте, это точно где-то внутри, и эта боль тянущая. Мне очень страшно, я боюсь идти к гинекологу. Надеюсь, вы сможете мне помочь. С нетерпением жду ваших советов.

Привет, Бруно! Моя девушка только что обнаружила, что у нее ВПЧ, и мы все в панике. Я сдал анализы, и оказалось, что у меня этот вирус тоже есть, и я испугался. Я хотел бы узнать, что нам делать, как справиться с этой проблемой? И как нам теперь заниматься любовью? Нужно ли предохраняться каждый раз? Я люблю ее и собираюсь на ней жениться. Я бы очень хотел получить от вас совет, потому что совсем не хочу с ней расставаться. Спасибо за ответ и вообще за оказанное внимание.

Какие противозачаточные пить, чтобы набрать вес?

Может ли имплантат снижать сексуальное желание? Можно ли располнеть из-за имплантата? Может ли от имплантата болеть голова?

Мне 44 года, я снова вышла замуж, у мужа детей нет, и он очень хочет от меня ребенка; гинеколог говорит, что в моем возрасте ничего уже не сделаешь, и если это случится, то это будет подарок небес. Как вы думаете, могу ли я еще надеяться (у меня уже есть дочь) и могу ли как-то поспособствовать зачатию? Сексуальные контакты четыре раза в день — это не слишком часто? В сперматозоидах еще остается сила?

Я пишу вам в надежде, что вы меня успокоите. Мне 41 год, три года назад я вышла замуж и страстно хочу ребенка, детей у меня никогда не было. Месячные начались в тринадцать с половиной лет, они были очень болезненные и обильные, но я никогда это не лечила. Цикл вплоть до замужества был регулярным, потом я короткий период пила таблетки, и мой цикл начал гулять, я переволновалась (задержка 10 дней), потом у меня взяли кровь и я сделала анализ на ФСГ, он оказался очень высоким, почти 29, а потом он был то высоким, то низким, и в последнем анализе, который я сдавала в сентябре, ФСГ оказался 8, то есть нормальным, а теперь у меня задержка почти два цикла, хотя гинеколог хотел сделать стимуляцию, чтобы помочь мне забеременеть. Пожалуйста, скажите: даже если у меня началась менопауза, смогу ли я забеременеть? Будут ли у меня еще циклы или все кончено? Можно ли назначить стимуляцию и вызвать цикл? Я очень несчастна, особенно из-за того, что муж каждый день повторяет, что у меня началась менопауза и что нужно посмотреть правде в глаза. Помогите мне, пожалуйста.

Уже два года как у меня пропало желание, столько же я принимаю таблетки, я говорила об этом своему гинекологу, который сказал, что все дело в моей голове, а я знаю, что это неправда, и теперь у меня уже третий парень, они не хотят заниматься со мной любовью, потому что у меня нет желания, и это правда, мне не очень хочется, но мне бы хотелось, чтобы хотели они, но они не хотят, если я не хочу. К какому врачу мне идти?

Я — студент, изучаю архитектуру. Я хотел бы знать, какую дистанцию способен преодолеть сперматозоид после семяизвержения и может ли скорость сперматозоидов вне репродуктивных органов женщины представлять собой проблему. Если да, то какую?

Наверное, я задам глупый вопрос, но я никогда не принимала таблетки так, как положено, и ни разу не беременела. Я через раз забывала их пить и никогда не принимала в одно и то же время. Это нормально, что я ни разу не беременела, хотя всегда принимала таблетки неправильно? Может быть, я бесплодна?

Здравствуйте, доктор Карма!

Не знаю, соблаговолите ли вы ответить на этот вопрос, но кто не рискует, тот не пьет шампанского! Мне 30 лет, и полгода назад я бросила пить таблетки. Уже три месяца у меня очень ровный цикл: 26 дней. У меня никогда не было инфекций и ДПБ. Последнее УЗИ, которое я делала в декабре, не выявило никаких аномалий. Я знаю, что вы консультируете пациенток по вопросам зачатия, я хотела бы, чтобы меня успокоили. Мой гинеколог сказал, что причин для беспокойства нет, потому что «там все чисто». Если циклы у меня регулярные, означает ли это, что у меня плохие яйцеклетки?

Мне 25 лет, и у меня до сих пор не было настоящих вагинальных половых контактов. Недавно я пробовала, но из-за нехватки вагинальной смазки проникновение было болезненным (жжение), и долго заниматься сексом я не могла. Моему партнеру удалось засунуть в меня палец довольно глубоко, и он даже ввел туда половину искусственного члена (примерно на 9 см). Крови не было, но могла ли я все равно утратить невинность (разрыв девственной плевы), если учесть то, что искусственный член был введен в меня наполовину?

Здравствуйте, у меня вопрос. Моя подруга не пьет таблетки, во время ее месячных у нас был плохо защищенный половой контакт, но без внутреннего семяизвержения… Месячные у нее пришли без задержки, но я читал, что месячные ничего не значат, что они могут быть даже во время беременности, так вот я хотел бы знать, могла ли она забеременеть, если не принимала таблетки или же это точно можно исключить из-за месячных.

Я просто хотела сказать вам спасибо за вашу работу, я так нервничала из-за того, что у меня не было месячных с тех пор, как я перестала пить таблетки. Все, что я прочитала на женских форумах, встревожило меня еще больше, а потом подруга сказала, чтобы я прочитала статьи о цикле на вашем сайте, и мне сразу стало лучше. Это так успокаивает, когда читаешь простое и понятное объяснение, и врачи, которые не считают женщин полными дурами, такие врачи на дороге не валяются

Вот мой вопрос: мой партнер и я не выносим презервативы, но я разрешаю ему кончать в меня, когда у меня месячные, а также два-три дня после них (я рассуждаю так: яйцеклетке требуется по меньшей мере неделя, чтобы созреть после месячных, так что я не рискую забеременеть ни во время месячных, ни в течение недели после них). Я правильно считаю? Хотя я знаю, что у каждой женщины свой цикл. Могу ли я забеременеть в этот период? Спасибо за ответ, мой гинеколог, у которой я спросила об этом, отказывается отвечать или начинает забрасывать меня научными терминами, которые я не понимаю.

Я бросила пить таблетки восемь месяцев назад и до сих пор не забеременела, я хочу спросить нормально ли это, спасибо за ответ.

Здравствуйте!

Я проводила опрос для журнала «Здоровье: руководство к эксплуатации» о вакцинации против ВПЧ, за которую выступают почти все французские гинекологи, но которая резко критикуется за рубежом — особенно в Германии, Канаде, Испании. Я просмотрела весь Интернет, но, судя по всему, тут мало практикующих врачей, которые критикуют эту вакцинацию, и страницы, которые вы ей посвятили на вашем сайте, — самые внятные из всех, что есть в Интернете. Можно ли взять у одного из вас интервью на эту тему? Вот мой номер телефона.

Я случайно зашла на ваш сайт, и у меня есть к вам вопрос о контрацептивных имплантатах. Я слышала, что имплантаты не рекомендуется использовать в качестве средства контрацепции во время первых сексуальных отношений. Это правда? Почему?

Мне 30 лет, моему партнеру 42, детей мы не хотим. В конце прошлого лета я «подверглась» — я употребляю это слово в буквальном смысле, мне очень неприятно, что пришлось принять участие в этом акте, который случается в жизни большинства женщин, — хирургическому ДПБ. В день, когда я приехала в больницу, мне посоветовали отныне правильно принимать противозачаточные таблетки, и я ответила, что принимала их правильно. Ко мне прислали двух медсестер и устроили прием в кабинете: на меня «давили», заставляли принять таблетку. Один из аргументов, который меня едва не убедил, — это то, что так матка быстрее восстановится (?). Я пришла в замешательство, я совсем не разбираюсь в медицине, но в ту минуту я им перестала верить! Я заметила, что они стали действовать хитрее и убеждать меня не так открыто, но ведь никто не потрудился спросить меня ни о том, «как получилось, что мне пришлось сделать аборт», ни о моей сексуальности, ни о моих методах контрацепции. Итак, мой вопрос: действительно ли после ДПБ таблетки способствуют скорейшему заживлению матки?

Здравствуйте, просто один вопрос: я хотела узнать, существуют ли таблетки для мужчин и можно ли их купить в аптеке, потому что у меня аллергия на презерватив, а таблетки я переношу плохо. Три месяца назад я ходила на прием к гинекологу, чтобы установить спираль, потому что хотела иметь сексуальные отношения, но не могла из страха забеременеть, так что ответьте мне, спасибо.

Мне 21 год, каждый раз во время месячных у меня болит живот по нескольку дней подряд, я не могу больше терпеть, врачи говорят, что я все выдумываю, но я не сумасшедшая, потому что ведь есть дни, когда у меня ничего не болит. Я не знаю, что со мной. Вы сможете мне помочь?

21 февраля я сделала аборт на 16-й неделе, хотела спросить, сколько времени нужно ждать, чтобы снова забеременеть. Спасибо заранее.

Я попала на ваш сайт, когда искала в Интернете ссылки на «гормональный сбой», прочитала ваши статьи и решила задать свои вопросы вам, потому что не знаю, что делать, я в отчаянии! Через три месяца мне исполнится 20 лет, я начала принимать таблетки «Viviane» в 17 лет и через полтора года решила бросить, потому что я постоянно забывала их принимать, следовательно, пользы от них никакой не было! К тому же у меня уже три месяца не было месячных! На данный момент месячных нет уже больше года (их почти не было, когда я пила таблетки, и даже до этого, менструации у меня всегда были скудные и короткие!) Я пошла к своему гинекологу, потому что эта проблема не давала мне покоя, я слишком много об этом думала. К тому же волосы у меня стали более жирными, появились прыщи, хотя у меня их не было даже в подростковом возрасте, даже в то время, когда я пила таблетки! Гинеколог заставила меня сдать анализ крови, и анализ показал, что у меня слишком много мужских гормонов, и поэтому гинеколог прописала мне «Антидрон» на три месяца, по одной таблетке в день в течение месяца, затем полтаблетки в день на протяжении оставшихся двух месяцев. В первые две недели симптомы значительно ослабли, затем вернулись, но уже с новыми проблемами: меньше чем за месяц я набрала 7 кг, я стала гораздо больше есть, меня все время мучил голод, я никак не могла наесться и т. д. Я пила очень много жидкости и каждую ночь вставала по нескольку раз в туалет; вода стала задерживаться, я плохо спала. Однако самым худшим было то, что все волосы на ногах, на линии под пупком и на теле потемнели!! Итак, я лечилась три месяца, но симптомы избытка мужских гормонов лишь усилились, вместо того чтобы сократиться или исчезнуть! Это неприятно, ведь мне всего 19 лет. После курса «Антидрона» я снова пришла к своему гинекологу, и она никак не могла понять, почему мой организм так отреагировал, врач ожидала прямо противоположной реакции! Я снова сдала кровь, но результаты еще не получила. С тех пор я пью таблетки «Vénus» (уже две с половиной недели), но пока не вижу никаких результатов, ниже ушей у меня стала расти борода, я совершенно потеряна, я не знаю, как поступить, я боюсь делать эпиляцию или сбривать волосы, потому что это может только усугубить ситуацию. Я уже не помню, когда выходила гулять в последний раз, я действительно не знаю, что делать, мне страшно даже взглянуть на себя в зеркало или посмотреть кому-нибудь в глаза, от уверенности в себе не осталось и следа! Я искала ответы на свои вопросы на вашем сайте, но ничего не нашла, вот почему пишу вам письмо! Я надеюсь, что вы сможете ответить мне как можно скорее, я очень надеюсь на ваши советы…

Здравствуйте!

Мне 26 лет, и, по данным УЗИ, у меня 24 дня беременности. Я пошла к своему гинекологу, который не стал делать медикаментозный аборт, а дал мне две таблетки, которые нужно было выпить, и две таблетки, которые нужно было ввести интравагинально. Врач не предупредил, будут ли боли и кровотечение. У меня начались схватки и боли, не очень сильные и непродолжительные, с минимальной потерей крови и светло-коричневыми выделениями, совсем не как во время месячных. Теперь я волнуюсь, произошел ли аборт полностью или нет. Спасибо за ваш ответ и внимание.

16 декабря у меня был половой контакт с моим парнем, а 24 декабря — с его лучшим другом, потому что я с парнем рассталась и думала, что так будет лучше: я чувствовала себя одинокой. Месячные не пришли, я их ждала 1 января, и с тех пор я снова со своим парнем, он хочет быть со мной, а вчера меня стало рвать, я сделала тест, и он показал, что я беременна. От кого у меня ребенок?

Мне 55 лет, я только что закончила принимать противозачаточные таблетки, которые пила на протяжении шести лет, потому что у меня все еще шли месячные. Правильно ли я сделала, что бросила их? Могу ли я забеременеть? Почему у меня не наступает менопауза?

Здравствуйте, у меня вопрос о девственной плеве. Она у меня, как говорится, слишком эластичная. Нормально ли это, что плева остается целой даже после многочисленных половых контактов? Это ее называют эластичной плевой? Она когда-нибудь порвется? Спасибо заранее, надеюсь, вы сможете ответить на мой вопрос (и успокоить меня).

Я хотела бы знать: может ли чрезмерная худоба сказаться на фертильности? Моей дочери 15 лет, и я все время думаю, когда же у нее начнутся месячные, она очень худая (весит 52 кг при росте 172 см). Я бы хотела узнать, могут ли из-за худобы месячные начаться позже положенного, дайте, пожалуйста, какую-нибудь информацию об этом. Она ест, но не поправляется, даже худеет, хотя порой ест за четверых. Даже когда проглатывает сразу четыре плитки шоколада. Я же никак не могу похудеть. По-моему, с ней что-то не так.

