Женский хор

Забвение

Вчера вечером, после того как я рассказала Доминик о своем дежурстве, она проводила меня до дома. Доми мне очень нравится. Когда она подвезла меня до дома, я заметила, что спать ей не хочется и она готова еще поговорить, но не пригласила ее подняться ко мне — я слишком устала. Я думала о сегодняшнем дне и о том, что еще Карма для меня приготовил, какой еще сюрприз меня ждет.

Когда я приехала на работу, Алина встретила меня такой улыбкой, какой я еще никогда на ее лице не видела.

— Здравствуй, Джинн. Ты в порядке? Дежурство тебя не слишком утомило?

— Я его пережила. Синяя Борода уже здесь?

Она приподняла бровь, продолжая улыбаться:

— Еще нет, ты пришла раньше.

Я посмотрела на часы. Без двадцати девять. Я проснулась рано, увидела, что на улице яркое солнце, сходила в душ, потом стала пить кофе на своем маленьком балконе. Я увидела автобус издалека и, поскольку кофе в чашке больше не было, схватила сумку, спустилась вниз и, не раздумывая, запрыгнула в него.

— У тебя будет время, чтобы принять своих пациенток, — сказала Алина.

— Моих пациенток?

Она протянула мне листок со списком консультаций. Я прочла:

— Кто записал их на консультацию?

— Как кто? Ты! Вчера, в отделении неотложной помощи. Это они мне сказали, когда пришли сюда. Когда я приехала в восемь пятнадцать, они уже стояли у дверей.

— Все три?

— Все три. Ты не помнишь, что просила их прийти?

Нет, я не помнила. Я пыталась запомнить все, что вчера в течение дня делали хирурги, а баб, которые приходили со своими пустяковыми проблемами… конечно, я их не помнила, на них у меня в голове просто не хватило места. Что со мной, как я могла?..

— Напротив, прекрасно помню, — ответила я, чтобы не ударить в грязь лицом, — просто удивилась, что они пришли втроем. Я назначила им прием очень рано и подумала, что…

— Что им не захочется приходить? Знаешь, в этом городе тяжело найти хорошего гинеколога. Так что когда тебе назначают консультацию — не через полгода, а уже на следующий день, — конечно, ты воспользуешься случаем!

Хороший гинеколог? Она издевается надо мной?

Она надо мной не издевалась. Она улыбалась:

— Они тебя ждут.

Внезапно меня охватило невероятное волнение. Как будто я теряю голову. Я посмотрела на имена. Я совсем не помнила этих женщин. Я снова взглянула на дату. До первого апреля было еще далеко.

Я взяла со стойки первую карту, вошла в зал ожидания и объявила:

— Мадам Р.?

Одна из женщин поднялась. Я ее не узнала, но она мне улыбнулась, сказала: «Здравствуйте, доктор», прошла мимо меня, прижимая к себе сумку, из которой торчал пластиковый пакет, вышла в коридор, остановилась, потому что не знала, в какой кабинет идти, направилась к кабинету консультанта, посмотрела на меня, и я сказала: «Нет, не сюда» — и указала на кабинет.

Пока она раскладывала на стуле свои вещи, я закрыла дверь, заметила, что все еще в плаще, сняла его, прошла между ней (простите!) и шкафом, взяла халат (простите, здесь так тесно!), села за стол и машинально произнесла:

— Садитесь, прошу вас.

— Спасибо.

На вид ей было около сорока. Очень элегантный брючный костюм, коротко подстриженные светлые волосы, безупречный макияж — может быть, чересчур яркий, но все же…

Я не могла вспомнить, о чем она мне вчера рассказывала. Я даже не помнила, что видела ее. Я открыла ее карту, чтобы посмотреть на свои записи. Я крайне редко о чем-то забываю, лишь в случае крайней усталости (нечасто) или потому, что в тот момент думала о чем-то другом (нечасто) или вообще не думала о том, что делаю (когда я работаю, такого со мной не бывает), но я всегда все записываю, значит…

Карта была пуста. Я ничего не записала.

Я почувствовала, что мое сердце остановилось, холодная рука сжала горло, это было как пощечина, как пощечина, которую он должен был мне дать в тот день, когда ушел, в тот день, когда я сказала, что не хочу его больше видеть, и когда я едва не сказала, а только подумала, что мне надоело видеть его рожу по утрам, надоело ложиться с ним каждый вечер в постель, просыпаться от его храпа и от того, что он, поворачиваясь, кладет на меня свои руки, кладет свои губы на мою щеку и ищет мои губы, что его руки скользят по моей груди, по животу и бедрам, и мне этого больше не хотелось, и, если бы я ему тогда об этом сказала, он бы дал мне пощечину или должен был бы дать, но я до сих пор ее жду.

Я прочла удивление в его глазах, гнев и унижение на его лице. А через мгновение он повернулся ко мне спиной, надел куртку и хлопнул дверью.

В это минуту на лице мадам Р. я ожидала прочесть то же унижение, тот же гнев, ту же боль. Потому что в ее карте, в ее чертовой карте, которую я не заполнила, я не прочла ни слова. Я не знала, зачем она вчера приходила, не знала, зачем она снова пришла этим утром, — и вдруг поняла, что не знаю, какого черта я тут делаю.

И все по вине Кармы, черт бы его побрал!

Быть вчера там, внизу, мне было неприятно (я превосходно поняла его замысел: он отправил меня в отделение неотложной помощи, поскольку знал, что по окончании консультаций акушерская клиника станет направлять ко мне всех женщин, которые придут на прием. Я — интерн-гинеколог на дежурстве, и именно мне придется записывать все несчастья этих баб, и тем самым он хотел унизить меня, заставить работать по его правилам, этим чертовым правилам). Тогда я решила устроить забастовку, дура. И ничего не записала. Даже пальцем не пошевелила. Не сказала ни слова. Удовольствовалась тем, что сделала вид, будто слушаю их рассказы. Мычала, как он, и сказала им всем: «А если назавтра состояние не улучшится, приходите в семьдесят седьмое отделение, доктор Карма вас примет, и вы увидите, он очень, очень мил…»

Только эта мадам Р. — как и две другие женщины, приехавшие к 8:15 утра, — ничего не поняла, она пришла не для того, чтобы, как я надеялась, извести его своими глупостями, она пришла ко мне, ко мне!

А я, как дура, даже не знала, с чем она пришла!

Тогда я стала рыться в своем сундучке с фразами, которые начала заучивать сразу, как пришла в эту профессию. Я могла воспользоваться ими, чтобы она уцепилась за них и чтобы у нее создалось впечатление, будто я знаю, о чем говорю: «Лечение было эффективным?» (я не помнила, как я ее лечила!), «Ваши симптомы уменьшились?» (я забыла, чем она болеет), «Вижу, вам стало лучше» (ну и ну!), «Как вы себя чувствуете после вчерашнего?» (нет, так я буду выглядеть полной дурой), «Вы принесли результаты обследования?» (они бы были у нее в руках), «Что вы решили?» (об этом не может идти и речи, она пришла точно не для того, чтобы спросить у меня, следует ли ей идти на операцию, и какую операцию, прежде всего). Я вспоминала эти фразы, понимала, что они мне никак не помогут, чувствовала себя полной идиоткой, тем более что она увидела, что карта пуста, что я ничего не записала. Она смотрела на меня, и я боялась, что она догадается, поймет, что вчера мне было на нее наплевать, почувствует себя униженной и оскорбленной, расстреляет меня глазами. Она открыла рот, я приготовилась, что она уничтожит меня своими словами, — и услышала:

— Мне вчера было очень приятно вас увидеть.

Я нелепо кивнула.

— Вы ничего не записали.

Я нелепо покачала головой.

— Я вам очень благодарна…

За что?

— Я очень боялась, что вы меня обманете, а мне так важно было кому-то поверить.

Я вытаращила глаза.

— Я не жалею, что приехала вчера в больницу. Мне было страшно… Но мне повезло. Увидев вас, я сразу поняла, что могу вам об этом рассказать…

Я прикусила губу, чтобы убедиться в том, что не сплю.

— Понимаете, я очень боялась все это говорить. Боялась, что это читается на моем лице. Но нужно было что-то делать, я бы больше не выдержала.

Я мягко кивнула и, не раздумывая, сказала первое, что пришло в голову:

— У вас было тяжело на сердце.

Она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала:

— О, да, вы меня сразу поняли, вы поняли, что я больше не могу молчать. — Она опустила голову и пробормотала: — Никогда не думала, что можно так страдать…

У меня сжалось горло, и я промычала: «Ммм…»

Так, будто это «Ммм…» стало сигналом, она подняла ко мне лицо, и я увидела слезу, одну-единственную, которая стекла по ее щеке с безупречным макияжем — возможно, чересчур ярким. И за этой слезой, как потоп, на меня обрушилась ее история.

Фредерика (Ария)

Вчера она вошла, села, едва взглянув на меня, опустила глаза, помолчала несколько секунд, а потом решительно посмотрела и сказала:

«Мне немного неловко все это вам рассказывать, но вы приняли меня без записи, остальные пациентки ждут, и я уверена, что у них гораздо более веские причины приехать сюда сегодня вечером, чем у меня. Поэтому вначале я хотела бы вас поблагодарить за время, которое вы мне уделите, потому что мне плохо, очень плохо, но я не больна, поэтому не имею права жаловаться.