Поскольку я все время забываю выпить таблетку, а мой гинеколог не хочет устанавливать мне имплантат или спираль, она убедила меня пользоваться вагинальным кольцом, и я об этом сильно жалею, потому что от него одни неудобства:

— оно дорогое, а страховка его стоимость не возмещает (я безработная);

— от него у меня такие выделения, каких не было никогда: обильные, бесцветные, жидкие, как вода! Трусы постоянно мокрые, и это крайне неприятно;

— каждый раз, когда у меня запор, кольцо опускается. И это не сразу чувствуется, и я два раза едва не потеряла его в унитазе;

— когда я занимаюсь любовью, мой партнер чувствует кольцо, и ему больно. А когда он из меня выходит, кольцо оказывается у него на члене! Мне лично это неприятно. Но мой гинеколог считает, что это не так важно: по ее мнению, это позволяет «лучше узнать друг друга» (я не понимаю, что она имеет в виду), и если кольцо оказывается на члене моего друга, то только потому, что «он все делает неправильно». Я предложила ей самой попробовать, но она ответила, что это не ее работа. Я спросила у нее, какой контрацепцией пользуется она, и она меня обругала, заявив, что это не мое дело. Позже она призналась мне, что она замужем, но до сих пор старая дева, потому что ее муж псих и импотент, а когда она это обнаружила, то уже долго была замужем, и развестись уже не могла, а изменять ему она не может, потому что верующая! Мне ее очень жаль, но мне кажется, это очень нагло с ее стороны давать мне советы по контрацепции и разговаривать со мной в таком тоне о моей сексуальной жизни!

У меня вагинизм[42], а я бы очень хотела ребенка, но проблема в том, что я не могу заниматься любовью. Я записалась на прием в Центр искусственного оплодотворения, чтобы мне сделали искусственную инсеминацию, или же ЭКО. Меня беспокоит, как мне будут делать тест на фертильность при моем вагинизме. Мой вопрос заключается в следующем: можно ли произвести гинекологический осмотр под общим наркозом?

У нас с подругой возникли вопросы о месячных, мы бы хотели знать, чем они становятся во время беременности, «здоровая» ли это кровь. Большое спасибо за разъяснение, мы заключили пари, и я очень хочу его выиграть!

Мы с мужем иногда пользуемся методом прерванного полового акта. Мне 45 лет, мужу 55. Правда ли то, что мы прочли на некоторых сайтах: «В жидкости, предшествующей эякуляции, могут содержаться сперматозоиды в количестве, достаточном для

оплодотворения яйцеклетки»? Или «жидкость перед семяизвержением, которая образуется в организме мужчины, — это семенная жидкость и в ней уже содержатся сперматозоиды»? Следовательно, этот метод не является стопроцентной защитой от беременности?

У меня проблема: я сказала мужу, что, пока я беременная, я не хочу, чтобы он ко мне прикасался, но сегодня утром, пока он спал, у него была эрекция, и я не выдержала и занялась мастурбацией, это может навредить ребенку?

Здравствуйте, мне 33 года, во время четвертого кесарева сечения мне перевязали трубы, у меня об этом спросили за пять минут до того, как отвезти в операционную, и я как следует не подумала, а теперь жалею, потому что очень хочу еще ребенка, и плачу, когда вижу новорожденных, я готова на все, чтобы родить еще. Что вы мне посоветуете — операцию или ЭКО? Не могли бы вы дать мне адрес рядом со мной, я живу в Турмане, у меня не было проблем ни с беременностями, ни с кесаревыми сечениями, последнее кесарево было два года назад. Можете ли вы мне помочь?

Привет, я Лили, мне 17 лет, скоро 18. Моему парню столько же. 4 марта была овуляция, мы занимались любовью 3 и 4 марта. Как всегда, проникновения не было, потому что я не готова лишиться девственности. Но он сделал что-то похожее на проникновение. После этого на трусах были пятна крови. Мы об этом поговорили, но ничего не нашли. Он сказал что ведь проникновения не было, значит, я не могу быть беременной. На этой неделе я заметила, что грудь набухла. Было впечатление, что начались месячные, но на трусиках ничего не было. У меня болят грудь и поясница. Я очень нервничаю. Мне все время жарко, могу ли я быть беременной? Можно ли забеременеть если сперма попала на вход во влагалище?

Я вам сейчас все объясню: я хочу поменять день, когда я принимаю таблетку, потому что месячные почти всегда выпадают на выходные. Я начинаю принимать таблетки в субботу и заканчиваю во вторник. Могу я принять ее в ближайшее воскресенье (за семь дней до паузы) — и защита сохранится? Или менять день нельзя?

Если я снова хочу ребенка, могу ли я забеременеть сразу? И СКОЛЬКО ЭТО БУДЕТ СТОИТЬ? Спасибо.

Здравствуйте. В каком возрасте начинаются месячные?

Спасибо за ответ.

Здравствуйте. Есть ли таблетки без рецепта, надоело каждый раз ходить к гинекологу ради этого.

Можно ли забеременеть, если половой акт был на следующий день после приема последней таблетки перед месячными?

Я сделала за год два аборта (первый раз в июне, двухмесячный эмбрион уже был мертв, и второй раз в октябре, на третьем месяце, оба аборта отсасыванием). После этого я стала принимать таблетки, затем прекратила, начались месячные. Тогда я испугалась, что снова забеременела, было четыре дня задержки, сделала тест, оказался положительным. Я хотела бы знать, если сделаю аборт в третий раз, смогу ли я потом иметь детей? Будут ли у меня потом проблемы во время беременности?

Здравствуйте. Есть ли таблетки для мужчин?

Привет вам всем троим!

Прежде всего, я хотела бы вас поздравить и поблагодарить за ваши полезные и информативные статьи о контрацепции. Они убедили меня в правильности моего выбора. Мне 30 лет, детей нет, и я не хочу их иметь по личным причинам. Я не пью таблетки и против их применения, и из методов контрацепции самый оптимальный для меня на данный момент — стерилизация «Freedom». Я ужасно боюсь, что гинекологи откажутся (я уже приготовилась их уговаривать), а мне придется с ними проконсультироваться из-за возраста. Я знаю, что «по закону» я могу установить себе аппарат «Freedom», и у меня никогда не будет детей, но может ли в реальности случиться иначе? Как вы посоветуете мне действовать, чтобы не получить отказ со стороны врачей? Или мне уехать в другую страну, где к этому относятся более лояльно? Спасибо за ваш совет.

Туннель

Я сидела на стуле, лицом к стене, покрытой мерцающими телеэкранами. На каждом экране было лицо или силуэт женщины, которая говорила, кричала от отчаяния, ругала меня, наклонялась к камере, чтобы что-то мне прошептать, заливисто смеялась, прикладывала к глазам платок и отводила взгляд, то и дело оглядывалась назад, раздевалась, одевалась, вставала на весы, забиралась на стул, читала длинный рецепт на тридцати страницах, брала в руку грудь и давала ее ребенку, который дергался или спокойно смотрел на меня, сидя в коляске, пожимала плечами, когда ее парень открывал рот, качала головой, когда ее мать говорила вместо нее, злилась, когда ее дочь упрямо молчала, раздраженно поднималась, протягивала ко мне руку, рылась в сумке, откидывала прядь волос, скрещивала и распрямляла ноги, протягивала мне конверт, вертела кольцо, теребила сережку, стучала кончиком пальца по губам, подыскивая слова, а я сидела, привязанная к стулу, неспособная пошевелиться, подставив уши под этот шквал слов.

Вдруг внизу, справа, на стене из экранов, я заметила знакомый силуэт. Я знала, кто это, чувствовала, что вот-вот вспомню, но поскольку руки были связаны сзади и привязаны к спинке стула, я не могла указать на него пальцем. Вероятно, это была женщина: на экранах я мужчин не видела, хотя, возможно, они там и были, на заднем плане. Но когда я попыталась внимательнее ее разглядеть, вернее, когда попыталась мысленно заставить ее поднять голову, то обнаружила, что носа у нее нет, что ее веки склеены, а губы плотно сжаты вокруг языка, перевязанного как кусок фаршированного рулета.

И у нее было мое лицо.

Я вздрогнула и проснулась вся в поту. Я спала голой, и когда откинула одеяло, холод схватил меня за плечи, поднял соски и покрыл все тело мурашками.

Было без четверти семь. Я знала, что больше не засну. Я заглянула под подушку и увидела футболку, которую он оставил, уходя, и надела ее. От его запаха живот скрутили судороги, и что-то теплое потекло по бедрам.

О, браво…

У меня остались только два тампона и три прокладки. Конечно, если что-то идет не так, то уж во всем. Придется искать магазин, который работает в воскресенье утром. Где тут дежурная аптека, я не знаю, а без машины…

Потратив целых шесть минут на размышления о том, какой стратегии придерживаться (тампон + прокладка сразу, или просто прокладка и посмотреть, что это будет — Ниагарский водопад или обычный кран? Или просто тампон, потому что прокладки часто натирают кожу, и это очень отвлекает, а если это будет просто тампон, то мне будет слишком удобно, и я забуду, и он пробудет там очень долго, и тогда плотину на Янцзы прорвет прежде, чем я найду в себе силы выйти на улицу и прочесать квартал в поисках дежурной аптеки) и решив пойти на компромисс (только прокладка + свободные трусы + регулярные проверки), я попыталась сосредоточиться на чем-то более приятном — на кофе, абрикосовом варенье на кусочке пресного хлеба (он каждое утро съедал пять или шесть таких кусков, но когда он ушел, в упаковке еще оставался хлеб, я не могла дать ему испортиться), на забавной статье в каком-то женском журнале, который забыла подруга, когда заходила ко мне в последний раз. Чтобы жизнь медом не казалась, с первым глотком кофе я проглотила две таблетки ибупрофена — ах, моя хорошая, какое несчастье, какая беда быть женщиной.

Как там говорилось в незаконченной песенке Кармы?

Это нормально, что он остановился на этом месте, он ведь мужчина. Он не знает, то есть, наверное, знает, но не чувствует, не помнит, потому и не может написать продолжение, что-нибудь вроде:

Конечно, не всегда все красное или черное, бывают и светлые моменты:

Увы! Это всего лишь моменты.

Зазвонил телефон. Номер 77-го отделения. Я подумала, потом сняла трубку.

— Ты все еще пишешь?

Это был голос Кармы. (Он что — сидит в моей голове?)

— Ну… Я бы не сказала, что я «пишу», — удивленно ответила я по-утреннему хриплым голосом.

— Я тебя разбудил?

Он обращается ко мне на «ты»…

— Нет, я встала полчаса назад.

— Вы успели поспать?

Ага, теперь опять на «вы»…

— Дааа… — протянула я, зевая. — Немного, всего три часа, но поспала.

— Я видел твою работу на форуме, очень впечатляет. Ты потратила на ответы кучу времени…

Вы, ты, вы… он не знает, как ко мне подступиться…

От этих слов все события прошлой ночи опрокинулись на меня как потоп, ноги задрожали, мне пришлось сесть, я не могла ничего произнести, только мычала: «Ммммм… Ммммм…» Это, оказывается, очень удобно, нужно бы поблагодарить его за то, что он показал мне этот прием. И не только этот…

— Надеюсь… надеюсь, я написала не слишком много глупостей.

— Я прочел не все ваши ответы, но в тех двадцати, что прочел, не увидел ни одной глупости, напротив…

Я его почти не слышала, я его почти не слушала, мне очень хотелось высказать все, что поднялось к моему горлу и встало поперек.

— Это… оказалось гораздо сложнее, чем я думала…

Теперь он промычал: «Мммм…»

— Понимаю. Есть очень трудные сообщения. Или странные.

— Они все какие-то… отчаянные. На консультации все иначе.

— Верно. На консультацию приходят те женщины, которые могут прийти. У которых есть машина, или автобус, или кто-то, кто может их подвезти. И которых не мучает страх. Но ведь многие живут у черта на куличках, и если у них есть доступ к форуму, они пишут или просят свою сестру, подругу, родственницу написать вместо них, потому что сами не решаются или никогда прежде не пользовались компьютером или не могут разобраться с сайтом и чувствуют себя тупыми и беспомощными перед штуковиной, которой их дети ловко пользуются с тех пор, как научились сидеть. Наверняка некоторые сообщения написали десятилетние девочки по просьбе мамы или женщины гораздо более старшего возраста. Разумеется, мы видим лишь сообщения тех, у кого есть доступ к компьютеру.

— А что делают те, у кого нет ни доступа, ни возможности сходить к врачу? Звонят на линию экстренной помощи?

— Иногда. Но многие боятся, что их узнают, даже если они назовут вымышленное имя. Некоторые звонят женщинам-ведущим на радио, таким как Брижит Лаэ (кстати, на мой взгляд, из всех ведущих она дает самые лучшие советы), или рассказывают об этом другим женщинам. Подруге, двоюродной сестре, соседке. Которые порой знают не больше, чем они, но пытаются достать информацию. Или дают информацию, которой располагают: достоверную или ложную. Или пробуждают в них чувство вины. Бедная моя девочка, что же ты натворила? Почему же ты раньше мне об этом не рассказала?

Я почувствовала, как во мне поднялся ужас, как сжался живот и ручей крови ударился о стены бездонной пещеры, которая у меня там, внизу. Мне захотелось закричать, и я с трудом произнесла:

— Я не смогла (я привыкла думать, что я — суперженщина, а я всего лишь несчастная девчонка, жалкая балда, неспособная, незнающая, маленькое ничтожество, как нас все время называли преподаватели, когда мы приходили к ним, маленькое ничтожество, ни на что неспособное, которому, возможно, удастся вбить что-нибудь в голову, если у нее хватит ума прогнуться под нами, когда мы залезем к ней туда, или ходить за нами по пятам, потому что это единственное средство продвинуться далеко. Идти по пятам за Великим, за Королем, Мэтром, и позволить ему увести тебя туда, куда он хочет. Возможно, тогда у тебя появится шанс, что он тебя не завалит на свой соломенный тюфяк, а впустит в свою святая святых, и там, в глубине его шкафа, возможно, у тебя появится возможность — в тот момент, когда он откроет дверь и наклонится к своим ботинкам за три тысячи, — храбро искупаться в его свете) ответить на все вопросы.

— Конечно, ты не смогла ответить на все вопросы. Ты же не Господь Бог. И это неважно. Самое главное — ты не считаешь себя Господом Богом. Я видел, что ты сделала, и я потрясен. Ты ответила на все вопросы, на которые мои товарищи и я никак не могли ответить. На все письма, которые пришли после пятисот других таких же писем. Те, на которые всегда лень отвечать, потому что ответа на них нет. Это вопросы женщин, которые ни о чем не спрашивают, но которым просто не с кем поделиться своей тревогой. А ты на них ответила.

— Там были непонятные вопросы…

— Да. На них никто не даст вразумительного ответа. Но ты сделала самое главное! Ты показала им, что ты их прочла, что отнеслась к их сообщению серьезно. Они получили от тебя ответ человеческий, а не автоматический, который бы отправила машина. Ты показала им, что, даже если написанное ими не совсем понятно, есть кто-то, кто готов их выслушать.

Теперь мой ужас превратился в гнев.

— Иногда у меня было ощущение, что они рассказывают сказки. Или что-то не договаривают. Персонаж из телесериала, врач-мизантроп…

— Хаус…

— Да, Хаус. В нескольких сериях, которые я видела, он только и делал что говорил «Все лгут», и это жутко меня бесило. Теперь я начинаю думать, что он прав!

— Мне понятны твои чувства, но я думаю, что он — вернее, сценаристы — имели в виду не «все лгут, чтобы одурачить врачей», а «все лгут, потому что не все легко сказать». Все лгут, чтобы что-то защитить. Чтобы защитить себя от чего-то.

— Все?

Зачем я задала этот вопрос?

— Конечно. Это не обязательно ужасная, опасная тайна, ведь иногда обыкновенный стыд мешает нам выйти на люди. Часто секреты разочаровывают тех, кому становятся известны, настолько они заурядны, настолько типичны. Но для людей, которые их хранят, это тяжкое бремя. Страх раскрыть секрет настолько велик, что они извращают реальность, чтобы не привлекать внимания. Чтобы скрыть правду, они рассказывают разные истории. Они не знают, что история, которую они рассказывают, не только хорошо скрывает правду, но и четко обрисовывает ее контуры.

Из его слов я не поняла ничего. Я знала, что в них есть смысл, только никак не могла его разглядеть. Как у людей, у которых из-за удара в лоб повредился обонятельный нерв, — и теперь земляника пахнет просто водой. Они помнят, что у нее был аромат, но теперь его нет, и они с нетерпением ждут, когда он вернется, им не терпится съесть землянику, но вот появляется вкус воды, а ее текстура губки…

— А ты, — сказал Карма, — ты это чувствуешь.

— Чувствую что?

— Контуры их истории. Силуэт, который вырисовывается. Каждый раз, отвечая, ты говоришь им, что видишь, что чувствуешь их рассказ. Когда они прочтут твои сообщения, у них по-прежнему не будет ответа на их вопрос, зато появится ощущение, что для тебя они существуют.

— Я ответила, — сказала я, готовая расплакаться (я чувствовала, как во мне родилось ощущение беспомощности, которое охватило меня перед лицом этого потока жалоб и несчастий, всех этих сообщений, сетований, вагона, груженного жалобами, как будто я стояла позади грузовика с гравием, и вдруг кузов начал опускаться, гравий посыпался на меня, и я оказалась закопанной, погребенной, раздавленной. Как я могла ответить на все эти сообщения и не потонуть, не испугаться, не поддаться отвращению, отторжению, иронии, сарказму, желанию все бросить или обругать их, встряхнуть и крикнуть им что есть силы, заглавными буквами, до какой степени я считаю их слабыми, трусливыми, вялыми и глупыми, глупыми, глупыми, настолько глупыми, что они напоминают мне мою собственную глупость. Но я не хотела сдаваться, не хотела, позволить себя провести, не хотела, чтобы меня все это поглотило, это как перед начальниками — ты всегда можешь меня раздавить, если хочешь, только у тебя не получится, я выживу, я не буду торопиться, буду двигаться вперед миллиметр за миллиметром и вырасту и выберусь из этой дыры из этого шкафа, в котором ты хочешь меня запереть, и пойду к свету, который мне нравится, а не к тому, которым ты светишь мне в лицо, чтобы заставить меня повиноваться, утверждая, что этот свет единственный. Я пойду к свету, который хочу найти, сантиметр за сантиметром, к концу туннеля, который вырыла сама, одна, а ты не видел и не знал, начиная со вчерашнего дня я больше не одна: они были там, со мной, под гравием, и когда я расчистила его, чтобы увидеть свет, то сделала это и для них). Я ответила, как смогла.

— Не просто «как смогла», ты ответила лучше, чем это сделал бы я.

— Почему? — сказала я, желая его задеть. — Потому что я женщина?

— Нет, потому что ты менее закомплексованная. Более гибкая, лучше приспосабливаешься. Более открытая.

— Но вы говорили, что я форматированная.

— Да. Потому ты и гибкая, что тебя форматировали. Да, ты приспособилась к тому, что от тебя требовали, ты вписалась в форму. Но ты там не затвердела. Ты способна приспособиться и к чему-то другому, даже если твое тело и противится. Ты демонстрировала это постоянно с тех пор, как появилась здесь. Ты борешься с желанием лечить женщин, но ты их слушаешь. Приняв позу врача, ты размахиваешь внушенными тебе догмами, как оружием, потому что они тебя защищают. Но сегодня ночью, оставшись один на один с этими сообщениями, ты оборонялась гораздо меньше, чем в первые дни. Ты не была высокомерна, ты их не презирала, не подсмеивалась над ними, не относилась к ним свысока, когда они говорили непонятные вещи. Тебе уже не так страшно. Ты знаешь, на сколько писем ты ответила?

— Нет.

— Восемьдесят пять.

Проклятие, неудивительно, что я ни жива ни мертва…

— Вы сейчас в больнице?

— Да.

— У вас дежурство?

— Мммм… И да, и нет. По воскресеньям я иногда прихожу в семьдесят седьмое отделение. Если вдруг какой-нибудь женщине вздумается сюда приехать, дверь будет открыта. И я могу побыть некоторое время с Катрин и Жерменой в маленьком отделении. У медсестры, которая ими занимается, очень много работы. А что?

Что с тобой? Зачем ты у него об этом спросила? Ты же туда не поедешь? Ты с ума сошла. И потом, у тебя ведь нет машины, забыла?

— Ничего, просто хотела узнать.

Снова последовало долгое молчание.

— В любом случае, спасибо за ваши ответы. Спасибо за женщин.

Я сделала это не для женщин.

Скарабей

Я сделала это для себя, только не знаю почему. Накануне вечером, когда он перезвонил через два часа и сказал, что готов меня заменить, я все еще отвечала на вопросы посетителей форума. Дописав ответ и вернувшись к списку вопросов, я увидела, что он уже ответил на другие сообщения, и я прочитала сообщения и его ответы, чтобы посмотреть. Чтобы знать.

Каждый раз, читая вопрос, я мысленно готовила ответ, и иногда наши ответы совпадали. А иногда он отвечал так, как мне бы и в голову не пришло ответить. И даже если он писал примерно то же самое, что написала бы и я, он что-нибудь добавлял: бонус, пару слов, три слова, — и его ответ приобретал дополнительное измерение. Я была в ярости. Я видела, что мои ответы полные, точные, научно обоснованные, но зачастую слишком тяжелые и, возможно, бесполезные, в то время как его ответы были легкими, занятными и светлыми. И добрыми. И я понимала почему: в отличие от меня, он не тратил время на то, чтобы внимательно изучить все, что говорила женщина, все детали, с помощью которых она описывала свое состояние (и которые были всего лишь предлогом). Он сразу переходил к самому главному, к тому, в чем заключалась проблема, к тому, что на самом деле ее беспокоило: мне больно, мне страшно, я не понимаю, что со мной. Именно на это он и отвечал. Не спеша. Без высокомерия, не строя из себя всезнайку или Господа Бога, а со спокойной уверенностью человека, который опирается на то, что ему рассказывали женщины, на то, что он видел, осматривая их тела, выслушивая их жалобы, слушая их истории. Когда он им отвечал — когда он им отвечает, — кажется, что все женщины, которые с ним говорили, стоят здесь, образовав круг за его спиной, вместе с ним читают вопрос и нашептывают ему ответ.

Этот тип меня волнует.

Нет, не так.

Не хочу сказать, что он будоражит меня как женщину, бросает в эти состояния, которые случаются у меня с тех пор, как я, молоденькая студентка медицины, открыла для себя фейерверки, землетрясения, цунами удовольствия и умоляла Пьеро подбросить меня до небес, повторить то, что он так хорошо умел со мной делать — где он этому научился? Ни в те состояния, которые случались у меня еще несколько недель назад, когда я со всей полнотой ощущала себя женщиной, абсолютной властительницей своей жизни, своей судьбы и своих желаний. Я запрыгивала на Жоэля каждый раз, когда хотела его, потому что его мне никогда не приходилось уговаривать, он любил это так же, как я, мы любили это… мы — и почему только он ушел, ПРОКЛЯТИЕ?!

Итак, нет, Карма меня в такие состояния не вводил.

И дело не в том, что он был несъедобным, просто в этом смысле он меня не возбуждал. Я не могла представить себя в его постели, хотя постепенно начала представлять, как он укладывает в нее многих других (или это они его укладывают). Это не так. То, что (мне больно в этом признаться, но никто мне ничего не скажет, так что…) возникло между нами за эти несколько дней — субстанция совсем иного рода.

Он заставляет меня чувствовать и думать одновременно.

Когда он на меня смотрит, когда говорит, то это совсем не так, как с Пьеро или с ним, я очень хорошо чувствую, как гиперчувствительный придаток разбухает в центре каскада волн, но не между моих бедер, — в моем мозгу. Этот тип возбуждает мой мозг.

И мне это нравится.

Это очень похоже на то, что я чувствовала, когда ходила заниматься с Энцо.

Папочке это не очень нравилось. Его маленькая девочка (хотя мне было пятнадцать лет) проводила все субботние вечера у типа, который, безусловно, был ее лучшим другом, но который был в три раза старше (я помню, что я тогда сделала подсчет, и он показался мне чертовски старым). Ему это не нравилось. Хотя сам Энцо ему нравился. Он не боялся, что Энцо сделает мне больно, он ему полностью доверял, он знал, что Энцо и мухи не обидит, он боялся, что я сделаю больно себе, если попытаюсь помериться с ним силами и упаду. Или получу удар не в то место. Да, я получала довольно много затрещин, но Энцо никогда не делал мне больно. И потом, я защищалась.

— Хочешь, чтобы я тебя тренировал? — спросил Энцо в первый раз. — Зачем?

Он стоял на пороге своей двери и вытаращил глаза, увидев меня, промокшую под дождем, после того как я прошла пешком через весь город, чтобы услышать этот вопрос.

— Что значит «зачем»? Мне надоело смотреть, как к моим подругам пристают. Вот зачем.

Он впустил меня, забрал у меня плащ и повесил его на вешалку:

— Твой отец знает, что ты здесь?

— Ну да, — ответила я, пожав плечами, — это он дал мне ваш адрес, и я ему сказала, что схожу к вам.

— И он не был против?

— Нет. Он знает, что, если я что-то решила, возражать бесполезно.

— Понимаю. (Помню, как он улыбнулся глазами.) А к тебе пристают?

— Нет, и не пытаются!

(Помню, как он улыбнулся.)

— Да, твой отец говорил мне, что маленькая ты наводила ужас на всю школу.

(Помню, как я закричала.)

— Неправда! Если я и била мальчишек, то только за дело!

— Да. Так думаешь ты, но ты не знаешь, что думал мальчик, которого ты ударила…

— Я умею отличать хорошее от плохого!

(Помню, как он рассмеялся.)

— Если у тебя есть метод, запроси патент, и твое будущее будет обеспечено!

(Помню, как он почесал затылок, размышляя.)

— Я не прошу вас заниматься этим бесплатно. Я заплачу!

— Дело не в этом. Почему ты хочешь, чтобы я давал тебе частные уроки? Ты можешь ходить в секцию, как все остальные. Кроме того, заниматься в группе гораздо эффективнее.

— Нет. Я не хочу, чтобы об этом кто-нибудь знал.

— Почему?

— Потому что тогда пропадет эффект неожиданности.

(Помню, как он покачал головой.)

— Понимаю. Но на это потребуется время.

— Сколько?

— Столько, сколько нужно, Скарабей. Я не стану с тобой заниматься, если не буду уверен, что намерения у тебя самые серьезные.

— Как я могу это доказать?

— Приходи два раза в неделю: вечером в будни и в субботу после обеда.

— Хорошо.

— В течение всего года. Даже во время каникул.

— Я все равно никуда не уезжаю, мне это осточертело.

— Чем ты занимаешься на каникулах?

— Учусь.

— Кем ты хочешь стать?

— Врачом.

— Понимаю.

Помню, я подумала: меня бесит, что он все время говорит «понимаю», не знаю, что он там понимает, но я понимаю, что с ним придется работать до седьмого пота, он с меня три шкуры сдерет, и мне это не нравится, не нравится, не нравится.

Он помолчал, заметил, что я топчусь на месте, и сказал:

— Пойдем, я дам тебе первый урок.

Из крошечной прихожей мы прошли в длинный коридор, из коридора в кабинет, а из кабинета в огромный зал, где, как он объяснил мне позже, находилась мастерская стекольных ремесленников, которые жили в соседнем доме. В зале стоял бильярдный стол, в глубине находились камин и кресла, а между ними коврик для тренировок.

Он снял вьетнамки, я сняла ботинки и носки и хотела раздеться, но он меня остановил:

— Что ты делаешь?

Я взмахнула сумкой, которую притащила с собой:

— Я не стану заниматься в этом наряде!

— Что это?

— Кимоно, которое я купила сегодня утром. Такое же, как у парней, которые тренируются в секции.

— Ты необыкновенно самоуверенная!

— Да! (Помню, я тогда подумала: я так воспитана.)

— Понимаю. Убери свое снаряжение, в первый раз оно тебе не понадобится.

— Разве? Вы что, собираетесь дать мне урок теории? Не стоит. Я прочитала ваши три книги.

— Серьезно?

Я достала их из сумки и показала ему.

(Помню, я была очень горда собой.)

— Дай-ка взглянуть… — Он с нежностью взял их в руки. — Я думал, их больше не найти…

— Нужно уметь искать, вот и все.

(Помню, он посмотрел на меня, как будто я маленький ребенок, как будто мне не пятнадцать лет. Как будто он не видел, как я росла, начиная с трех лет. Как будто он видит меня впервые.)

— Можно я их у тебя заберу?