Понимаете, у меня для счастья есть все. Я замужем уже двадцать лет, и мой муж… чудесный человек. Работящий, нежный, он готов ради меня на все. Ради нас. У нас трое детей, два мальчика и девочка. У них все хорошо, они красивые, умные, здоровые. У мужа высокая должность, он работает в Банке Франции. Я тоже работаю, у меня частичная занятость. Я — консультант по семейным делам. Нет, не в больнице, а в ассоциации по поддержке беременных женщин, когда беременности угрожает опасность. Я отвечаю на звонки и принимаю женщин. Я делаю все, чтобы убедить их не прерывать беременность. По-моему, абортов сейчас слишком много. Все мои дети были желанными, и я не могу примириться с мыслью, что их… убивают, ведь именно так называется процесс лишения жизни. Но я не настолько наивна, я знаю, что к большинству этих женщин жизнь жестока. Я знаю, что жизнь трудна. Она трудна даже тогда, когда у тебя есть все, а когда у тебя нет ничего… Когда они звонят, я их успокаиваю, когда они приходят на прием, я их выслушиваю и стараюсь понять. Зачастую понять их очень непросто, потому что то, что они мне говорят, для меня абсолютно бессмысленно. Я не знаю, каково это — не иметь работы. Я не знаю, каково это — когда в доме нет мужчины. Я не знаю, каково это, когда твои родители дерутся или пьянствуют. Всего этого я не знала. Я не знаю, каково это — вступать в сексуальные отношения против своей воли. Я не знаю, каково это — забеременеть, когда ты этого не хочешь.

Нет… Я знаю, что такое существует, я уже давно не верю в Санта Клауса, но представить себе, каково это, я не могу. Это выше моего понимания. Но я чувствую и вижу, что женщины, которые приходят ко мне поговорить о беременности, которой они не хотят, которой никогда не хотели… что они страдают. Я не всегда понимаю, от чего они страдают: от того, что беременны и хотят сделать аборт, от того, что не могут вырастить этого ребенка, от того, что имели сексуальные отношения с мужчиной, которого не любили или который их принудил к этому, — но я вижу, что они страдают. Я это чувствую. Я делаю все, что в моих силах, чтобы облегчить их страдания, приободрить, чтобы они приняли решение, о котором впоследствии не пожалеют… И это непросто, потому что для них верного решения не существует. Они беременны, а не хотели этого, они не хотят быть беременными, не хотят этого ребенка. Некоторые думают — наконец-то, это будет наш первый малыш, а для некоторых этот ребенок уже лишний. Я… то есть мы, наша ассоциация, пытаемся убедить их сохранить беременность и родить ребенка, не принимать поспешного решения, необратимого, ведь уничтожить жизнь — это необратимо. Я знаю, что иногда выбора нет и иногда это лучший выбор, поскольку ребенка ждут страдания или он рискует родиться больным и заставить страдать всю семью. Но порой я думаю, что этого можно было бы избежать, что можно сделать так, чтобы женщины не страдали и не убивали ребенка в своем чреве, не убивали детей, которые могут стать хорошим людьми — врачами или адвокатами, архитекторами или музыкантами. Я знаю, что это нельзя знать наверняка… но если это нельзя знать наверняка, значит, это все же возможно. И вот, понимаете, я объясняю это женщинам, чтобы они поняли, что ребенок, которого они носят, ребенок, который еще не сформирован, еще не рожден, может стать лучшим, что случится с ними в жизни. Конечно, они думают, что это худшее, что с ними могло случиться, потому что они в настоящем, а не в гипотетическом будущем. Тогда я им говорю, что есть решения промежуточные — например, отдать ребенка в другую семью, людям, которые не могут иметь своих детей, их тоже немало, и это не менее гуманно, чем поехать в другую далекую страну и усыновить ребенка, который никому не нужен, который мог бы умереть от руки матери, которой он больше не нужен, от голода, от болезни, или выжить и побираться на грязной улочке, или торговать своим телом. Но я знаю, что женщине трудно отказаться от ребенка, которого она только что родила. Наверное, это менее трудно там, в далеких странах, где ничего нет, кроме детей, которые рождаются то и дело и которые могут умереть в любой момент от голода, потому что их мать сама до того тощая или больная, что ее груди больше не дают молока. Там возможность отдать своего ребенка тому, кто сможет его прокормить, вырастить и обучить, — там для некоторых женщин это благо. Но здесь отдать ребенка, которого ты не хочешь, паре, которая только об этом и мечтает… большинство женщин сочтут это за отказ от малыша, за дурной поступок. Парадокс, не правда ли?

Я вижу, что вы киваете и терпеливо меня слушаете, и наверняка думаете про себя: „Это все хорошо, но она не говорит главного. Она не рассказывает о себе“. И вы правы, я всегда увлекаюсь, когда говорю о чем-то постороннем. Я не люблю говорить о себе. То есть не любила, пока…

Ох, не знаю, с чего начать, но не хочу отнимать у вас время. Раз уж я сюда приехала, нужно рассказать все до конца. Я не из тех женщин, что отступают перед трудностями, знаете, когда я была маленькой, мама говорила, что восхищается моей силой воли, и я не понимала, о чем она говорит, ведь я была совсем маленькой, но теперь я понимаю: я никогда ничего не делаю наполовину. В этом моя сила… и моя слабость. Когда я чему-то отдаюсь, то полностью, без остатка. Есть одно выражение, которое это очень хорошо характеризует. Как оно звучит?.. А… вот так: без оглядки.

Что это я говорю? Наверное, я вся красная. Я уверена, что в глубине души вы считаете меня сумасшедшей, раз я рассказываю невесть что. Я знаю, что все это непонятно, что я вам рассказываю слишком подробно — и все это для того, чтобы не говорить о самом главном. Чтобы не говорить правду. Не говорить, что привело меня сюда.

Еще чуть-чуть — и я бы не пришла вовсе. Я ходила к доктору Галло. Это мой гинеколог. Я хожу к нему нечасто, очень редко с тех пор, как родила детей. После того как родилась моя дочь, у меня не было нужды к нему ходить, не было контрацепции. Когда родилась дочь, он спросил, не нужна ли мне контрацепция, я никогда ничем таким не пользовалась, и сказала, что особой надобности в этом нет, я не понимала, для чего она нужна…

Но в последнее время я была в таком состоянии, что мне было необходимо кому-нибудь довериться. И конечно, я не знала, к кому обратиться. Понимаете, о том, чтобы обратиться к нашему семейному врачу, не могло быть и речи: я знала, что он никому не расскажет, но не понимала, как он потом сможет серьезно принимать моего мужа в случае надобности или лечить моих детей. Это было невозможно. Возможно, он никому об этом и не расскажет, но не сможет лечить их так же, как лечил до сих пор, а я не могла рисковать, понимаете? Дети, муж — это для меня почти все.

Тогда я вспомнила о докторе Галло. В конце концов, подумала я, он — врач. Он должен уметь выслушивать женские секреты, ведь, по сути, я занимаюсь тем же: слушаю, как женщины рассказывают свои истории, делятся секретами. Он сможет закрыть это в сердце и не отражать это в карте…

Я вижу, вы не пишете. Вы только написали мое имя на карте. Могу я вас кое о чем спросить… о чем-то очень важном… очень важном для меня? Я знаю, что с профессиональной точки зрения неправильно ничего не писать в карте, и я, конечно, не знаю, что вы будете делать, когда я отсюда выйду — или когда вы вежливо закончите консультацию, сказав, что у вас много работы, но при этом думая, что я чудовищна, — и, честно говоря, я не хочу этого знать, но мне бы хотелось, чтобы вы поразмышляли… и, если это покажется вам возможным, если это не заставит вас изменить своим убеждениям, нарушить клятву… Я бы хотела, чтобы вы подумали, можно ли ничего не писать о том, что я вам рассказала… что расскажу, о том, что я все это время пытаюсь вам сказать… Понимаете? Я не настаиваю, не хочу, чтобы у вас появилось чувство, будто я вас шантажирую или пытаюсь вами манипулировать, это совсем не так.

Я пытаюсь…

Я пытаюсь найти силы, чтобы сказать вам это.

Конечно, понять это трудно, но сказать это должно быть очень просто. И услышать. Я знаю, что можно слушать, не понимая, потому что сама занимаюсь этим два раза в неделю, в ассоциации. По средам, по телефону, и по пятницам после обеда, когда принимаю женщин. Я слушаю женщин, и они рассказывают мне вещи, которые я не понимаю, а иногда не хочу понимать, но я их слушаю. Я вижу, что, когда я их слушаю — не пытаясь понять или оттолкнуть, понимаете? — им становится легче. В результате они не всегда принимают решение, которое я приняла бы на их месте, но, по крайней мере, им больше не больно. Это их больше не угнетает. Я никогда не хотела никого угнетать, а сегодня мне хотелось бы этого меньше всего. Тогда я подумала: я пойду к доктору Галло, он принимал у меня роды, я одна из его пациенток, он не знает меня лично, моего мужа знает только внешне, он никогда не лечил моих детей и не знаком с моими подругами, которые все, в отличие от меня, рожали в клинике Сент-Анж. Следовательно, мой рассказ его не смутит, и это никак не отразится на его консультациях с другими людьми. Он — компетентный врач, он меня выслушает, он меня услышит. И когда я ему все это расскажу, мне станет лучше. Это не решит мою проблему, ее ничто не решит, но мне полегчает, я это вижу по женщинам, которые рассказывают мне свои истории. Если это помогает им, а у них зачастую нет ничего, это поможет и мне, ведь у меня для счастья есть все.

С этими мыслями я записалась к нему на прием. Прием состоялся сегодня. В половине седьмого вечера. Сегодня я была его последней пациенткой. Я подумала, что ему хватит времени, чтобы меня выслушать. Я не хотела, чтобы меня торопили. Я не хотела задерживать пациентку, которая ждала бы своей очереди после меня, поэтому я попросила секретаря записать меня последней и после меня никого не записывать, даже если доктор Галло ее об этом попросит. Хорошие секретарши умеют выкручиваться и всегда заставляют шефа поступать так, как нужно им. Сильви я знала, потому что часто звонила ей по поводу женщин, которых принимала в ассоциации.

Я приехала вовремя. Я знала, что он может задержаться, но не хотела рисковать, чтобы вдруг ему не пришлось меня ждать. У меня было полно времени. Я приготовила ужин мужу и детям, предупредила их, что вернусь поздно, за них я не беспокоилась, мне это было необходимо, чтобы полностью сосредоточиться на том, что я собиралась сказать… на том, что лежало у меня на сердце. Я долго размышляла, часами прокручивала это в голове — и в конце концов решила начать вот так, просто, без обиняков, не придумывая никаких предлогов, никакой, не знаю… женской болезни. Я заметила это во время работы с женщинами, вы это наверняка тоже замечали — люди такой профессии, как ваша, всегда все замечают: пациентам, которые приходят к консультанту, или врачу, всегда необходим предлог, мотив. Порой никакого предлога нет, и тогда они его выдумывают. Когда у моих подруг есть секрет, которым они хотят поделиться, они придумывают предлог, чтобы пойти к гинекологу, или психологу, или астрологу, или не знаю к кому еще. Проверив человека своим предлогом, они рассказывают об истинной причине своего прихода на консультацию, и чаще всего эта причина в том, что они скучают, или им хочется рассказать о своей жизни так, как будто они болтают со школьной подружкой, будучи уверены, что эта подружка — которой они платят за то, чтобы она их выслушала, — не пойдет и не расскажет об этом другим подругам, они совсем не хотят, чтобы те были в курсе.

Но я пришла не болтать. Я пришла, чтобы рассказать о том, что раздирает меня на части. Я решила войти в кабинет доктора Галло, сесть и, когда он спросит, что меня к нему привело, просто сказать: „Я пришла поговорить с вами, потому что у меня тяжело на сердце“.

Так я и сделала. Я очень гордилась собой, тем, что смогла это сделать, и ожидала, что он ответит мне так, как я ответила бы на его месте, как я пытаюсь отвечать, когда женщина садится передо мной или просит поговорить с ней по телефону. Я ожидала, что он поднимет глаза и скажет: „Я вас слушаю“ или „Рассказывайте, что произошло“.

Но он этого не сказал.

Он посмотрел на меня непонимающим взглядом, взглянул на часы, наклонился ко мне, соединил руки перед собой на столе, как будто собирался сделать мне признание, и с улыбкой, которая показалась мне отвратительной и насмешливой, сказал: „Но, милая моя, я ведь не кардиолог…“

Мгновение я сидела молча, удивленная, шокированная… униженная. Затем поднялась, взяла сумку и плащ и вышла, не обернувшись. Оказавшись в коридоре, я бежала до самого входа в отделение, знаете, до той двери, что выходит во внутренний дворик, где паркуются машины „Скорой помощи“ и грузовики. Я прислонилась к стене и буквально стала кусать пальцы, потому что повела себя так глупо, а еще — чтобы не заплакать… Я искусала их до крови, вот, смотрите…

Не знаю, сколько времени я там простояла, не двигаясь, боясь, что закричу. В какой-то момент я поняла, что нужно идти, не могу ведь я простоять там весь вечер. Меня ждали дома.

Я оставила машину на улице, и мне нужно было пройти через отделение консультаций. Я просунула голову в дверь отделения и осмотрела коридоры, чтобы не натолкнуться на доктора Галло. Мне было стыдно, я была в ярости. Я увидела, что дверь его кабинета открыта и оттуда выходит санитарка с половой щеткой. Тогда я пересекла холл и услышала, как звонит телефон. Медсестра сняла трубку и ответила, что в это время нужно обращаться в отделение неотложной помощи УГЦ-Север, что там гинеколог дежурит круглые сутки.

Не раздумывая, я пришла сюда, назвала свое имя, села в зале ожидания и стала ждать. Увидев вас, когда вы провожали предыдущую пациентку, я почувствовала, что смогу вам все рассказать, открыть вам свое сердце и признаться, что сегодня вечером, после консультации, я пойду к Патрику и что в первый раз в жизни, в сорок один год, я займусь любовью. Я никогда не занималась любовью с мужем. У меня были… сексуальные отношения… на протяжении нескольких недель… три раза за двадцать лет, чтобы родить детей. Я очень привязана к мужу, я благодарна ему за все, что он для меня сделал, для нас, но я никогда не была в него влюблена. Полгода назад в ассоциации я познакомилась с Патриком. Он воспитатель. Мы с ним ровесники. Он шел с совсем юной женщиной, которую приютили в общежитии, где он работает. Я увидела его — и сразу в него влюбилась. А он в меня. С той первой встречи мы созваниваемся каждый день, трижды за день, и уже полгода, как я хочу его, как никогда не хотела ни одного мужчину, потому что до него ни одного мужчину не хотела. В тот вечер я приготовила ужин мужу и детям — я знала, что поеду к Патрику, в его студию, за общежитием, в котором он работает, и займусь с ним любовью. Но это… это только предлог, только начало того, что я хочу вам рассказать. То, что терзает меня больше всего, что тяжелее всего давит на мое сердце, — это не то, что я влюблена (это хорошо!), не желание, которое я к нему испытываю (оно такое сильное!). Меня терзает уверенность — вы надо мной посмеетесь, да я и сама знаю, что никогда ни в чем нельзя быть уверенной, — но я уверена, что мне понравится заниматься с ним любовью, что мне захочется заниматься с ним любовью еще и еще, потому что каждый раз это будет лучше, острее, пронзительнее, а поскольку я не пользуюсь контрацепцией, я забеременею. Нет. Нет, я не хочу контрацепцию. Я не хочу предохраняться. Я хочу заниматься любовью ради любви, и я знаю, что, если не буду предохраняться, могу забеременеть. Но если я забеременею сейчас, в сорок один год, это будет первая беременность по любви, понимаете? Я обожаю своих детей, но… как вам это сказать? Я так боюсь показаться вам чудовищем… Каждый раз, глядя на них, я чувствую, что мне чего-то не хватает. Я не знаю, сколько это продлится — у нас с Патриком, — я не хочу этого знать, просто пока это есть, я хочу пережить это на полную катушку, и если забеременею, я знаю, это будет ужасно, но за последние полгода я думала об этом сотни раз, и я готова. Если я забеременею, и речи не может идти о том, чтобы убить ребенка, тем более речи не может идти о том, чтобы потребовать от мужа вырастить этого ребенка как своего. Я ему обо всем расскажу, мы разведемся, я возьму всю ответственность на себя. Мой муж — хороший человек, я знаю, что он не помешает мне видеться с нашими детьми и сможет вырастить их так, как следует. А я справлюсь, найду работу и воспитаю ребенка одна, если потребуется, зато смогу сказать себе, а позже и ему, что забеременела по любви… впервые в жизни. Понимаете?»

Вчера, выслушав ее рассказ, я не могла пошевелиться, не могла вздохнуть, не могла ничего сказать. Я просто тупо кивнула и сказала: «Понимаю».

Она пустила слезу, одну-единственную, поднялась и сказала: «Спасибо, доктор» — и ушла, оставив меня в полном замешательстве.

А сегодня она опять сидит передо мной. Она попросила назначить ей консультацию. Она села, и я забыла все, я выбросила ее историю из своей жизни и из своей памяти, и все же я сказала первое, что пришло мне в голову:

— У вас тяжело на сердце.

Это были ее слова.

Тогда она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала: «О, да, вы меня сразу поняли, вы поняли, что я больше не могу молчать…»

Она опустила голову и пробормотала:

— Никогда не думала, что можно так страдать…

Мое горло сжалось, и я промычала: «Ммм…»

Сегодня, как и вчера, по ее щеке скатилась слеза, но на этот раз это не была слеза боли. И сегодня утром ее лицо светилось.

Она сказала:

— Вчера, уходя от вас, я взяла одну из брошюр, что вы оставили в зале ожидания.

— Каких брошюр?

Она достала из сумки один из проспектов, которые мне передала Алина перед тем, как отправить меня в отделение неотложной помощи: «Выбираем контрацепцию».