Я вытаращила глаза:

— Э… да. Конечно. Я знаю их наизусть. Если вам это доставит удовольствие…

— Конечно, это доставит мне удовольствие. Я не держал их в руках с тех пор, как они были изданы…

— Правда? Как такое возможно?

— Свои экземпляры я раздал, и мне их не вернули, издатель разорился, я переехал. Короче…

Он положил книги на низкий столик, между креслами и камином, и показал, чтобы я встала на ковер. Подходя к центру, я увидела на кремовом коврике белый холмик и белые дорожки.

— Нельзя его оставлять вот так.

Я пригляделась внимательнее и увидела, что это огромная головоломка, пазл. Были собраны лишь края и отдельные участки. Холмик за пределами пазла — это была кучка еще неиспользованных элементов.

— Сколько их здесь?

— Двенадцать тысяч пятьсот. Если их собрать, получится коврик размером два с половиной метра на четыре.

Я подошла к холмику:

— Где коробка?

— Коробка?

— Чтобы убрать кусочки.

— Но мы их не убираем. Коврик еще не закончен.

— Что?

(Помню, как он сел с краю пазла. Взял один кусочек и внимательно посмотрел на него, как будто внутри этого элемента была заключена вся картинка.)

— На это уйдут месяцы.

— На то, чтобы стать врачом, уйдут годы… Нужно быть терпеливым…

— Медицина — это мое призвание! А вы… я хочу, чтобы вы меня научили…

Он поднял на меня глаза, и его взгляд сразу заставил меня замолчать.

Я молча села с другой стороны пазла. Он тоже молчал, но продолжал брать кусочки один за другим и складывать их в маленькую кучку, и я не понимала, почему он кладет один кусочек сюда, другой туда, с моего места все кусочки казались мне белыми, возможно, с едва заметными голубыми завитками в некоторых местах. Через некоторое время я поднялась, обошла вокруг края пазла, наклонилась над кучкой кусочков, набрала полные ладони, вернулась и положила их с другой стороны.

(Думаю, он улыбнулся.)

— Исключив из своего словаря глагол «хотеть», начинаешь смотреть на мир другими глазами…

Черт, Энцо! Как ты мог умереть так рано, прежде чем я успела…

— …и глагол «мочь», Скарабей.

Лабиринт

Менее запыхавшаяся, чем ожидала, я прикрепила велотакси к свободному месту на улице Мэзон-Вьей. Подходя к роддому, я почувствовала, что моя последняя прокладка пропиталась насквозь, и я скрестила пальцы, умоляя Бога, дьявола и великое космическое равновесие сделать так, чтобы в выдвижных ящиках на половине для осмотра лежали прокладки.

Дверь была открыта, как Карма и говорил. Кабинет был тоже не заперт, и я убедилась, что Жермена не ждет меня, сидя на стуле, склонив голову и засунув руки в карманы халата. Из кабинета консультанта доносились голоса. В воскресенье?

В одном из выдвижных ящиков я нашла и прокладки, и тампоны. Я быстро подсчитала, сколько мне их понадобится, чтобы дотянуть до утра следующего дня, и поспешила в туалет.

Выйдя из туалета, я увидела Карму, который сидел за стойкой Алины и смотрел на экран компьютера. Он повернулся ко мне, и его лицо озарилось.

— Ах! Это вы! (Опять он на «вы»!) Я думал, еще одна пациентка. — Он нахмурился. — У вас опять мигрень?

— Нет, нет, вовсе нет.

Я не стала ему говорить, зачем пришла. По правде говоря, я сама этого толком не знала. Я могла бы поискать прокладки и тампоны в другом месте, не так далеко от дома. Но мне на ум не пришло ничего другого, кроме как приехать сюда. Я то и дело упиралась в то, что моя машина стоит напротив роддома, что по воскресеньям нужный мне автобус не ходит, что я слишком устала, чтобы идти сюда пешком, что у меня не было никакого желания звонить кому бы то ни было и просить меня подвезти (да и кому звонить? Уж точно не ему… Доминик? Она слишком занята своей Жюльеттой и планированием ребенка, и если уж на то пошло, то сегодня они наверняка сидят на воскресном обеде у родителей одной из них…). А потом настал момент, когда к решению проблемы я «подошла творчески»: девочка моя, ты же умеешь крутить педали, да, ты очень давно не садилась в седло, так же давно, как на татами[43](оглядываясь назад, я понимаю, как же глупо, что эти проклятые занятия медициной занимали все мое время, единственная физическая нагрузка, которая у меня началась после лекций первого курса, — это секс. Я уверена, что, даже если я полгода не буду целоваться, если допустить, что есть еще кто-то интересный, с кем я могла бы целоваться в этой проклятой жизни, я бы не разучилась — один в другом, один на другом, один как другой, такое не забывается. Итак, я запрыгнула на последнее велотакси, которое еще стояло возле моего дома, и вот я, как идиотка, торчу здесь, облокотившись о стойку).

Я посмотрела на него, он улыбнулся мне доброй отеческой улыбкой, которая меня ужасно бесила, и я едва разборчиво произнесла:

— Вы что, до сих пор отвечаете на письма с форума?

Он опустил глаза на экран и сказал:

— Нет. Мне это немного надоело. Пока вопросы накапливаются, я решил заняться другими делами. У тебя есть пять минут?

(Мне нравится, когда он переходит с «вы» на «ты», это значит, что он расслабляется, что его оборона не так уж крепка, и это меня тоже расслабляет.)

— Да. Я свободна как птица.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Я увидела, что он поколебался, но теперь я была уверена — думаю, я начинаю тебя потихоньку понимать, — что он не спросит, что я делаю в этих стенах.

— Можно, я попрошу тебя кое-что прочесть?

— Конечно.

Он открыл файл, распечатал и протянул его мне.

Аудирование Случаи из практики записал Ф.К

Антуанетта Е., 45 лет, гормональная спираль и сухость влагалища, просит назначить ей лечение для снижения симптомов менопаузы; вакцинацию против ВПЧ ее дочери и анализ на рак простаты ее 55-летнему мужу. Кардиологическую проверку ему уже делали, она его заставила, но это обследование он проходить отказывается, хотя она и не понимает почему: «Нам, женщинам, то и дело засовывают во влагалище какие-то инструменты, по два раза в год после того, как мы становимся подростками, так что уж раз в пять лет можно потерпеть, чтобы тебе засунули в задницу палец, ради моего спокойствия, разве нет?»

Брижит М., 43 года, женщина с лишним весом, сдержанная, пришла с пятилетней дочерью, у которой психомоторная задержка. У нее имплантат, который я установил 2,5 года назад. Она пришла, чтобы его поменять, на полгода раньше, как я ей и советовал, учитывая ее вес. Они торопились на автобус, который должен был приехать через полчаса, иначе бы им пришлось ждать до вечера. Я за 10 минут извлек у нее старый имплантат и установил новый под местной анестезией, она очень счастлива. Уходя, ее дочь, которая не сказала ни слова (она всегда приходит с матерью и всегда молчит), протянула ко мне ручки и влажно поцеловала в губы.

Ясмина Р., 30 лет. Пришла, чтобы извлечь имплантат и установить новый. Она говорит не очень бегло, с сильным магрибским акцентом. Она застенчивая и улыбчивая, очень боится боли. Ей я извлек / установил имплантат еще быстрее, чем предыдущей пациентке, совершенно безболезненно. Когда я наклеивал маленький лейкопластырь и накладывал повязку поверх крошечного надреза, она робко спросила: «Скажи доктор, можно тебя спросить?» У ее 17-летней дочери невероятно болезненные месячные, и она спросила, что делать. Я прописал ей противовоспалительные, а если они не помогут, велел прийти вместе с дочерью и, чтобы она ее успокоила, подчеркнул: мне не нужно будет ее осматривать, но если она захочет прийти, добро пожаловать. Уходя, она сказала: «Спасибо, доктор, ты хороший». Пациенты-иммигранты часто мне так говорят. Я хороший. Что это у них значит, «хороший»?

Мать пришла с 12-летней дочерью. Девочка внимательно слушала, как я объяснял ее матери, как правильно принимать таблетки, чтобы не забеременеть.

Джина П., 19 лет. Мать отправила ее ко мне на мазок, «потому что ее парень ей, возможно, изменил».

Она боится СПИДа, болезней и т. д. Короче.

Я объяснил ей, что по мазку не смогу узнать, изменил ей парень или нет.

Она спросила почему. Я сказал: «Потому что мазок этого не покажет».

«Но если у меня ничего нет, значит, он ничего не подцепил, правильно?»

«Не обязательно».

«Он может подцепить какую-нибудь болячку и не передать ее мне?»

«Конечно, но прежде всего… У него могут быть другие партнерши, от которых он ничем не заразился…»

Она разрыдалась.

Не выношу, когда приходится раскрывать им правду жизни. И потом, по какому праву я ей это сказал?

Тереза Е., 18 лет. Шесть недель назад родила. Разрывы +++. До сих пор кровь. Больше никогда в жизни не хочет иметь половые контакты. Ожидая, пока она передумает, я установил ей имплантат (по ее просьбе, но она боится) и сказал, что это не больно. Несмотря на анестезию, уговоры и все предосторожности, я все равно причинил ей боль.

Первый раз.

«Мне 15 лет, мне сказали, что нужно первый раз провериться, чтобы посмотреть, все ли у меня в порядке».

«Это действительно первый раз, когда я не чувствую, как врач устанавливает мне эту штуковину (зеркало)».

«Я пришла за таблетками. Мы с моим другом хотим заниматься любовью, и он хотел начать с презервативов, но я предпочла прийти к вам, я сказала ему, что без таблеток не буду чувствовать себя в безопасности, но на самом деле я пришла еще и для того, чтобы задать вам вопрос: первый раз — это больно?»

«Простите ее, она стесняется, она у гинеколога первый раз. Обычно она их не носит, потому что говорит, что они ей мешают, но тут я настоял, чтобы она купила себе один, мне показалось, что это будет неправильно, если она разденется и на ней не будет бюстгальтера. Ах, вы не собираетесь ее осматривать? Значит, она зря устроила мне этот спектакль!»

«Вы почти не задаете неприличных вопросов. Это первый раз, когда из меня не пытаются вытянуть всю подноготную. В последний раз ваш коллега то и дело спрашивал, сколько у меня было партнеров, и когда я сказала, что один, он мне не поверил, продолжал настаивать: „Вы уверены? Вы точно знаете?“ Я едва не спросила у него, не проходил ли он во время учебы стажировку в ГЕСТАПО, но не решилась».

«Я бы никогда не поверила, что однажды это скажу, но это первый раз, когда я рада, что у меня гинеколог-мужчина, а не женщина».

«У меня месячные никогда не шли как положено, и вот в прошлом ноябре они закончились 12-го числа, и с тех пор больше не начинались, со мной такое в первый раз, я очень волнуюсь».

Анита М., 28 лет. Кровотечения на фоне ВКС. Пятеро детей (за восемь лет). После эндоскопии брюшной полости в связи с острым сальпингитом ее гинеколог (она ходила к нему в клинику Сент-Анж, но он принимает и в акушерской клинике, ведет бесплатные и частные консультации) сказал ей, что она бесплодна, что предохраняться бессмысленно. Он с высокомерным видом заявил ей, что ее трубы и матка больше ни на что не способны и что виноваты в этом они, она и ее муж, потому что изменяли друг другу направо и налево и подхватили эту гадость. Он добавил, что делать детей одного за другим в наши дни очень глупо, и для таких, как она, бесплодие — услуга, которую ей оказывает жизнь. Ей и обществу. Она ушла от врача без противозачаточных средств, в трауре по своей фертильности и оскорбленная обвинениями этого идиота. Мужу она не изменяла (да и как это сделать, с пятью малолетними детьми? В лифте высотного дома — она живет на 13-м этаже, — со служащим, доставляющим товары на дом?) и не верила, что у мужа есть любовница. Через полгода она снова забеременела и пришла сюда. Разумеется, угодить в лапы этого коллеги ей не хотелось. Она попросила клинику переслать ее карту мне, и они передали мне ее без пометок практикующего врача, но со всеми анализами. Этому придурку было бы лучше промолчать и посмотреть на результаты мазка: сальпингит Аниты возник из-за Strepto B, а не из-за инфекции, передающейся половым путем, так что ни она, ни ее муж тут были ни при чем. Поскольку ее сальпингит, естественно, полностью вылечился, сразу после ДПБ я установил ей спираль — то, что прежний гинеколог делать отказывался. Ее муж, который пришел вместе с ней и в присутствии которого я открыто сказал, что думаю по этому поводу, набил гинекологу морду. Поскольку последний был не совсем дурак, а к тому же, видимо, обладал связями, то направил дело в суд. Я свидетельствовал в пользу мужа и сказал адвокату, что готов выступить в качестве свидетеля, что на его месте я бы сделал то же самое. (Секретарь Коллегии позвонил мне и стал настоятельно отговаривать идти в трибунал, я ему ответил, что если он хочет меня убедить, то ему необходимо передать мне свою просьбу в письменной форме — иными словами, он может отправляться ко всем чертям, потому что, поскольку он не только секретарь департаментской Коллегии, но также друг истца, он, очевидно, не станет действовать себе во вред. Он очень глуп, но, к несчастью, не до такой степени…). Сегодня Анита пришла потому, что у нее заболел живот, и она испугалась, что это снова сальпингит. Я ее успокоил: это болит внутренняя стенка, после пяти следующих друг за другом беременностей она имеет право на грыжу. Я спросил, по-прежнему ли она хочет перевязать трубы, но она ответила, что в данный момент предпочитает спираль. Спираль у нее уже девять месяцев, она к ней привыкла, чувствует себя намного лучше, и если бы не предстоящий процесс, который отравляет ей жизнь, они с мужем чувствовали бы себя гораздо спокойнее. Ведь теперь они знают, что она не рискует в любой момент забеременеть, а также что она не бесплодна.