— Все, что я вам вчера сказала, пошло мне на пользу, освободило меня. Я поехала к Патрику и… провела самую чудесную ночь в своей жизни. Мы не предохранялись. Я хотела все чувствовать, и я не жалею. Но… — она протянула ко мне руку, — внимание, с которым вы меня слушали, заставило меня еще раз подумать о моей истории, и я поняла, что нельзя все смешивать. Я влюблена, сегодня утром я уверена в этом еще больше, чем вчера, и я уверена, что хочу забеременеть по любви. Но не сегодня и не через две недели. Это было бы неправильно. Ни для меня, ни для Патрика, ни для моего мужа, ни для моих детей — тех, что есть у меня сейчас, а также для того или тех, что у меня еще, возможно, будут. Тогда я решила прийти к вам. По пути зашла в аптеку. Я могла бы купить «таблетку на следующий день», но здесь я прочитала, — она указала на брошюру, — что существует другой метод экстренной контрацепции, еще более эффективный… — она покраснела, — который прослужит мне больше одного раза. Сегодня я хочу свободно заниматься любовью с мужчиной, которого люблю, и беременеть не тороплюсь. Больше всего я хочу просто жить…

Она открыла сумку, достала пластиковый пакет, извлекла из него картонную коробку и, широко улыбаясь, протянула ее мне:

— Не могли бы вы установить мне спираль?

Формат

Выйдя из кабинета консультаций, чтобы проводить «свою» третью пациентку, я увидела, что Карма сидит на одном из стульев в коридоре, погруженный в чтение книги.

Он отложил книгу, подождал, пока пациентка уйдет, и спросил:

— Все прошло хорошо?

— Неплохо, спасибо.

— Это хорошо, что пациентки спрашивают именно вас.

Я скрестила руки на груди:

— Вы так считаете? Вы не боитесь доверять их мне?

Не меняя позы, он наклонил голову:

— Но это вовсе не я вам их доверяю! Это же очевидно!

Я вздохнула и, не раздумывая, села в соседнее кресло:

— Нет, дело не в этом. Я не совсем понимаю, что здесь происходит. Я даже не понимаю, что со мной происходит. Эти пациентки, для которых я вчера не сделала ну ничегошеньки, пришли ко мне сегодня и заявили, что я спасла им жизнь… или что-то в этом духе. Я ничего не понимаю. А понять бы хотелось.

— Понимать не всегда обязательно…

— …Что?

Он по-дружески хлопнул меня по бедру:

— Идемте поболтаем.

— Больше консультаций не будет?

— Будут, но первая пациентка заскучала и ушла, вторая не пришла, а следующая будет не раньше чем через двадцать минут. Давайте этим воспользуемся.

Он встал, но пошел не в свой кабинет, а толкнул дверь в кабинет консультанта по семейным делам и вошел в небольшую нишу, которая находилась сразу за дверью. В ней располагались аптекарский шкаф, полки с разными принадлежностями (рулонами бумаги, одноразовыми инструментами) и… новая красивая кофемашина.

— Эспрессо или капучино?

— Эспрессо…

— Выбирайте чашку.

Он высунул голову в дверь и спросил у Алины, что хочет она.

— Как всегда!

Карма повернулся ко мне:

— Вы подумали над тем, о чем я вас вчера спросил?

— По поводу чего?

— Исследование, в котором вы участвуете для «WOPharma».

Это невыносимо!

— Вы одержимы…

— А вы разве нет?

— Я не хочу об этом говорить, я обещала соблюдать конфиденциальность.

— А если вы ее не будете соблюдать, что случится?

— Мою работу не оплатят и не опубликуют.

— Понимаю. Вам хорошо платят?

— Очень хорошо.

— Сколько?

На секунду я задумалась. А, плевать!

— Столько, сколько я как интерн заработаю за полгода.

Он звонко присвистнул:

— Хорошо, понимаю. Надеюсь, это исследование не принуждает вас к какой-нибудь моральной дилемме?

На что он намекает?

— Комиссия по этике не нашла в протоколе ничего предосудительного, — сказала я.

Он прыснул:

— Этика комиссий часто не имеет ничего общего с защитой пациентов!

Он смотрел на меня, я ждала продолжения, но тут завибрировал мой мобильный.

Это был Галло. Что ему нужно?

— Этвуд? Здравствуйте, я звоню вам от Матильды Матис, «WOPharma». Она бы хотела, чтобы вы сообщили мне ваши заключения.

Я посмотрела на Карму. Они что, сговорились?

— Я ничего не могу сообщить прежде, чем мы соберемся на презентации. Только самой Матильде или ее уполномоченным. Меня к этому обязывает договор.

— Ну же, — пропел он сладким голосом, — вы не нарушите никаких обязательств, ведь вас просит сама Матильда…

— Она ни о чем таком меня не просила.

— Я только что разговаривал с ней лично, — настаивал Галло.

— Понимаю, но будет лучше, если она обратится ко мне сама.

— Мой дорогой друг, вы ведь не сомневаетесь в моих словах, — спросил хирург. В его голосе чувствовалось нескрываемое удивление.

Если ты думаешь, что уговоришь меня или заставишь почувствовать себя виноватой, дурачок, то ты ох как ошибаешься!

— Ну что вы, мой дорогой друг! (Плевать я на тебя хотела.) Нет, все гораздо более… тривиально. Я не хочу, чтобы из-за ошибки в протоколе достоверность результатов оказалась в опасности. Вы знаете, какая паника начинается на этих крупных предприятиях, стоит им почувствовать, что конфиденциальность соблюдается недостаточно строго. В случае утечки информации «WOPharma» в судебном порядке заставит меня разорвать контракт, что сделает и со всеми, кому я доверила свои заключения. Но если Матильда попросит меня об этом официально, в письменной форме, я незамедлительно передам вам все свои дела, и даже с большим удовольствием.

Последовало длительное молчание. А потом раздался смущенный смех.

— Хорошо. Очень хорошо. Матильда будет счастлива узнать, что «WOPharma» может вам полностью доверять. Я ей уже говорил, что вы человек очень порядочный, но она была в этом не до конца убеждена. Поздравляю вас, Этвуд.

— Вы слишком добры. (Плевать я на тебя хотела one more time[31].)

— До вечера вторника! Встретимся на презентации?

— Во вторник?

— Да, презентацию перенесли на неделю раньше. Вы не знали? Матильда сказала мне, что вас уже предупредила.

По спине пробежал холодок.

— Точно. Я совсем запуталась в числах. До вторника!

Черт! Черт! Черт! Я не звонила Матильде и не проверяла свою почту уже три дня, и все из-за…

— Проблемы? — спросил Карма, протягивая мне чашку кофе.

Я думала, что его это позабавит, но нет. Он выглядел серьезным, даже озабоченным.

— Нет, не совсем. Ненавижу, когда меня считают дурой только потому, что я женщина.

Какой же он идиот и дискриминатор!

— Мммм… Это вопрос пола, вы уверены? Или вопрос власти?

Не знаю, что Карма понял, или подумал, что понял, услышав мой разговор с Галло. Мне не хотелось обсуждать эту тему, поэтому я взяла из его рук чашку и молча сделала глоток. Разумеется, я обожглась. На глаза навернулись слезы, губы резанула боль, но я это всячески старалась скрыть.

— О… о чем вы только что хотели со мной поговорить? — спросила я.

— Я хотел спросить, готовы ли вы подежурить на моем форуме несколько часов в эти выходные.

— Каком форуме?

Он указал на стол консультанта:

— Я покажу.

Он пододвинул стул к столу, и, пока я садилась, он устроился перед компьютером. На экране была открыта главная страница «НАДИЖ» (Национальное альтернативное движение по информированию женщин). Рядом со статьей на главной странице располагалось меню, а в нем многочисленные рубрики: «Законодательство и право», «Образование», «Теории феминизма», «Культура» и другие, прочесть которые мне не хватило времени: Карма уже нажал на слово «Здоровье».

На экране появилась новая страничка с заголовком: «Женское тело». Так я и знала!

— Одни выходные в месяц я и несколько медсестер, — сказал он, — работаем на форуме в режиме реального времени, то есть отвечаем на вопросы пользователей Интернета.

— Вы ведете консультации по Интернету?

Он пожал плечами:

— Вас, однако, сильно форматировали…

— Форматировали?

— Чтобы заставить думать как большая шишка… — Он указал на экран: — Цель вовсе не в том, чтобы «вести консультации» по Интернету, а в том, чтобы делиться знаниями. К несчастью, большая часть времени уходит на то, чтобы справиться с женскими страхами… и порой даже с мужскими. Неоправданными страхами, так часто внушаемыми врачами!

— Разве это не рискованно — ставить диагноз или успокаивать пациента, ничего о нем не зная?

— Разве вы хорошо знаете пациентов, которые приходят к вам на прием?

— Нет, но в Интернете вы их не видите, они могут рассказать бог весть что… и манипулировать человеком, который им будет отвечать.

Он положил ладони на стол и покачал головой, а потом повернулся ко мне:

— Вы не маленькая девочка, и отвечать педофилам вам не придется. — Заметив, что его слова меня возмутили, он положил ладонь мне на руку: — Простите. Я не хотел быть грубым. Просто я хотел сказать, что, если вы будете лечить, вам придется смириться с мыслью, что вами манипулируют. В любых отношениях есть доля манипуляции. Вопрос в том, чтобы знать, до какой степени вы позволяете собой манипулировать и кому. Манипуляции можно избежать, если перейти в режим сотрудничества, взаимопомощи…

Я внимательно на него посмотрела. На его лице не было ни иронии, ни высокомерия. Он говорил очень спокойно.

— Короче, — продолжал он, — одни выходные в месяц интернет-форум работает сорок восемь часов без перерыва. Нас двенадцать человек, каждый дежурит по четыре часа. В эти выходные один из нас не сможет выполнить свою работу. Я хотел предложить вам выйти на замену. Вы можете делать это дома, на своем компьютере. Разумеется, работа выполняется на добровольных началах…

— Я так и поняла, — сказала я и сразу пожалела о том, что ответила так сухо.

— Хорошо, — сказал он, покачав головой. — Я не настаиваю.

— Я не сказала, что отказываюсь. Но я хочу, чтобы вы объяснили!

— Что?

— Почему вы тратите время и рассказываете мне о том, что, судя по всему, для вас очень важно, а сами… А сами презираете меня всем сердцем!

На его лице отразились одновременно и удивление, и растерянность.

— Я вас вовсе не презираю! Если вам так показалось, мне очень жаль…

— Да, мне так показалось. Мне показалось, что вы презираете всех, кто думает иначе, чем вы. Всех, кто не смотрят на женщин как на несчастных бедных жертв…

— Вы ошибаетесь. Я никого не презираю, тем более вас. Напротив. Но я сержусь… Как и вы.

— Что значит «как и я»? Где вы это видели? На кого я сержусь? На что?

Он на мгновение замолчал. Я чувствовала, что он подбирает слова, но, когда он собрался ответить, зазвонил телефон.

— Пришла следующая пациентка, — сказал он, положив трубку.

Я была взвинчена, мне хотелось получить ответы, но, понимая, что сейчас это невозможно, я взяла себя в руки.

— Когда я должна участвовать в проекте SOS? — спросила я, указав на экран.

— Я напишу вам по почте сегодня вечером или завтра утром, — ответил он, широко улыбаясь. — Мне очень приятно, что вы согласились.

Вдруг, в порыве энтузиазма или нежности, не знаю точно, он положил руки мне на плечи, как будто собираясь меня обнять. Затем так же внезапно прервал это движение, пробормотал извинение за неуместный жест и вышел из комнаты.

И оставил меня ни с чем.

Жесты

Великое космическое равновесие, должно быть, находилось в стадии восхождения, потому что все последующие консультации в то утро были начисто лишены пафоса. На протяжении трех часов пациентки приходили исключительно с самыми простыми вопросами. Конкретными. Расслабляющими.

Каждый раз, забирая карту пациентки со стойки Алины, Карма внимательно читал причину консультации и, если речь шла о процедуре, спрашивал, не хочу ли я провести ее под его надзором. Каждый раз я отвечала «да». Каждый раз он просил меня подождать в коридоре, входил с пациенткой в кабинет и спрашивал у нее разрешения. Каждый раз пациентка соглашалась.

— Мне сегодня везет, — сказала я Карме в перерыве между консультациями. — Они все соглашаются.

— Это не везение. Они доверяют мне и переносят свое доверие на вас. Если вы причините им боль, то получится, что их предал я, а не вы.

— Вы не боитесь, что я причиню им боль?

— Конечно, боюсь, но жизнь есть риск, — ответил он, едва заметно улыбнувшись.

Первой пациентке было двадцать пять, у нее уже было два гормональных имплантата, она чувствовала себя хорошо и хотела установить третий. Не успели мы опомниться, как она протянула нам коробку, запрыгнула на гинекологическое кресло и сняла свитер. Под ним был только красный бюстгальтер. Она легла на спину и подложила руку под голову, выставив напоказ тыльную сторону худой руки. Имплантат был отчетливо виден.

Я произвела дезинфекцию, вколола обезболивающее, подождала три минуты, нажала пальцем на внешний край имплантата, а на выскочивший другой край, прямо под кожей, поставила кончик скальпеля.

— Вы что-нибудь чувствуете? — спросила я у пациентки.

— Ничего. Продолжайте, — сказала она, глядя на лезвие.

— Вы не хотите отвернуться?

— О, я не боюсь, и потом, мне интересно посмотреть, как вы это делаете. Когда мне меняли имплантат в первый раз, врач не разрешил мне смотреть.

Я погрузила кончик лезвия в кожу. Из крошечного надреза выскочила белая тесемка.

— И все? Вы могли бы сделать это с закрытыми глазами!

Я осторожно извлекла имплантат пинцетом и показала его пациентке.

— Такой маленький! — сказала она.

— И не говорите. Три года спокойствия благодаря штуковине размером со спичку.

— Да! Мне надоели презервативы и таблетки, к тому же у меня нет месячных, так что я абсолютно спокойна! Красота! Но как же трудно было вас найти! Эта штуковина наводит на гинекологов страх…

— Страх?

— Да, я обзвонила всех гинекологов в городе, и ни один не захотел извлечь мне имплантат.

— Тогда кто же его вам установил?

— Мой врач-терапевт в Бреннсе. Но здесь, судя по всему, об этом никто и слышать не хочет. Даже в акушерской клинике мне сказали, что не хотят тратить время на извлечение имплантата. Потому что не они мне его устанавливали!

Я посмотрела на Карму. Он сокрушенно покачал головой.

— Как бы то ни было, я очень рада, что нашла вас обоих. Два врача — всегда лучше, чем один!

Второй пациенткой оказалась очень молодая женщина, которая пришла установить спираль.

Большим и указательным пальцами левой руки я осторожно раздвинула большие половые губы и мягко ввела во влагалище закрытое зеркало. Затем взяла длинный пинцет, закрепила на конце компресс, опустила его в антисептическую жидкость и обработала шейку матки. Я отложила пинцет и протянула руку к зажиму Поцци[32], но Карма уже убрал его с подноса:

— Он вам не понадобится.

Я хотела возразить, но он посмотрел на меня так, будто говорил: «Ну же, сами увидите, все пройдет хорошо».

Я достала из герметичной упаковки трубку для установки спирали, потянула за нитку, чтобы свернуть спираль внутри трубки, ввела все это в зеркало и мягко приложила внешний конец трубки к отверстию в шейке матки.

— Если она упирается, то давить бесполезно. Толкайте ее мягко, но уверенно.

Я загнала пластиковый стержень внутрь трубки и стала вводить спираль. Вначале она наталкивалась на сопротивление, но скоро вошла. Молодая женщина тихонько вскрикнула.

— Вам больно?

— Нет, просто я удивилась. Очень похоже на спазмы во время месячных. Но все уже прошло.

— Вы больше ничего не чувствуете?

— Нет. — Она подумала. — Нет, больше ничего.

— Хорошо, я подрежу нить, и вы будете свободны.

Когда я извлекла зеркало, она осторожно поднялась и села на краю кресла:

— Мне нужно немного подождать, прежде чем… Я хочу сказать, я могу возобновить сексуальные отношения?

— Спираль эффективна с первого дня установки, — сказал Карма. — Так что начинайте, когда хотите.

— Мне будет больно?

— Один-два дня у вас могут возникать спазмы — такие, как в тот момент, когда вам устанавливали спираль: это матка сокращается. Если они начнутся, примите ибупрофен, он очень помогает. Разумеется, если спазмы начнутся во время месячных, вы тоже можете его принимать.

— Это все?

— Все! Можете жить спокойно семь лет…

— Правда? — восторженно воскликнула она. — Может быть, за это время я успею захотеть ребенка…

— Вопросы? — спросил Карма, прежде чем отправиться за следующей пациенткой.

— Есть. Зачем вы убрали щипцы с подноса?

Он достал из ящика зажим Поцци, острые концы которого были закрыты заглушкой. Он снял заглушку. Концы оставили в заглушке впечатляющие дыры.

— Вы только что устанавливали спираль вашей первой утренней пациентке, не так ли?

— Да.

— Ей было больно?

— Э… да. Она даже подпрыгнула. Поцци всегда причиняет боль.

— У нее есть дети?

— Трое.

— Часто у женщин, которые родили детей естественным образом, бывает малочувствительная шейка матки, но не всегда. Только представьте себе, какую боль это причинит совсем молодой женщине, шейка которой еще невинна.

Я вздрогнула:

— Да.

Я это знала. Я это представляла. Именно поэтому я никогда не хотела, чтобы мне устанавливали спираль. Не хотела, чтобы грязные руки с острыми кончиками впивались в мою плоть и чтобы из-под них, как из-под крюков мясника, текла моя кровь. И потом, я предпочитаю даже не думать о том, что бы сказали гинекологи, когда увидели…

— Но, — сказала я, — я думала, что желательно использовать зажим, чтобы оттянуть шейку и держать ее на нужной линии…

— Нет. Объясняю: матка изогнута, мы с этим согласны, но спирали сделаны из мягкого пластика. Они сгибаются и меняют форму, чтобы разместиться в полости матки. Мучить женщин совершенно не нужно.