Вероника Е. Бросила пить таблетки в июле. Задержка 6 недель. Пришла со своим парнем. Застенчивая, но радуется тому, что беременна. Сказала: «Вы не считаете, что я слишком молода?» (Ей девятнадцать.) Я ответил: «А вы как считаете?» Она: «Я очень счастлива, мы очень счастливы (ее приятель кивнул), но все вокруг твердят, что это безумие». Я: «Это ваша жизнь, а не их». Она: «Вы знаете других женщин, таких же молодых, как я, которые родили детей и у которых все хорошо?» Я (вздыхая и смеясь): «Я знал одну такую женщину. Она родила дочь в таком же возрасте, что и вы». Она: «А сколько ей сейчас лет?» Я: «Вдвое больше, чем ее дочери». Они рассмеялись.

Катрин С. Пришла установить спираль, две недели назад — медикаментозный аборт. Очень меланхолична, безразлична ко всему. Она почти не почувствовала, как я установил ей спираль (или просто не показала виду), а она ведь нерожавшая. На протяжении всей консультации отвечала односложными фразами. Если бы ей не было меньше тридцати, можно было бы подумать, что у нее болезнь Паркинсона. Позже я решил, что это связано с резким упадком сил после ДПБ при обстоятельствах, о которых она не захотела со мной говорить, но которые, судя по всему, были очень-очень непростыми. Когда она уже стояла на пороге и собиралась выйти, я, чтобы ее развеселить, сказал (и сразу же пожалел об этом, потому что куда я лезу?), что сексом можно заниматься уже в первый вечер после установки спирали. Вопреки всем моим ожиданиям, она широко улыбнулась, как будто это ее освободило. Как будто…

Претензии.

«Я не знала, что есть такое отделение. Это отвратительно, что вы не рассказываете о своем существовании».

«Почему меня не направили к вам раньше?»

«Почему ваши коллеги не сказали мне, что вы устанавливаете / извлекаете спирали / имплантаты и что можно самой выбирать метод контрацепции?»

«Почему ни один из врачей, к которым я ходила раньше, ни разу мне не объяснил, как работает мое тело?»

«Почему некоторые врачи всем своим видом показывают, что наши вопросы их раздражают? Разве это не их работа — отвечать на наши вопросы и успокаивать нас? И чему их только учили?»

«Почему все врачи, которых я просила перевязать мне трубы, до вас обращались со мной как с психопаткой или полнейшей идиоткой? Я НЕ ХОЧУ детей. И я не понимаю их нелепую логику, которая заключается в следующем: „Ах, но ведь исправить это будет уже нельзя, подумайте как следует, может быть, позже вы об этом пожалеете“. Что за чушь? Когда делаешь ребенка, это тоже уже нельзя исправить, разве нет? И кто решил, что отказаться иметь детей — это более серьезно или более непоправимо, чем родить одного, троих или восьмерых? О чем они только думают? Все они одинаковые — и бабы, и мужики. Женщины-гинекологи, когда им говоришь, что не хочешь иметь детей, реагируют так, как будто ты им самим вырываешь яичники. Почему бы им не заняться своими делами, а не совать нос в мою жизнь?»

(Она была очень-очень зла.)

Сандрин Т., 21 год. Она сразу заявила, что еще недавно была бездомной (замолчала, чтобы посмотреть на мою реакцию, и, когда я сказал: «Понимаю», она улыбнулась так, как будто хотела сказать: «Нет, вы не понимаете, но, по крайней мере, не воротите от меня нос, как от прокаженной»), что ушла с улицы всего несколько месяцев назад. У нее имплантат, и она пришла потому, что время от времени у нее начинаются месячные, не слишком часто, но, когда приходят, длятся по три недели.

— Это, — объяснила она, — настоящая каторга, если учесть то, что я бомж. Вернее, была бомжем. Но я все же хотела бы оставить имплантат: во-первых, это мне дешевле обходится, а во-вторых, не нужно тратить время и стоять в очереди в аптеке, а что касается таблеток, я боюсь, что буду забывать их принимать. Забеременеть я бы не хотела. У меня было слишком много несчастных случаев. На улице, на дороге, в сексе. Имплантат у меня уже полтора года. Я тогда была в доме для беспризорников и упорно ходила за одним врачом, который туда приходил и даже не смотрел на нас, он отправил меня к одному из своих коллег, который установил мне имплантат без анестезии, сказав: «Вы к боли привыкли». Каждый раз, когда я потом к нему приходила, когда у меня были слишком обильные кровотечения, секретарь смотрела на меня с пренебрежением и говорила: «Готова биться об заклад, у вас даже нет талона на бесплатную медицинскую помощь». Короче, вы понимаете, все они — «милейшие» люди. Итак, с меня было довольно. Это из-за них у меня были все эти аборты. (Она замолчала, ожидая, что я спрошу «Сколько?», но я ничего не спросил.) Я обязана сказать, сколько их было?

— Конечно нет. Это ваша жизнь. Говорите мне только то, что хотите сказать.

Я дал ей огромный запас ибупрофена, сказав, что, если это не поможет, ей придется прийти еще раз, я установлю ей гормональную спираль, чтобы у нее не было кровотечений. Она: «Это, наверное, безумно дорого?» Я: «Лабораторные образцы создаются не для собак, и если это избавит вас от кровотечений, вы сможете спокойно жить пять или семь лет…» Она: «Не могли бы вы осмотреть мою младшую сестру? Ей четырнадцать, она живет в доме для беспризорных подростков и вынуждена спать с одним из воспитателей, она попросила, чтобы ей тоже установили имплантат, но ей отказали. Тип, который ее насилует, надевает презики, потому что, видимо, не хочет, чтобы она забеременела, но и не хочет, чтобы она спала с кем-то другим. Поэтому он сказал врачу, чтобы ей имплантат не устанавливали». Я сказал, чтобы она приводила сестру в любое время, даже в воскресенье, я, разумеется, установлю ей имплантат. Я также дал ей адрес адвоката, которая занимается подростками и которая три раза в неделю оказывает юридическую помощь; она поможет решить вопрос с этим мерзавцем воспитателем.

Ирина Б., трое детей, 23 года! Пришла с очаровательной пятилетней девочкой с каштановыми волосами, которая осталась спокойно сидеть в зале ожидания. Она родила троих детей за три года, потом ей посоветовали сделать перерыв. Она хотела, чтобы я извлек спираль. Она ходит со спиралью два года, и теперь ей захотелось родить еще ребенка. Я не решился спросить, сколько всего детей она хочет. Она сказала, что в ближайшие месяцы будет пить таблетки, но она уже один раз с ними беременела, хотя принимала правильно, поэтому я ей сказал, что, если она будет принимать их без перерывов, риск нежелательной беременности будет ничтожно мал. Она вытаращила глаза: «Но ведь у меня не будет месячных». Я: «Точно. Это совсем не опасно. Это вас беспокоит?» Она: «Нет! Это хорошо! Я сэкономлю!»

Бернардина Д., 38 лет. Избыточный вес. Из-за имплантата она поправилась с 85 до 108 килограммов. Врач, которого она попросила извлечь имплантат, осмотрел ее руку и не нашел его. Он отправил ее на УЗИ. Тот врач его тоже не нашел. Он отправил ее на МРТ, и (он должен был это знать, поскольку везде написано, что имплантата на МРТ не видно) МРТ его тоже не показала. Отчаявшись, она пришла сюда. Я ее усадил, спросил, куда (по ее воспоминаниям) ей устанавливали имплантат, она сказала «сюда», проведя пальцами по бицепсам. Я ничего не почувствовал, но у самого локтя, правильно направив на кожу свет, заметил белое пятнышко, которое очень напоминало надрез для установки имплантата. И точно, он оказался там, пальцем можно было почувствовать, как он перекатывается. Я спросил, не хочет ли она перейти на другой метод контрацепции, она ответила, что нет, она решила родить еще ребенка. Я спросил, сколько у нее детей. Она ответила: «Семеро, но я всегда хотела иметь восьмерых, и у меня одни девочки, может быть, на этот раз получится мальчик, для разнообразия. Но после этого я перевяжу трубы». Я дал ей адрес хирурга, который не станет ей рассказывать, что она еще молода, что ей нужно подумать, что если вдруг «она потеряет одного ребенка» (как будто детей можно заменить одного другим, как тарелки или садовых гномов). Короче, этот хирург не станет грузить ее чудовищными глупостями, которыми грузят женщин, настаивающих на стерилизации потому, что они больше не хотят детей. Эти глупости еще более невыносимы, чем те, которыми грузят женщин, которые просто не хотят детей.

(На этот раз разозлился я. И успокоюсь не скоро.)

Отбор.

Естественно, все женщины Турмана, которые приходят к врачу за средствами контрацепции, по причине нежелания беременности или после ДПБ, не страдают ожирением, не являются мигрантами, они не изнасилованные, не одинокие и не брошенные, это не чокнутые подростки и не замученные мамаши, ожидающие талона на медицинскую помощь. Но именно таких пациенток мы здесь и принимаем. И если они приходят сюда, то только потому, что больше их нигде не ждут. Попробуйте записаться на прием к городскому гинекологу, подделав магрибский акцент или сказав, что живете в фургоне, — и вы увидите, как вас примут. И этот «отбор» — именно он приводит к тому, что такие женщины консультируются у нас. И если они приходят не из-за изнасилования или лишнего веса, то из-за необъяснимых болей, которые длятся месяцами, кровотечений, которые отравляют им жизнь, из-за страха оказаться беременной или бесплодной… Это вопросы, для решения которых необходимо уделить немного своего времени, выслушать то, что они хотят сказать, чтобы хоть что-то понять. Но «время — деньги», не так ли? Зачем тратить его на всяких зануд, правда?

Честно говоря, французская медицина — медицина классовая. Слишком большое число «профессионалов» донельзя презирают всех пациентов и обращаются с ними как с детьми — тем более если речь идет о женщинах, потому что это женщины.

Анжелика Ф., 19 лет, смена имплантата. Хочет установить себе второй имплантат, она очень довольна, спокойна, она ожила. В первый раз забеременела в 16 лет, затем сделала три (да, ТРИ) аборта в том же году, пока ей не попался врач, предложивший ей спираль или имплантат. Остальные вручали ей бесплатную дозу таблеток на три месяца и были уверены, что делают хорошее дело, не думая о том, сможет ли она прийти на повторный прием: она живет в двадцати пяти километрах отсюда, в глухой деревне, в среду утром у нее школа, по субботам центры закрыты, и она вряд ли попросит свою мать (которая не знает, что дочь живет половой жизнью) отвести ее в больницу, когда у нее заканчиваются таблетки. Разумеется, когда она приходила к врачу и говорила, что забеременела, в первую очередь он начинал ее ругать!

Жюльетта С., 33 года, цыганка, четверо детей. Пришла с патронажной медсестрой-героиней, которая работает только с цыганками и привозит их сюда на своей машине. Жюльетта захотела, чтобы ей извлекли имплантат: «У меня нет месячных, и я от этого поправляюсь». Они поговорили о ВКС, она согласилась попробовать. Она хотела, чтобы я установил ей спираль сегодня («Тогда дело будет сделано, мне не придется приезжать еще раз, мы не все время здесь стоим, через две недели уходим»). Когда я устанавливал спираль, она стеснялась, прятала глаза; она ничего не почувствовала. И не почувствовала, как я извлек имплантат, наверное, я сделал самый маленький надрез в своей жизни. Выходя, пораженная тем, что все прошло быстро и без боли, она сказала: «Спасибо, ты хороший, ты добрый, мсье доктор». Подумав об этом, я решил, что «Ты хороший» означает «Ты не сделал мне больно». Но, боже мой, у врача доброта должна входить в базовую комплектацию, а не быть дополнительной опцией!!!!!

Лиза Д., 21 год, похожа на одну из героинь сериала «Скорая помощь», я сказал ей об этом в первый же раз, как она ко мне пришла. Она очаровательная, у нее круглая упругая грудь, которую она ненавязчиво, но умело выставляет напоказ в пуловере с очень глубоким вырезом и длинными рукавами.

На ней облегающая черная юбка, она сменила прическу, у нее металлическое колье, похожее на подвижную скульптуру, и я боюсь, что ей от него больно, но она говорит, что колье легкое и она его не чувствует.

Она сняла пуловер, на ней очень красивый бюстгальтер, а грудь еще красивее (закрой глаза, ты здесь не для того, чтобы на них глазеть, старина).

Я установил ей имплантат всего за две секунды. «Ну вот, — я вздохнул, — все». «Правда? — Она улыбнулась. — О, как хорошо». Она надела пуловер, я вздохнул.

Она сказала, что с тех пор, как она была у меня в последний раз, она стала смотреть «Скорую помощь» по Интернету, ей очень нравится.

Она рассказала о своей работе (работает в аптеке).

Говоря с ней, я только и делал что вздыхал. Как бы мне хотелось сказать ей, что на таких вот консультациях я отдыхаю, и я бы хотел, чтобы она продолжалась два часа, даже если она будет приходить каждый день, просто чтобы поболтать, но я не стану изливать ей свою душу.

В нашей профессии можно изливать душу тем женщинам, которым больно, чтобы показать, что мы их поддерживаем, и нужно закрывать свое сердце перед теми женщинами, которые доставляют удовольствие нам, чтобы мы их не поглотили.

Если станешь мазохистом, умрешь.

Иногда я заболеваю при мысли о том, что однажды все эти знания и навыки, приобретенные для того, чтобы облегчить жизнь женщин, будут потеряны. От этого мне хочется плакать.

Чтобы это прочесть, я опустилась на один из стульев в коридоре. Когда я подняла глаза, Карма по-прежнему сидел перед экраном, но смотрел на меня. Я поняла, что он следит за моей реакцией. Он смущенно улыбнулся. У меня было столько к нему вопросов, что я не знала, с чего начать, и вдруг первый вопрос вылетел сам собой.

— Зачем вы все это написали? — спросила я. — Я имею в виду, с какой целью?

— Пока не знаю. Для журнала, если мне удастся найти журнал, который захочет это напечатать. — Он вздохнул. — Если нет, я всегда могу выложить это на сайте.

Я задумчиво положила бумаги на колени:

— Чувствуется, вы злитесь.

Он рассмеялся:

— Правда? Серьезно?

Я встала и подошла к стойке регистратуры:

— Я тоже злюсь, когда все это читаю.

Он стал кружиться на стуле, скрестил руки на животе и слегка откинулся назад:

— Хорошо. То, что вы это говорите, для меня большое облегчение. Ярость — это одно из чувств, которое я и хотел передать через эти тексты.

— Да, здесь есть и информация. И потом, многие вещи озадачивают… заставляют задуматься.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, я потратил время не зря.

— Вы много времени потратили на то, чтобы это написать?

— Мммм… Тридцать лет.

Я рассмеялась…

— Можно мне к врачу?

Я повернулась к двери. Карма склонился над стойкой.

— Конечно, мадам, — сказал он.

Он поднял голову и вопросительно посмотрел на меня. Я едва заметно кивнула — да, конечно.

Я повернулась к пациентке.

— Поскольку нас тут двое, у вас даже есть выбор: хотите, чтобы вас приняла женщина или мужчина?

Она робко подошла к нам, слабо улыбнулась, вид у нее был грустный и усталый. Она сказала:

— Мне все равно. Главное, чтобы меня кто-нибудь выслушал. Сегодня воскресенье, и я боялась…

— Здесь по воскресеньям женщины имеют право на двух врачей, — сказала я.

Профессиональная этика

Проводив пациентку, я вернулась в кабинет. Карма достал ноутбук и стал поспешно набирать какой-то текст.

— Вы записываете то, что она нам рассказала?

— Нет. Это слишком… Все истории, который я записываю, переделаны, изменены, перемешаны. Я не могу записать ее историю в неизменном виде, ведь пациентка может прочесть ее и узнать в ней себя. Я записываю воспоминание о пациентке, а поскольку это воспоминание, оно может быть и недостоверным.

— Недостоверным?

— Да. Воссозданным. Нередко наши воспоминания очень далеки от действительности. Ты разве этого не замечала на курсе психоаналитической нейропсихологии?

Разве такое существует?

Я почувствовала, что краснею:

— У меня не было курса психоаналитической нейропси…

— Я пошутил. Такого курса не существует. И потом, французским врачам не нужен курс о бессознательном: они уверены, что у них оно отсутствует… Но что касается воспоминаний, тут я говорю серьезно. Проделай такой опыт: вспомни фильм, который тебе очень нравится, но который ты смотрела очень давно, и выбери сцену, которую помнишь лучше всего. Опиши ее максимально точно, как будто видишь на экране: расположение персонажей, во что они одеты, под каким углом сняты, диалоги и т. д. Затем посмотри фильм. Ты удивишься, как много будет отличий.

Такого, Сэнсэй, со мной не случится. Моя память редко ошибается.

— Как вы объясняете эти отличия?

— Насколько я понимаю, лучше всего мы запоминаем то, что связано с эмоцией. Но поскольку воспоминание хранится с эмоцией… — он улыбнулся, — оно изменяется, «гибнет под эмоцией», чтобы «соединиться с ней и войти в память».

— Это напоминает, — сказала я, неудовлетворенная его фигурой речи, — элемент пазла, который пытаешься втиснуть в слишком узкое пространство и который, стоит его вынуть, принимает свою прежнюю форму…

Он наклонил голову, посмотрел на меня и продолжил печатать.

Я глубоко вздохнула и задала вопрос, который уже долго вертелся у меня на языке:

— Почему вы так злитесь на гинекологов?

— Мммм… Наконец мы дошли до вопроса стоимостью сто тысяч. Так уж и быть: текст, который я дал тебя прочесть, — эмбрион ответа.

— Но они не все такие!

— Конечно не все. Но на тех, кто делает свою работу хорошо, женщины никогда не жалуются. Проблема заключается в тех, кто делает ее плохо. Лично я считаю, что их слишком много. И нельзя молчать потому, что они не все такие. Нельзя замалчивать преступления одних, чтобы пожалеть других. Почему бы не изобличить полицейских, которые злоупотребляют властью, нечистоплотных юристов, коррумпированных политиков. Молчать — значит быть сообщником.

— Но профессиональная этика…

Он ударил ладонью по столу:

— Мне плевать на профессиональную этику! Мои этические обязательства в первую очередь касаются пациентов и лишь потом других врачей. И если мне придется сделать выбор, я предпочту ошибиться с пациенткой, нежели оказаться правым против нее!

Долю секунды он молчал, как вулкан перед извержением. Странно, но я не испугалась, я знала, что этот приступ гнева направлен не на меня, я видела, с каким трудом он сдерживается, я чувствовала, что лучшее, что можно сделать, — это держать руки скрещенными на скрещенных же коленях и смотреть на него спокойно и с некоторым удивлением. Вдруг я сказала, совсем без иронии:

— Мммм… Понимаю.

Он долго на меня смотрел, затем опустил плечи, покраснел и улыбнулся так, как будто его только что поймали с поличным, покачал головой и пробормотал:

— Прости. Я не хотел выходить из себя.

— Знаю…

— Видишь ли, — сказал он, протирая глаза, — с тех пор как я начал заниматься медициной, я руководствовался одной фразой, которая служила мне лейтмотивом и… — он посмотрел на потолок, как будто пытаясь найти там воспоминание, — почти девизом, мне и некоторым моим друзьям. Это была фраза Брехта, которую мы несколько видоизменили, чтобы она точно соответствовала нашим ощущениям: Тот, кто не ищет правды, — или трус, или идиот.

Меня вдруг стала колотить дрожь, я затряслась вся с головы до ног. Я продолжила:

— Но тот, кто молчит сознательно, — преступник.

Удивленный тем, что я завершила фразу, а также, наверное, почувствовав в моем голосе дрожь, он наклонился ко мне и положил ладонь мне на руку:

— Ты ее уже слышала?

Мне было трудно говорить, во рту вдруг резко пересохло.

— Эту фразу все время повторял мой отец.

— Твой отец. Как его зовут?

— Джон Этвуд. Вы его знаете?

— Нет. Ты сказала «повторял». Он умер?

— Нет. Насколько мне известно, он еще жив. Но я с ним больше не вижусь.

— С каких пор?

— Со дня рождения, когда мне исполнилось двадцать пять. Он собрал чемоданы и бросил меня, уехав в Канаду.

— Он тебя бросил? В двадцать пять лет не бросают.

— Когда человек внезапно исчезает, значит, он тебя бросил!

— Он уехал… ничего не объяснив?

Я с трудом сглотнула, мне становилось все хуже и хуже.

— Он позвонил через несколько дней, хотел объяснить, почему уехал, но я не стала его слушать.

Я бросила на него взгляд номер 12: если ты скажешь «Мммм…» или «Понимаю», я тебя убью, — но он положил руку на стол и покачал головой, как будто никак не мог понять:

— А сегодня? Ты не хотела бы выслушать его объяснения?

— Что бы это изменило?

— Не знаю. Единственный способ это узнать…

— Это спросить его самого, да, я знаю эту песню. Но мне это неинтересно. И я не хочу об этом говорить.

Я встала, подошла к шкафу, расстегнула халат, обернулась, увидела, что он раскрыл рот, и рявкнула:

— Что?!!

— Вижу, ты хочешь домой…

— Да, я жутко устала, и потом… Мне плохо. — Зачем я это сказала? — У меня болит живот, у меня ме…

Он покачал головой:

— Это твои дела.

Зажав в руке халат, я быстро подумала и спросила:

— А вы чем собираетесь заняться?

— Как и каждое воскресенье: после полудня пойду в маленькое отделение. — Он посмотрел на часы: — Мне пора, Аиша уйдет через пять минут.

— Я с вами, — сказала я, снова застегивая халат.

— Что? Ты уверена?

— Эй! Не надо обращаться со мной как с ребенком! Я все еще интерн в этом отделении, разве нет?

— Да, конечно.

— Хорошо. Итак, я знаю, что делать. Идите туда, ведь Аише нужно уходить. Я тут приберусь и присоединюсь к вам через пятнадцать минут.

— Как вам будет угодно… — сказал он, поклонившись. И, не глядя на меня, вышел из кабинета.

Метаморфозы

Я отправила его не только для того, чтобы прибраться, но и чтобы сменить прокладку: там, внизу, пришла большая вода, и чтобы окончательно не заляпать брюки…

Устроившись на сиденье унитаза, я вынула тампон, и в эту минуту, естественно, зазвонил мобильный. Матильда… Проклятие, ну и момент она выбрала, но что-то говорило мне, что нужно ответить.

— Подожди секунду.

Я засунула окровавленный тампон в пакетик, бросила его в мусорное ведро, поспешно стала вставлять новый — и, справившись с этим, села, чтобы с ней поговорить.

— Как дела, дорогая? (Все, мне крышка, она тоже перешла на «ты»). Вчера я за тобой заезжала, как мы договаривались, но тебя дома не было…

— Ах, да! Мне очень жаль. У меня была адская мигрень. (Она не поверит, но мне плевать.)

— Ах, понимаю. Я позвонила тебе домой, никто не ответил, и на мобильный тоже, я оставила тебе два сообщения, ты их не читала? Сегодня воскресенье, и я удивилась.

— Я в больнице.

— Правда? Надеюсь, ничего серьезного?

— Нет, у меня… дежурство.

— А… тем лучше. Вчера вечером нам увидеться не удалось, и я бы хотела заехать за тобой сегодня вечером, чтобы обсудить собрание во вторник.

Она настаивала. На этот раз мне не отвертеться.

— Почему бы и нет?

— Я заеду в семь часов?

— Как вам удобно…

— Отлично. До вечера! Чмоки!

Чмоки!!! Вот так. Что она затевает? Ей не обязательно приглашать меня на ужин, она могла бы просто спросить, что я собираюсь сказать на собрании. В любом случае, рассказывать мне почти нечего, почти все, что эти экспериментаторы отразили в своем отчете, — так это то, что их метод отлично переносится. И все. Это ох как поможет людям третьего пола, как же, как же!

Разочарованная и взволнованная как ощущением беспомощности, так и пустотой миссии, которую она на меня торжественно возложила, я оделась, вымыла руки и вышла в коридор, потом на лестницу. Этажом ниже, в отделении ДПБ, царила тишина, но дверь в подвал была открыта. Когда я вышла в длинный коридор, внезапно меня охватили идиотские сомнения: маленькое отделение — направо или налево?

Направо. Направо, я уверена. Через пять минут ходьбы мимо бесчисленных противопожарных дверей, которые следовали одна за другой, я начала сомневаться в своей правоте. Мне следовало повернуть назад, но я продолжала идти вперед, потому что коридор выглядел иначе, не так, как в первый раз. Вдоль стен стояли высокие металлические шкафы с выдвижными ящиками, помеченными числами и буквами. Здесь были карты пациентов, и этим картам было больше тридцати лет. Откуда они взялись? Я смутно слышала о пересмотре всех больничных архивов, а подвал акушерской клиники уже давно пустовал. Я толкнула еще одну дверь и оказалась в квартире Рене, изменившейся до неузнаваемости.

Освещение было менее ярким, чем в первый раз, но я видела, что помещение обставлено металлическими шкафами, вроде тех, что стояли вдоль коридоров. Повсюду валялись коробки, даже под столом; они громоздились, создавая неустойчивые башни. Стулья исчезли. Душевую кабину демонтировали, до кухонного уголка было не добраться. Только кровать в противоположном от входа углу и высокие стеллажи с книгами напоминали о том, что всего несколько дней назад это было нелепое, но организованное жилище человеческого существа. Теперь оно превратилось в удушающий хаос, такой же невыносимый, как мусорная свалка.

На кровати кто-то лежал. Неподвижно. Как будто спал. Первым моим порывом было выбраться отсюда, но неподвижность силуэта заставила меня задуматься. Он заболел? А вдруг решил покончить с собой?

Я стала пробираться сквозь нагромождение коробок, стараясь их не опрокинуть, и подошла к кровати Рене. Кто это такой? Я помнила черты старика, но лицо с гривой седых волос, грудь, слабо вздымавшаяся с каждым вздохом, и тощие бедра, которые я различила под больничной рубахой, явно принадлежали женщине. Как только я положила руку ей на плечо, она громко сказала:

— Не настаивайте. Я не уйду. Лучше подохну.

— Что произошло?

Она открыла глаза, улыбнулась, и ее голос смягчился:

— А, это ты, маленький гений. Как это мило с твоей стороны прийти навестить меня в последний раз.

— В последний раз? Что с вами случилось?

Она поднялась и указала на комнату:

— Вчера утром я проснулась, а в моем доме — такой бардак. Я не знаю, какие негодяи закинули этот хлам в мое жилище, но я знаю, что они сделали это для того, чтобы выжить меня отсюда. Тем хуже для них, я не уйду. Придется им дождаться моей смерти.

Я ничего не понимала! Это место, эта женщина, которая, клянусь, была мужчиной, когда я увидела ее в первый раз, были более чем странными. Но то, что с ними произошло, было хуже любого кошмара.

— Я не понимаю…

— Все очень просто: им не нравится, что я тут живу, потому что мое существование напоминает им все то, что вызывает у них отвращение, все, что они ненавидят. — Она взяла меня за руку, широко раскрыла глаза и сказала: — Все, чего они боятся. Прогнать меня им никак не удается, вот они и решили меня похоронить.

— Не думаю, что вас пытаются похоронить, эээ…

— Меня зовут Рене… Я тебе говорила в прошлый раз, разве нет?

Да, я ошиблась, было темно, я приняла ее за мужчину, такое случается, пол. — понятие неустойчивое, изменчивое…

— Да, Рене… Зачем вам здесь оставаться? Вам найдут другое жилище, если вы пойдете со мной…

— Нет!

Она упала на кровать, натянула на себя дырявый плед, легла лицом к стене и свернулась калачиком, и я услышала ее монотонное протяжное пение:

— Меня зовут Рене, это мое имя… чтобы меня рожали, я не просила. А когда появилась на свет, они стали думать, куда меня деть. Меня зовут Рене, это мое имя… чтобы меня рожали, я не просила. А когда появилась на свет, они стали думать, куда меня деть. Меня зовут Рене, это мое имя… чтобы меня рожали, я не просила. А когда появилась на свет, они стали думать, куда меня деть…

Она не может так со мной поступить…

— Нет, нет! Я вас тут не оставлю!

Я должна ее отсюда вытащить, отвести в маленькое отделение, там обязательно найдется для нее уголок, скоро одна палата освободится, они наверняка согласятся взять ее к себе.

Я наклонилась, взяла ее за плечи и потянула с кровати, она сопротивлялась, еще больше сжалась в комок, тогда я встала на кровать на колени, взяла ее на руки, чтобы приподнять, она была совсем тощая, хилая, должно быть, весила всего ничего, я смогла бы…

Из-под пледа выскочила рука и крепко схватила мое запястье.