Я подумала.

— Никогда об этом не слышала. Никогда не читала об этом в книгах…

— В медицинских книгах никогда не говорится о боли, которую причиняют пациентам действия врачей. Многие врачи думают, что, «раз это для блага пациента», боль оправдана. Никакая боль не оправдана. Никогда. Самое главное для целителя — сделать все возможное, чтобы не причинить боли. К тому же, когда им делают больно, у них начинаются схватки, которые выталкивают спираль. Так что это еще и неэффективно. Видите, предыдущей пациентке повезло, что она пришла к нам. Продолжая искать, она бы нашла в этом городе врачей, который устанавливают и извлекают спирали. Но, чтобы сэкономить время, многие из них делают это без местной анестезии.

Вариации

Спасибо, что согласились меня принять.

Записаться к вам на прием было очень трудно.

Нужно сильно попотеть, чтобы к вам попасть!

Я очень давно хотела к вам прийти, в последний раз вы были в отпуске.

Очень любезно с вашей стороны, что приняли меня в перерыве между пациентками.

Я пришла просто на осмотр. Обычное обследование. Общее, так сказать.

У моей подруги недавно обнаружили рак, а поскольку мазки я сдавала полтора года назад…

Я очень давно у вас не была — и вот теперь решила, что самое время.

Меня уже давно кое-что беспокоит, но я все время откладывала визит к вам.

С меня довольно, так больше продолжаться не может.

Это меня очень беспокоит, и мне не с кем об этом поговорить.

У меня есть к вам один вопрос, не знаю, сможете ли вы мне помочь.

У меня накопилась масса вопросов. Чтобы ничего не забыть, я составила список.

Не понимаю, что происходит. Вы можете мне объяснить?

Надеюсь, у вас есть время, потому что, понимаете, мне нужно вам очень многое рассказать.

У меня болит грудь, и я думаю, может, это из-за таблеток, когда долго принимаешь одни и те же, это ведь нормально, что организм перестает их переносить, разве нет?

У меня что-то в груди.

У меня из одной груди выделения, а из другой нет, при этом я не беременная.

У меня болит в том месте, куда вы мне поставили спираль.

После того как мне установили спираль, я стала чувствовать овуляцию.

Не знаю, что это такое, но после того, как вы мне прописали таблетки / установили спираль / установили гормональный имплантат, у меня совсем пропало желание. Муж жалуется.

У меня кровотечение каждый раз, когда я занимаюсь любовью.

У меня чешутся половые органы, это отвратительно.

У меня припухлость на одной из половых губ.

У меня нехорошие выделения. Желтые. Зеленые. Пенящиеся. Каштановые. Они плохо пахнут.

У меня болят обе груди, и сейчас мне столько же лет, сколько было маме, когда у нее обнаружили рак.

Мне больно, когда я занимаюсь любовью. Мне всегда было больно. С самого первого раза.

У меня задержка два месяца, но я не хочу ребенка. Действительно не хочу.

В прошлом месяце месячные были у меня два раза с перерывом в две недели, а в этом месяце у меня задержка неделя. Это начинает меня беспокоить.

У меня были черные выделения — несколько дней — в прошлом месяце. Это может быть от усталости?

У меня нет месячных с тех пор, как я поправилась на десять килограммов, это может быть из-за стресса?

Мне установили гормональный имплантат, и с тех пор у меня нет месячных, это меня беспокоит. По-моему, это ненормально.

У меня прекратились месячные. Вы можете мне что-нибудь дать, чтобы они возобновились?

Если я прекращу предохраняться, сколько времени нужно ждать, прежде чем пытаться забеременеть?

Когда после родов вернутся месячные?

Когда мой ребенок родится, я буду кормить его грудью три недели, чтобы у него выработались хорошие антитела. Но я не хочу кормить его долго, чтобы не испортить грудь. У меня красивая грудь, я хочу ее сохранить.

Со времени моей беременности / аборта / выкидыша / моих последних родов, которые были очень трудными, у меня постоянно какие-то проблемы. Например, когда я бегаю, чихаю или смеюсь, у меня недержание.

Мы с мужем делаем ребенка уже полгода, а я все еще не беременная. У моих двух младших сестер уже есть дети, они спрашивают, в чем дело. Свекровь вообще уже начала наговаривать сыну, что он, возможно, совершил ошибку, женившись на женщине старше себя. Мне тридцать два года.

Да, я сделала тест, он положительный. Нет, я не хочу оставлять ребенка.

Сделайте мне УЗИ и посмотрите, мальчик это или девочка. Мальчика я не хочу ни при каких обстоятельствах.

Я сухая. А поскольку он всегда торопится, мне больно. Но поскольку ему это нравится, я не осмеливаюсь ему об этом сказать.

Почему мужчинам всегда больше хочется, чем женщинам? И самое главное, как им удается хотеть постоянно? Это у них в мозгу или как?

Ко дню рождения мужа я хотела бы сделать себе красивую грудь.

Голубые таблетки для мужчин, у которых больше не получается, вы их знаете? Я слышала, что есть такие же и для женщин, у которых проблемы с оргазмом. Это правда?

У мужчин нет и половины проблем, которые есть у нас, женщин. Это несправедливо, правда.

У меня жирная кожа и выпадают волосы. Это может быть гормональный дисбаланс?

Мои груди отвисли, это можно исправить?

У меня слишком большая грудь. Не могли бы вы порекомендовать мне хирурга?

Эти пятна на лице, которые появились во время беременности, они исчезнут?

После кесарева сечения у меня остался ужасный шрам. Есть ли способ от него избавиться?

Все эти складки на животе — это так некрасиво! Сколько бы я ни занималась спортом, никак не могу от них избавиться.

У вас нет чудесного средства от рубцов?

Ну, скажите, эти кремы от морщин, они ведь помогают? Что? Совсем нет?

Я знаю, вы ее не наблюдаете, но можно я поговорю с вами о своей дочери?

У моей дочери проблема, и я не знаю, как ее решить.

В последний раз, когда я у вас была, вы прописали мне что-то для месячных моей дочери. Но теперь у нее появился парень. Можно, я пришлю ее к вам, чтобы вы прочитали ей мораль и объяснили, что предохраняться крайне необходимо?

Я приведу к вам дочь, она задаст вам несколько вопросов, но вначале позвольте я объясню вам ситуацию.

Моей девочке всего двенадцать, стоит ли ей делать прививку от рака шейки матки?

Я приведу к вам дочь, объясните ей то, что я сказала вам в последний раз, она мне не верит, когда я говорю, что очень волнуюсь.

Моя дочь ждет первенца и не хочет кормить его грудью, она говорит, что это совершенно бессмысленно. А я беспокоюсь за ребенка, по-моему, это не слишком хорошее начало его жизни.

Мне бы хотелось, чтобы вы осмотрели меня в следующий раз, я не рассчитала, и сегодня у меня месячные.

Мне раздеться?

Нужно снимать все или только низ?

Куда я могу сложить вещи?

Можно я взвешусь на ваших весах? Ах! Они намного красивее моих. Они точно показывают?

Можно, я не буду снимать носки?

Куда я могу выбросить тампон?

Бррр, какое холодное кресло! Даже с простыней.

Эта ваша штука, зеркало, мне совсем не нравится.

Будет больно?

Извините, просто я никак не могу расслабиться.

Уже все? О, как хорошо…

Вы измерите у меня давление?

Можно вставать?

Можно я взвешусь на ваших весах? Ооо… придется сесть на диету. Они правильно показывают?

Мне уже можно одеваться?

У вас случайно нет прокладки или тампона?

Вы не назначите мне анализ крови?

У кого можно записаться на консультацию? У вас или у вашего секретаря?

Мне записаться на следующую консультацию?

Боль

— Есть две разновидности врачей, — сказал Карма. — Доктора и целители.

Мы сидели друг напротив друга в крошечной буфетной отделения ДПБ, две помощницы разогревали нам два оставшихся блюда.

Пережевывая мясное рагу, я улыбнулась и сказала:

— Допустим. И как вы их различаете?

— По отношению к боли. Во Франции лишь в конце девяностых министр здравоохранения предложил сделать обучение по обращению с болью обязательным во всех медицинских учебных заведениях страны. Прежде об этом никто не думал. Никто не думал, как важно обучать этому студентов. Задача врачей заключалась не в том, чтобы ухаживать за пациентами и ограждать их от страданий. Это делали медсестры, а врачи лишь ставили диагнозы.

— Играли в доктора…

— Вот именно.

Я ткнула вилкой в кусочек рагу.

— Как давно вы не пользуетесь зажимом Поцци?

— Точно не знаю, но не меньше десяти — двенадцати лет. Это произошло примерно в то время, когда я начал устанавливать спирали нерожавшим. Вначале мне было жутко страшно.

Ему было страшно? У него такой вид, как будто он ничего не боится.

— Почему?

— Это было «неправильно». Мне внушали, что так нельзя. В соответствии с догмой нерожавшая женщина «больше подвержена инфекциям». Установить ей спираль — все равно что разместить в ее матке заряд динамита. Напротив, женщина с детьми считалась более крепкой, более сильной. Понимаете, насколько эта тема была идеологической?