— Что ты делаешь, милочка? — резко произнес голос. — Я немного стар для тебя, ты не находишь?

Лицо, которое повернулось ко мне, принадлежало Рене. Тому Рене, которого я увидела здесь в первый раз. Старику с плохо выбритыми щеками и львиным лицом, на котором я еще могла разобрать черты женщины, только что прижимавшейся лицом к стене.

Я не испугалась. И даже не удивилась. Как будто эта трансформация была… логичной. Привычной. В порядке вещей.

— Я хотела вынести вас отсюда. Вы… Она… Рене выглядела такой отчаявшейся.

Я обернулась и указала на нагромождение коробок.

— Да, — сказал он. — Это невыносимо, я знаю. Но это пройдет. Мне просто нужно немного отдохнуть, потом я встану, засучу рукава и наведу тут порядок. — Он улыбнулся, обнажив гнилые зубы. — Знаешь, они не в первый раз наносят мне удар. И, как видишь, я еще здесь. — Он показал, чтобы я отошла. — Ты позволишь?

Я отодвинулась, спустилась с кровати, и отступила к шаткой куче коробок.

Он откинул плед. Его бедра изменились. Руки стали более широкими. Он сел на край кровати, собрал волосы на затылке, закрепил их резинкой, откуда-то достал штаны, натянул их, и, когда застегивал ширинку, мне показалось, что я разглядела вялый мужской член, окруженный седыми вьющимися волосами.

— О-ля-ля, бабам нравится на него любоваться, но они никогда в этом не признаются…

Я улыбнулась, ничего не ответила, я не знала, что сказать, я чувствовала себя безоружной, но все же непобежденной. Он надел больничную рубаху и футболку, на которой были написаны слова I am not a Number и цифра 6, вписанная в окружность буквы «B». Он сказал:

— Тебя там ждут, тебе нужно идти.

— Но все это… — сказала я, указав на коробки.

Он подошел ко мне и осторожно взял меня за руку:

— Я этим займусь, обещаю. Мне не впервой. Уверен, тебе уже доводилось такое пережить. Это как удар по голове, на мгновение он нас оглушает, мы начинаем себя жалеть, но со временем перестаем обращать на это внимание, начинаем заниматься делом, встаем и передвигаем одну коробку, потом другую, — и вскоре уже видим свет…

Он незаметно подвел меня к противопожарной двери, открыл ее за моей спиной и мягко, но уверенно подтолкнул меня в коридор:

— Не думай об этом. Все утрясется. Иди работай.

И закрыл дверь. Оставив меня там, одну, совершенно растерянную.

В тот момент, когда я собиралась повернуться, дверь приоткрылась, и на мгновение, всего на несколько секунд, я увидела улыбающееся лицо Рене.

— Be Seeing You[44], — сказал он и исчез.

Бойцовские навыки

— Ты быстро, — сказал Карма, когда я, запыхавшись, вбежала в маленькое отделение.

Я подумала, что он шутит, но нет, он говорил серьезно. Я указала на коридор:

— Но я… я ошиблась и повернула направо…

— Да, — улыбнулся он, — я работаю в этом отделении много лет и все равно время от времени сворачиваю не туда. Это случается со всеми, даже с обожаемой Анжелой, а уж она на этой планете ошибается реже всех.

— Обожаемой! — воскликнула Анжела, сидевшая за одним из двух столов. — Если ты так заговорил, значит, хочешь меня о чем-то попросить!

— Вовсе нет! Это у меня спонтанно вырвалось. Я даже забыл, что ты заменяешь Аишу…

— Как у вас дела, Джинн? — спросила Анжела, ласково мне улыбнувшись.

— Неплохо… даже хорошо… — ответила я, осознавая, что вижу ее впервые в жизни.

Ей было явно за шестьдесят, может быть, даже ближе к семидесяти. Невысокого роста, очень худая, волосы выкрашены в черный цвет с красноватым оттенком, легкий макияж без стремления скрыть морщины. Из-под халата виднелась черная блуза, а обнаженные руки украшали широченные браслеты.

— Мне очень жаль, что у меня не было времени вас принять и поговорить с вами с тех пор, как вы здесь, но, как вы уже успели заметить, у нас очень много работы.

— Это мне очень жаль… Я тоже не нашла для этого времени.

— Этот тип вас нечасто отпускает! Не успели вы приехать, как он устроил вам допрос! Это он виноват. Как всегда.

— Да, — сказала я, — мужчины всегда во всем виноваты.

Она широко улыбнулась.

— Когда вы закончите свою феминистическую церемонию, может быть, перейдем к более важным делам? — вмешался Карма с напускным раздражением. — Анжела говорила мне о Катрин.

— Как она? О, черт побери, какой глупейший вопрос, девочка моя, она же одной ногой в могиле…

Анжела встала и подошла к нам.

— Хорошо, насколько это возможно в данных обстоятельствах, — сказала она.

— Думаешь, она… преодолела барьер? — спросил Карма.

— Нет. Думаю, она на его пороге. Она попросила позвонить ее мужу и попросить его прийти сюда вместе с дочерью.

Барьер?

Анжела заметила мой удивленный взгляд:

— Наступает момент, когда умирающие проходят точку невозврата, когда окружающее перестает их интересовать. Это никак не связано с болью или уходом в себя; эту отстраненность можно наблюдать у людей, которые больше не страдают, ни физически, ни морально, но которые вот-вот… угаснут. Иногда перед тем, как переступить через этот символический барьер, они возвращаются, чтобы сказать последнее слово своим близким. — Она посмотрела на часы: — Жак и Мона скоро будут. — Она посмотрела на меня, затем обратилась к Карме: — Хорошо, что вас двое. Вы их увидите…

— Мммм…

Она улыбнулась. Мы одновременно промычали: «Мммм…»

В кармане Кармы что-то пискнуло. Он достал телефон:

— Слушаю, дорогая.

Он неисправим.

— Хорошо, еду.

Он убрал телефон и поднял указательный палец к потолку:

— Анжела, там, наверху, ЧП. Не могла бы ты нас немного подождать?

— Я могу вас заменить, — сказала я Анжеле, — если вы хотите вернуться к себе.

— Нет, ты не можешь, — сказал Карма. — Ты нужна мне. — Он потянул меня за рукав халата, увлекая за собой. — Это Сесиль. Помнишь ее?

— Сесиль? Да (выглядит на шестнадцать, хотя ей двадцать три, панический страх забеременеть, мое разбухшее запястье, автобус, который остановился будто по волшебству, ее улыбка), помню. Что с ней случилось?

— Она пришла, потому что у нее болит живот, и она, как всегда, боится, что забеременела. Но на этот раз она пришла не одна.

— С парнем?

— Хуже — с мамой.

— Что вы имеете против мам? — спросила я, почти переходя на бег, чтобы поспеть за ним.

— Я? Я ничего не имею против мам. Не знаю, откуда ты это взяла. Я очень люблю мам. Мои лучшие друзья — это мамы. А как дела у твоей мамы?

Я никогда не говорила с ним о моей матери!

— Она по-прежнему на кладбище, спасибо.

— Прости, — смущенно сказал он, резко остановившись посреди коридора. — У меня дурная манера, и я не знал…

— No problemo. Она умерла при родах, как принято говорить. И я не могу сказать, что мне ее сильно не хватало. Я отлично выросла и без нее.

— Прости меня еще раз… А мать Сесиль… — сказал он, продолжая путь, — я ее видел всего один раз, но она — личность исключительная. У нее два мужика, два брата, которыми она ловко манипулирует, натравливает друг на друга, я не знаю, как…

Зал ожидания акушерской клиники находился в конце коридора, где поставили три стула и низкий столик с обрывками журналов, датируемых, как минимум, XIX веком. Когда мы появились в коридоре, женщина поднялась. Ей было лет пятьдесят, у нее был потрепанный вид, очень грязные волосы, красное лицо, коричневое платье, чулки и дырявые кеды. Слева и справа от нее стояли двое мужчин с фигурами дровосеков, по меньшей мере лет на десять младше ее.

— Где Сесиль? — спросил Карма.

— Здесь, — донесся голос из кабинета УЗИ.

Она лежала на кушетке. Медсестра измеряла ей давление.

Я вошла в кабинет УЗИ. Увидев меня, Сесиль протянула мне руку:

— А… это вы… вы здесь, я так испугалась…

Под глазами у нее виднелись круги, рука и лоб пылали.

— У нее температура 39,2°, — сказала медсестра, с беспокойством посмотрев на выстроившееся на пороге трио.

В кабинет вошла мать, и Карма преградил путь мужчинам, которые намеревались последовать за ней. Он указал на кресла в зале ожидания, сухо произнес «Присядьте!», подождал, пока две гориллы сядут, и лишь потом закрыл дверь в кабинет.

— У нее обезвоживание, — сказала я, осторожно приложив палец к губам Сесиль. Я повернулась к матери и рявкнула: — Как давно у нее лихорадка?

— Я ничего не знаю! Почему вы говорите со мной в таком тоне?

— Вы ее мать, и такие вещи вы должны знать, разве нет?

— Она мне ничего не говорит! Она приходит, уходит, я даже не знаю, где она шляется!

Сесиль потянула меня за рукав, я наклонилась к ней, и она прошептала мне на ухо:

— Пусть она уйдет. Не хочу ее видеть. Не хочу их видеть. Пусть они уйдут. Пожалуйста, я не хочу туда возвращаться!

Карма подошел к нам. Я посмотрела на него.

— Это твоя пациентка? — спросил он, приподняв бровь.

Его вопрос выбил меня из равновесия. Я не собиралась действовать в обход него.

— Я… не знаю, я…

— Я хочу, чтобы меня лечила она, — сказал Сесиль, вцепившись в мою руку.

Карма наклонил голову:

— Ваши указания, доктор Этвуд?

— Ее нужно госпитализировать. Но вначале я осмотрю ее здесь, пока УЗИ под рукой… — Я наклонилась к Сесиль и тихо сказала: — Чтобы удостовериться, что ты не беременна.

Сесиль кивнула и едва заметно улыбнулась.

— Во сколько мне все это обойдется? — спросила мать.

Я снова посмотрела на Карму. Он наклонил голову.

— Мадам, — сказал он, подхватив ее под руку и направившись с ней к двери, — сейчас я попрошу вас выйти.

— Как это? Она моя дочь, и, если я хочу остаться, я останусь.

— Сесиль совершеннолетняя, и ей необходимо уединение, так что будьте так любезны…

— Что? — закричала женщина, разворачиваясь к своей дочери. — Так ты благодаришь меня за все, что я для тебя сделала? Это тебе с рук не сойдет! Во-первых, я не хочу, чтобы ее лечили здесь, я отвезу ее в другую больницу! — взревела она, подбегая к двери. — Филипп! Жан-Клод! На помощь!!! Они хотят отнять у нас Сесиль! Сюда!!!

— Ооооо… черт, — пробормотал Карма, подняв глаза к небу. Затем, взглянув на нас троих, медсестру, Сесиль и меня, добавил: — Главное, не двигайтесь.

Через открытую дверь я увидела, как две гориллы пришли в движение. Карма уже стоял на пороге и поднял руки, призывая их успокоиться:

— Ну же, ну же, господа. Давайте успокоимся. Ус-по-ко-им-ся.

Один из мужчин попытался ударить его в лицо. Карма быстро уклонился, кулак врезался в перегородку и застрял между обломками штукатурки и древесиной. Второй мужчина замахнулся, но Карма нагнулся и ударил ему между бедер. У мужчины перехватило дыхание, и он согнулся пополам. Сжав кулаки, Карма стоял неподвижно и почти расслабленно. Когда второй тип отдышался и поднялся, озверевший от гнева, Синяя Борода зарядил ему подряд три удара в лицо, а завершил все это ударом слева в подбородок. Мужчина пошатнулся и опрокинулся на низкий столик.

В это время первый бандит, собрав все свои силы, все же вырвался из ловушки и направился к нам, потрясая окровавленным кулаком. Я подала медсестре знак отступить, а сама пошла ему навстречу. Он сально усмехнулся:

— Думаешь, я испугаюсь бабу?

— Нет, я думаю, вам стоит как следует подумать, прежде чем вы сделаете еще шаг.

— Почему же, цыпонька? — сказал он и схватил своим кулачищем воротник моего халата. — Чем я рискую?

Не успел он закончить фразу, как моя левая рука обернулась вокруг его запястья, правая легла на локоть, и — без усилий, Скарабей, без усилий — я вывернула ему руку. Вскрикнув, он развернулся, согнул колени и опустился на живот. Я поставила правое колено на его спину, надавила на него всем весом и заблокировала ему плечо приемом, который, как я знала, очень болезненный.

— Вы рискуете… остаться с вывихнутым плечом. Хотите?

— Грязная шлюха, ты увидишь, что я с тобой сделаю, когда ты…

— Если вы настаиваете…

Я нажала сильнее, совсем чуть-чуть. Плечо сместилось со зловещим треском, тип издал короткий вопль и потерял сознание от боли.

— О-ля-ля, мужчины сейчас уже не те, что раньше.

Карма, который склонился над своим противником и стал измерять ему пульс, через открытую дверь бросил на меня печальный взгляд:

— Нужно было их предупредить, что в молодости я занимался боксом… А ты… что у тебя за секретное оружие?

— С пятнадцати до восемнадцати лет я занималась айкидо. К сожалению, мне пришлось это бросить, когда я ушла в медицину…

— Ты в отличной форме!

— Это как секс или велосипед — это не забывается.

А жирные дровосеки дают возможность потренироваться…

— О, браво! — воскликнул он, осматривая свою жертву. — Думаю, я сломал ему нос и выбил пару зубов. А ты?

— Сущие пустяки. Вывих плеча. Когда будут вправлять, ему будет гораздо больнее.

— Мы слегка переборщили, да? — сказал Карма, поднимаясь и поправляя халат. — Все это насилие — это ужасно.

Я тоже поднялась и повернулась к матери Сесиль, которая окаменела и стала похожа на статую. Она смотрела на меня раскрыв рот.

И тогда меня охватило непреодолимое желание — осмелюсь ли я? Или нет? Да наплевать! — я сделала к ней два шага, приблизила лицо вплотную к ее лицу и, выдержав напряженную паузу, крикнула:

— БУ!

Она вздрогнула, отступила назад, споткнулась о стул и бухнулась на пол.

В этот момент появились трое полицейских в форме, солдатских башмаках и с дубинками. Должно быть, они патрулировали вокруг больницы и прибежали на шум или их позвала одна из медсестер.

— Вы вовремя, — сказал Карма шутливым тоном. — Этим господам требуется помощь. Вы нам не поможете?

Оцепеневшие перед лицом его спокойного величия, двое полицейских подняли первого мужчину и надели на него наручники, а их коллега помог мне усадить второго, который вопил от каждого прикосновения к его плечу, в кресло на колесиках.

— Я оставлю вас наедине с пациенткой, доктор.

Да, Сэнсэй.

И, крепко схватив мать Сесиль за руку, мой шеф повел полицейских и раненых в отделение неотложной хирургической помощи.

Плавный переход

Пока медсестра брала у нее кровь на анализ, я вымыла руки, натянула перчатки и поставила Сесиль капельницу с физиологическим раствором.

— Мне больно…

— Где тебе больно?

Она положила руку на низ живота:

— Я беременная? Я так боюсь забеременеть. Я не хочу быть беременной. Мне больно… Мне страшно.

— Почему ты думаешь, что можешь оказаться беременной?

Она разрыдалась и молча затрясла головой.

Я изо всех сил старалась не паниковать. Тебе не обязательно знать все. Я взяла ее за руки:

— Если ты не хочешь об этом говорить, это не страшно. Это не помешает мне тебя лечить. Можно, я тебя осмотрю?

Она кивнула, и я помогла ей снять джинсы. Под джинсами на ней были белые детские трусики, липкие от желтоватых выделений.

— Как давно у тебя такие выделения?

— Три недели…

Я положила руку на ее живот, он был напряженный и чувствительный.

— У тебя были сексуальные отношения в течение этих трех недель?

Она кивнула и закрыла глаза.

— Было больно?

— Было очень больно, — сказала она, захлебываясь рыданиями. — Но они мне не верили. Они… не хотели останавливаться.

Она открыла глаза и затаила дыхание. Она смотрела на что-то за моей спиной. Я повернулась к медсестре:

— Я все сделаю сама.

— Хорошо. Я отнесу пробирки в лабораторию.

Я огляделась. Все стены интерны и шефы украсили фотографиями сияющих беременных женщин, рисунками с изображением зародышей, сосущих палец in utero, и списками общих правил, которые следует соблюдать во время беременности. Этот кабинет УЗИ — не лучшее место для осмотра Сесиль, но мне еще нужно кое-что сделать. Я сделала глубокий вдох и сказала:

— Думаю, у тебя сальпингит. Инфекция матки и труб. Ты знаешь, что это?

Она кивнула.

— Это не очень страшно, но тебе нужно как можно скорее начать лечение антибиотиками… — я указала на мешочек с физраствором, — их введут в капельницу. Только нужно узнать, какой микроб в этом виноват. А для этого… — Я повернулась, открыла ящики, достала зеркало и тампон на палочке и показала ей и то, и другое. — Я должна обследовать шейку матки… Ты знаешь, что это такое?

— Да, в глубине влагалища, — пробормотала она.

— Правильно. Этими тампонами я возьму образец выделений.

— Будет больно?

— Будет неприятно, никакой женщине это не нравится, но я постараюсь управиться как можно быстрее, чтобы тебе не было больно.

Она как будто подумала несколько мгновений и снова покачала головой. И поскольку я ничего не спросила, она машинально сняла трусы и, рыдая, раздвинула ноги, закрыв глаза ладонями.

Я осторожно положила руку на колено Сесиль. Она вздрогнула.

Сесиль (Жалобная мелодия)

Я бы хотела быть слепой, чтобы не видеть, что происходит. Я не хочу, чтобы они на меня смотрели. Не хочу видеть их губы, которые произносят: Все в порядке, увидимся вечером, Сесиль! — когда они подходят ко мне, вернувшись вечером с работы, и говорят: До скорого, глядя, как я поднимаюсь в спальню.

Я бы хотела быть глухой, чтобы не слышать, как они подходят к двери, как спорят, кому из них войти первым: Теперь моя очередь, в прошлый раз ты был первым / В прошлый раз я не мог, я был пьян / Мне наплевать, сегодня моя очередь / Хорошо, только не затягивай, как в прошлый раз / Ха, ты же знаешь, какая она! Она не двигается, так что мне приходится поднапрячься, чтобы кончить, а ты вообще в прошлый раз пошел первым и усыпил ее, и я чувствовал себя полным идиотом / Да, но я устал, черт побери, мне не хотелось, но она ничего не хотела слышать, она всегда хочет, чтобы ее трахнули, это ненормально, что она просит нас это делать каждый вечер, бог мой, она же еще девчонка / Ей двадцать три, она уже не девчонка, и, в любом случае, она ничего не решает…

Я не хочу слышать, как открывается дверь, как их силуэты на фоне света в коридоре входят один за другим, не хочу слышать, как они снимают штаны, извиваются, стараясь поднять член, как приближаются, не хочу ощущать их дыхание у себя на носу.

Я не хочу чувствовать, как они ко мне прикасаются, как руки одного раздвигают мои бедра (первые несколько раз мне было больно, а потом я подумала, что, если я ничего не буду говорить и просто позволю им сделать то, что они хотят, все закончится быстрее), руки другого переворачивают меня на живот, и его тело ложится мне на спину всем своим весом. Я задыхаюсь и каждый раз думаю, что умру от удушья, а иногда я удушья не чувствую, ничего не чувствую, ничего не слышу, только понимаю, что он уже слез с меня и ушел. Тогда легкие снова наполняются воздухом, наполняются, как будто я еще недостаточно наполнилась этим, именно поэтому они так хотят выдавить из меня воздух, ведь у меня своего только воздух, больше ничего.

Я хотела бы стать глухой, чтобы не слышать, как второй говорит: Я закончил, можешь ее позвать, как второй открывает дверь и говорит: Все в порядке, дело сделано; я хотела бы стать слепой, хотела бы стать мертвой, чтобы не чувствовать, как она входит в комнату, подходит ко мне, наклоняется и, глядя на меня, говорит: Ну, тебе понравилось?

Я осторожно положила руку на колено Сесиль. Она вздрогнула.

— Прости, — сказала я. — Прости меня. Я не буду осматривать тебя так.

Я встала, достала из шкафа простыню и накрыла ее.

Она медленно убрала руки с лица:

— А как тогда?

— На боку. Ты не против?

Она посмотрела на меня, и я ждала, что она повернется ко мне спиной, но она легла, свернувшись клубочком и сжав кулачки напротив рта. Лицом к лицу.

— А… — удивленно протянула я. — Если тебе так удобнее… Сейчас посмотрим.

Я достала одеяло, свернула его в цилиндр и осторожно положила между коленей Сесиль, чтобы ее бедра были разведены именно настолько, сколько мне нужно для осмотра. Натянув новую пару перчаток, я достала из пластиковой упаковки крошечное зеркало для девственниц и показала его ей:

— Я очень осторожно введу этот инструмент тебе во влагалище, чтобы взять у тебя мазок. Хорошо?

Она кивнула.

Я встала на колени рядом с креслом для осмотра. Пододвинула лампу на ножке, приподняла простыню, направила лампу на бедра Сесиль и нырнула с головой под простыню.

Я очень осторожно ввела зеркало, медленно его открыла и один за другим взяла несколько мазков. Над моей головой что-то зашевелилось. Я подняла глаза. Зажав рот одной рукой, другой приподняв простыню, как край палатки, Сесиль смотрела на меня. И, каким бы невероятным это ни казалось, она улыбалась.

Womanифест

Позже, назначив ей первую дозу антибиотиков и быстро сделав УЗИ: Нет, ты не беременная, но чтобы ты окончательно успокоилась, я дам тебе средство экстренной контрацепции, — я усадила ее в кресло, отвезла к лифту, и мы спустились в маленькое отделение.

В маленьком отделении комната Жермены была заперта, на двери висел замок. Палата номер три была свободна, но занять ее было нельзя: Карма предоставил ее семье Катрин.

В палате номер два была всего лишь одна пансионерка, но я не представляла, как уложу Сесиль в двух шагах от мамаши, которая моложе ее и кормит грудью ребенка.

Выхода не было, и я приняла решение: вытолкала кресло во двор, усадила Сесиль на заднее сиденье своей машины, прикрепила к стеклу пакетик с физраствором, села за руль, сказав себе, что я слишком рано сдалась, на днях… когда это было? Тысячу лет назад — и мне надо лишь закрыть глаза, скрестить пальцы и попросить великое космическое равновесие установить баланс. Ведь остановило же оно автобус по просьбе Сесиль, значит, оно может сделать так (а я могу повернуть ключ, ведь именно это нужно сделать для того), чтобы мотор завелся.

И, черт побери, неужели все дело в силе моей мысли, — он завелся!!!

Позже, разместив Сесиль в своей комнате и успокоив ее: Нет, ты не беременна, я бы тебе сказала, да, клянусь, — я вспомнила, что в семь часов вечера за мной должна заехать Матильда и отвезти ужинать. Семь часов вечера давным-давно миновало, а поскольку я уже целую вечность не заряжала мобильный, он не звонил, да и в любом случае я бы не ответила. Она оставила странные сообщения. Тревожные. Немного нервные. Ведь я кидала ее уже два раза, два вечера подряд. Если бы она была моей любовницей, у нее было бы полное право спросить, а у меня — честно ей ответить: Нет, спасибо, дорогая, пока это было, было хорошо, но сейчас все закончилось, давай останемся друзьями, — но у нас обстоятельства другие, поэтому я, пожав плечами, отправила ей эсэмэску: Прости, на работе в больнице, позвоню завтра — и установила на мобильном режим «Без звука».

Ночь. Я лежала без сна, встала с дивана, подошла к своей комнате, она хотела, чтобы я оставила дверь открытой, но не захотела оставлять в коридоре свет, как будто зияющая дыра открытой двери не такая страшная, как закрытая дверь, не такая грозная, как свет. Я посмотрела на нее, она мирно спала.

Я знала, что не засну, села на диван, вытянула ноги и положила их на журнальный столик, открыла ноутбук и, продолжая слышать голоса Стейси, Тирни, Эллы, Дианы, женщин-хозяек своей жизни — а если они и не являются хозяйками жизни, то настолько умело делают вид, что даже становится забавно, — написала следующее:

Сегодня во Франции женщины по достижении совершеннолетия имеют право голосовать и несут такую же ответственность, что и мужчины. Перед лицом закона у них такие же права и обязанности, как и у мужчин. Только они решают, иметь сексуальные отношения или отказаться от них, принимать средства контрацепции или не принимать, делать аборт или не делать, беременеть или пройти стерилизацию. Никто не имеет права их порабощать или обращаться с ними как с малыми детьми.

Однако сегодня, независимо от того, беременеют они или решают предохраняться, проходят обследование на рак шейки матки или лечат гинекологические заболевания, женщинам до сих пор приходится ложиться на спину, раздвигать бедра, выставив напоказ половые органы, то есть принимать унизительную позу, навязанную им врачами без всякой медицинской необходимости.

Поза под названием «английская» (в положении лежа на боку) позволяет проводить все гинекологические процедуры. Кроме того, она позволяет вести роды без всякого риска для матери и ребенка. Во многих странах мира именно в этой позе женщин осматривают, лечат или принимают у них роды. Именно в этой позе у них есть возможность выбирать — смотреть или не смотреть на то, что с ними делает врач.

Мы требуем, чтобы все французские врачи предлагали своим пациенткам по желанию принять позу «положение на боку» вместо навязанной мужчинами традиционной гинекологической позы, к которой женщины принуждаются до сих пор, несмотря на то что на дворе XXI век.

Мы требуем, чтобы эта обязанность была прописана в кодексе профессиональной этики и в кодексе общественного здоровья, в практических справочниках, которые вручаются всем практикующим врачам во время обучения на всех факультетах.

Да, я знаю, что мечтаю не во сне, а наяву. Я знаю, что не знаю, кто эти «мы», которые «требуют». Я знаю, что принимаю желаемое за действительное, что это мечты, что они осуществятся не так скоро. Я знаю, что женщины все еще прогибаются под коленями и членами мужчин, и прежде чем они перестанут прогибаться под весом мерзких врачей, еще долго будут существовать врачи мужчины и женщины, потому что это не вопрос пола, а вопрос власти. Они будут продолжать засовывать женщинам во влагалище пальцы, инструменты и самые разные приспособления, не задумываясь ни о том, для чего они это делают, ни о том, что это значит для пациенток. Они никогда не задумаются о том — а я за свои слова отвечаю, — до какой степени это делает врачей похожими на палачей.

Я знаю, что мои слова важны постольку поскольку — но это мои слова.

И эти слова я кидаю вам,

От ярости жгучей сгорая,

И эта ярость меня согревает.

Любимый, когда ты берешь мою руку,

На плечо мое опускаешь лоб,

Я мечтаю лишь об одном —

Отдаться.

Ты меня любишь, я это вижу:

Когда ты входишь в меня, ты дрожишь.

Я принимаю тебя так полно и нежно,

Я чувствую, как ты растворяешься.

Мне хорошо, я люблю твою смелость,

Когда ты на бедра мне руки кладешь,

Я жду, закрыв глаза,

Я растворяюсь в твоих руках.

Я видела, как ты одеваешься,

Как с оружием в бой отправляешься

Против типа, который пытался

Меня забрать.

Ты возмущался, терялся, любимый,

Когда я бывала побеждена.

Ты клялся меня

Не покидать никогда.

Я вижу слезы в твоих глазах,

Издалека твои мольбы я слышу.

Ты не хочешь, я знаю,

Меня отпускать.

Итак, все кончено, злая судьба,

Бороться я больше не хочу,

Я засыпаю, я ухожу.

Любовь моя, если я притаюсь

В объятиях твоих, к смерти лицом,

То не для того, чтобы тебя оставить,

А потому, что растворяюсь я,

Беспомощная, в твоих руках,

Как сегодня, я растворяюсь.