— Да, совсем не научной…

— Пока во Франции продолжали утверждать, что спирали являются источником инфекции, в Великобритании или в развивающихся странах, где вплотную занялись поиском самых простых, самых дешевых и наименее опасных методов контрацепции, уже знали, что инфекция передается от партнера и спираль тут совершенно ни при чем. Вы хорошо читаете по-английски, не так ли?

— Да. Это одно из немногих преимуществ моих смешанных корней…

Он наградил меня отеческой улыбкой:

— Не такое уж малое преимущество. Оно все меняет. У вас есть свободный доступ к медицинской информации, опубликованной на языке научного сообщества. Во Франции на протяжении очень долгих лет врачи презирали все, что написано не на французском языке, и даже сегодня многие французские врачи не читают по-английски. Это еще больше запирает их в рамках догм. Когда какая-нибудь шишка говорит, что спираль — это опасно, все его подпевалы принимают это за евангельскую истину. Никому и в голову не приходит с этим поспорить. Это касается не только гинекологии. Возьмите облегчение боли: несколько лет назад на собрании по постоянному образованию кадров я подчеркнул, что морфин и другие болеутоляющие используются во Франции слишком редко. Один тип поднялся и возмущенно сказал, что я говорю глупость, что все врачи облегчают состояние своих пациентов. Другой воскликнул: «Это ты говоришь глупость! Они не облегчают состояние даже своих коллег!» — и объяснил, что недавно ему сделали операцию на колене, и он промучился всю ночь после операции, потому что анестезиолог не дал никаких распоряжений по этому поводу. Ему пришлось самому прописать себе обезболивающее и отправить в аптеку свою жену. Он добавил: «Но я заставлял своих пациентов страдать, так что я это заслужил». Я спросил у него, почему он так говорит. Он ответил (он гастроэнтеролог), что выполняет колоноскопию[33] уже двадцать лет и что первые десять лет он выполнял ее без обезболивания. Он вводил пациентам в прямую кишку фиброскоп и проталкивал его вверх без предварительной анестезии. «Страдали все, а я страдал оттого, что мучил их», — сказал он. И добавил: «Десять лет назад я спросил у анестезиологов, нельзя ли проводить эту процедуру под общим наркозом или хотя бы под нейролептаналгезией[34], чтобы пациенты дремали и не мучались. Он ответил, что да, конечно, можно. С тех пор больше никто не мучается, а я провожу колоноскопию гораздо более тщательно. Прежде, понятное дело, я всегда торопился, старался закончить поскорее».

— Не понимаю… зачем он ждал десять лет, чтобы сменить метод?

Карма покачал головой:

— Я спросил. Он ответил: «Потому что меня учили делать так»…

Он отодвинул тарелку, встал и налил в чашку кофе.

— Он учился во Франции в конце семидесятых. В то время в ходу еще были такие ужасные фразы как: «Облегчение боли затрудняет постановку диагноза». Специалисты с пеной у рта доказывали, что у маленьких детей мозг недоразвит, следовательно, если они не плачут, когда им делают укол или подвергают другим болезненным процедурам, это значит, что им не больно. В 1976 году я поехал навестить друзей в США. Не в Нью-Йорк и не в Бостон, а в Миннеаполис, штат Миннесота. У одного из родственников был рак желудка, ему сделали операцию. В то время я только учился на врача. Я считал, что после операции на желудке человек должен быть прикован к постели, мучиться от боли, все его руки должны быть утыканы трубками, трубки должны выходить из всех его отверстий. Этого человека я немного знал и предложил его навестить, чтобы немного отвлечь от мучительных будней. Войдя в его комнату, я увидел мужчину в шелковом халате, который по-турецки сидел на кровати и играл в шахматы со старшим сыном. Я подумал: «Ему еще не сделали операцию, поэтому он так и выглядит». Я задал ему вопрос, и он ответил: «Меня прооперировали три дня назад, а из больницы я вышел позавчера». Он распахнул халат, чтобы показать мне свой шрам. Я спросил: «Вам совсем не больно?», и он, широко улыбаясь, ответил: «Совсем. Несколько часов после операции мне давали морфий». В то время во Франции мои учителя утверждали — и кем я был, чтобы в этом усомниться? — что давать морфий больным раком опасно, поскольку это может превратить их в токсикоманов, и несли всякую подобную чушь. Можете себе представить, что во Францию я вернулся жутко разгневанным. Десять лет спустя мы с моим товарищем Бруно Саксом опубликовали одну из самых первых статей об облегчении боли больных раком с помощью морфия. К тому времени англичане, американцы и канадцы уже давным-давно обучали этому своих студентов.

Задумавшись, я встала, чтобы налить себе кофе, но, прежде чем обжечь язык во второй раз за день, спросила:

— Почему мы так сильно отстаем во всем… или почти во всем? Облегчение боли, профилактика рака, восстанавливающая хирургия половых органов…

Осознав, что я только что сказала, я поспешно взглянула на Карму и прочла на его лице недоумение. Но он ни о чем не спросил, нахмурился и вздохнул:

— Французское общество остается феодальным, а медицинский мир является его карикатурным отражением. В семидесятые годы, когда мы с Бруно учились, в ходу была шутка, что факультет Турмана — это такая же пирамида, как Франция в эпоху Людовика XIII! Тогдашний декан факультета, Физингер, вел себя как неразумный монарх; его заместитель, Лериш — да, тот самый, что написал книгу по гинекологии, и которая, к сожалению, продолжает влиять на умы, — был настоящим кардиналом, со своими махинациями, взяточничеством и манипуляциями. У него было два заведующих клиникой, которых прозвали Рошфор и Миледи — она была настоящая гадюка. Впрочем, — он задорно подмигнул, — она ушла в фармацевтику. Разумеется, у них были будущие придворные, которых интересовали исключительно хирургия и специальности, связанные с техникой. Нашими же героями были люди нетипичные, целители, а не властолюбцы. Такие как Ив Ланс, Варгас, бактериолог, обучавшийся в США, как отец Бруно…

— Авраам Сакс, — вспомнила я.

— Да. Я очень сожалею, что не был с ним знаком, — печально признался Карма. — Я совершил ошибку, сбежав из Турмана на несколько лет, а когда вернулся, он уже умер. Но один из наших приятелей занимался с ним акушерством. И поделился с нами тем, что знал.

— Оливье Мансо, да?

Он удивленно посмотрел на меня:

— Ты о нем слышала?

Меня удивил неожиданный переход на «ты».

— Я прочитала предисловие к книге.

— А… — смущенно сказал он. — Надеюсь, ты найдешь время, чтобы пролистать книгу до конца… Предисловие — это лишь неуклюжее изложение мировоззрения. Суть книги в ее содержании.

— Я прочитала уже несколько статей, — сказала я, поднося чашку к губам.

— Какие именно? — с интересом спросил он.

Прикрывшись чашкой, я сделала вид, что роюсь в памяти.

— Межполовая анатомия, искусственное оплодотворение…

— Правда?

— Да.

Казалось, он обдумывал то, что собирался сказать.

— И… что ты об этом думаешь?

— Что мнения, высказанные в этой книге, далеко не… стандартные.

— Во Франции это так, они не стандартные. Но в Великобритании, Голландии, Скандинавии, Северной Америке… Ты уже занималась хирургией половых органов?

— Немного. С Жираром, пластическим хирургом. И с Галло, три года назад, когда была его интерном. Но за сложные операции они не берутся, они только восстанавливают девственную плеву у женщин, у которых, возможно, ее никогда и не было. Исправляют швы или делают сверхчувствительную неовагину, это обратная сторона медали.

Он широко раскрыл глаза:

— И ты хотела бы этим заниматься?

— В том числе, — сказала я, пожав плечами. И потом, с вызовом, глядя ему в глаза: — Да.

— Мммм…

Я ждала, что он задаст мне этот вопрос. Тот, что мне задают постоянно, каждый раз, когда я показываю характер. Но он лишь изобразил смятение, в котором я разглядела и некоторое уважение. Он поднялся, сложил свои столовые приборы в раковину, указал на мои, чтобы я ему их передала, открыл кран и стал задумчиво мыть посуду. Я взяла чистую тряпку и стала молча вытирать вымытые им столовые приборы.

Беседа

Когда мы возобновили консультации, он стал снова обращаться ко мне на «вы».

— Займите мое место и проведите консультации сами.

— Хорошо. А пациентки согласятся?

— Конечно.

Мари С., двадцать пять лет, пришла на «обычный осмотр». Она была красивая, но одета ужасно. Выглядела взволнованной. Все время смотрела на дверь, как будто ждала, что кто-то вот-вот войдет.

Она сказала: «Я очень давно у вас не была. У меня жутко болят яичники, и я решила…»

Я спросила, что она имеет в виду под «болят яичники», и объяснила, что яичники болеть не могут, у них нет нервных окончаний, но Карма положил на мою руку ладонь, останавливая меня, и спросил: «Как давно они у вас болят? Не могли бы вы описать характер боли?»

— Простите, что прервал вас в самом начале консультации. Вы поняли, почему я это сделал?

— Нет.

— То, что женщина чувствует, гораздо важнее того, что вы знаете…

— Ага. И то, о чем она молчит, гораздо важнее того, что я думаю.

— Ах, вы прочитали…

— Да. Очень трудно разложить бумаги и не заметить того, что на них написано.

— Каждый раз, перебивая пациентку, вы мешаете ей сказать самое главное. Каждый раз, когда вы ставите под сомнение ее слова, вы заставляете ее сомневаться.

— Но если она говорит неправду?

— Во-первых, то, что она чувствует, не может быть неправдой. Возможно, ее интерпретации не согласуются с научным знанием, но они помогают ей понять ситуацию, не впасть в панику. Наша работа заключается вовсе не в том, чтобы сказать ей, «правда» или «неправда» то, что она чувствует, а в том, чтобы с ее помощью понять, что это значит. Если ты хочешь, чтобы пациентки уважали твое мнение, нужно уважать их восприятие вещей.

— Даже если оно далеко от реальности?

— Разумеется. Уважать это совсем не означает присоединяться. То есть, вместо того чтобы тратить время на перетягивание каната (я права, а ты ошибаешься), попробуй нащупать общую почву. Отношения целителя и пациента не должны иметь насильственный характер.

Карма. Как давно у вас боли? Не могли бы вы описать эту боль?

Пациентка описывает непонятные боли, появление которых не зависит от месячных или от цикла, но которые возникают после сексуальных отношений.

Я. Ага! Возможно, это маточная инфекция…

Она (в панике). Ах, именно этого я и боялась!

Я. Не беспокойтесь, мы вас вылечим! У вас бывают выделения?

Она. Да, время от времени…

Я. (Как это, время от времени?) Помимо месячных кровянистые выделения бывают?

Она. Нет, никогда.

Я (разочарованно). А температура?

Она. Нет.

Я. Вы сейчас ощущаете усталость?

Она. Нет, я бодра и полна сил, поэтому эти боли меня так и тревожат!

Я (озадаченно: Что это еще за история?). Вы уже проверялись на инфекцию матки или труб?

Она. Нет, но одну мою подругу только что госпитализировали с сальпингитом. Ей сказали, что у нее может не быть детей, а поскольку боли беспокоят меня уже несколько недель, я решила, что нужно прийти на осмотр…

Я. Да, но сальпингит не заразный, это не потому, что у вашей подруги…

Карма (мне). Вы позволите? (ей). У вас боли появляются после каждого сексуального контакта?

Она. Нет, не каждого. Но… часто.

Карма. Это зависит от позы, не так ли?

Она кивнула.

Он замолчал и позволил мне продолжить. Задав пациентке множество других вопросов и придя к выводу, что моя диагностическая гипотеза с треском провалилась, что меня несколько смутило, я попросила пациентку раздеться для осмотра. Я перешла на другую половину кабинета, вымыла руки и надела перчатки, а в это время Синяя Борода, убрав руки за спину и нацепив на лицо улыбку сфинкса, которая меня безумно раздражала, стоял напротив перегородки, по другую сторону от гинекологического кресла. Я ждала, что он поделится со мной своими размышлениями, но он молчал.

— Мне полностью раздеваться?

Я хотела ответить утвердительно — а как, по-твоему, я буду тебя осматривать? — но Карма меня опередил:

— Оставайтесь пока в нижнем белье.

— Вам нравится раздеваться догола, когда вы приходите к врачу?

— Я никогда не хожу к врачам. Но когда приходишь на прием, раздеваться приходится, не так ли?

— Нет. Это условность. В скандинавских и англосаксонских странах пациентов осматривают не голых, а в рубахе. Конечно, если нужно обследовать кожу, желательно иметь к ней доступ, но все зависит от того, что вы ищете. Если к вам придет мужчина с болью в животе, неужели вы на первом же приеме заставите его снять трусы?

— Э… Нет, скорее всего, нет. Половые органы я буду осматривать в последнюю очередь.

— Тогда почему вы заставляете женщину сразу раздеваться?

— Потому что… это экономит время. Иначе им придется слезать с кресла, чтобы снять трусы.

— Это делается потому, что так удобно врачу, но не пациентке.

— Но она пришла, чтобы сдать мазок и обследовать грудь…

— Как бы вы предпочли действовать, если бы дело касалось вас?

— Я бы сделала это… в два приема, чтобы не оставаться совершенно голой… Сначала низ, потом верх…

— Ммм…

— Ага. Поняла.

Молодая женщина осталась в трусах и лифчике. Карма приподнял край кресла и предложил ей лечь на него во всю длину, не принимая традиционную позицию для осмотра. Затем он отошел от нее и показал мне, чтобы я заняла его место и осмотрела пациентку.

Я ощупала ее живот в длину, ширину и поперек, но не обнаружила ничего необычного и никаких болевых точек. Я уже собиралась попросить ее снять трусики, как Карма снова опередил меня:

— Не могли бы вы нам показать, где именно у вас болит? Что именно вы чувствуете?

Пациентка приложила руки к обеим сторонам живота и нажала в направлении пупка:

— Вот здесь давит, вот так.

— Вы позволите? — сказал мне Карма, занимая мое место.

Он осторожно положил руку на живот молодой женщины, справа от пупка, другую руку на ее бедро и сказал:

— Попробуйте поднять ногу.

Молодая женщина подняла ногу.

— Ай! Вот оно! — воскликнула она. — Заболело, как всегда!

— Ммм… А с другой стороны?

Он проделал то же самое с другой стороны, и пациентка снова вскрикнула.

— Простите! — извинился Карма. — Больше я вас мучить не буду. Могу вас сразу заверить, что это не гинекология. У вас проблемы с мышцами. Это поясничные мышцы, две большие мышцы, которые крепятся к позвонкам и позволяют сгибать ноги в бедрах, — именно они у вас болят, а не матка…

Он помог ей подняться, и она села на кресле:

— Значит, никакой инфекции нет?

— Нет, у вас нет никакой инфекции.

— Мне нужно принимать таблетки?

— Обезболивающие, как при прострелах. Это не страшно.

Широко улыбаясь, она встала и пошла одеваться.

— Она так забавно торопилась уйти…

— Да, она получила объяснение своим болям и успокоилась. Она догадывалась, что это не страшно: она чувствовала себя хорошо, у нее ничего не болело. Но ей было необходимо, чтобы ее успокоили.

— Как вы можете быть уверены, что у нее не сальпингит или не эндометрит?

— Если у женщины глубокая гинекологическая инфекция, это видно по ее лицу, ведь малейшее прикосновение мужского члена к шейке матки вызывает невыносимую боль. У этой женщины боли возникали лишь в определенных позах. Значит, характер боли сугубо механический, да и болит не орган, иначе боль была бы постоянной. Мы часто забываем о том, что причиной боли нередко является одна из бесчисленных мышц, которые крепятся к скелету и служат подпорками, шкивами, шкотами, лебедками огромного судна под названием «человеческое тело». Если мышцу сильно потянуть, становится больно. В девяти случаях из десяти у здорового человека периодическая повторяющаяся боль указывает на проблему с мышцами или сухожилиями. Нужно об этом помнить и постараться ее нащупать. Но вас научили вначале думать о наиболее трудных случаях, наиболее редких и наиболее серьезных, а не о самых простых, распространенных и неопасных. Если вы видите, что пациентка чувствует себя нормально, прежде чем подумать о редкой и опасной болезни, постарайтесь найти объяснение простое и распространенное. When you hear hoofbeats in the hallway…

— Think horses, not zebras[35].

— Ха! Вы это знаете…

— Да. Я вспомнила, когда вы сказали. Порой я удивляюсь количеству всего, что знала и забыла.

— Вы не забыли. Вы отложили это в сторону и ждете, когда оно понадобится.

Инвентаризация

Белая или черная кожа, бледная или синеватая, усыпанная родинками («Может, мне стоит их удалить, как вы считаете?») или веснушками или обожженная излишками ультрафиолета.

Спины, рябые от шрамов акне, искривленные сколиозом; спины женщин, болезненно сгорбленные от усталости, изогнутые спины, крестец, поставленный на шпильки, чтобы привлекать взгляды мужчин. А потом они сходят с пьедестала, возвращаются к реальности и осознают всю серьезность проблемы («У меня проваливаются бедра, это отвратительно»).

Груди, закрытые или искаженные потрепанным бюстгальтером, или выставленные напоказ крохотным лифчиком, очень красивым, с кружевами и рисунком, прекрасно гармонирующим с трусиками… или не гармонирующим («Визит к врачу никогда не предугадаешь, убегаешь с работы, зайти домой, чтобы переодеться и принять душ, нет времени, если приходишь, то уж точно не ради удовольствия»).

Шрамы внизу живота, прямо над линией роста волос. На средней линии живота. Сбоку, справа. По бокам. Беспорядочные зебры на руке («В молодости я часто делала глупости»). Ожоги на руках («Я была маленькой, решила помочь, подняла кастрюлю с кипятком, она была очень тяжелая, я держала ее неправильно, вода попала мне на пальцы, я выпустила кастрюлю из рук, и вода вылилась на бедра») и бедрах. Татуировки — цепочка на лодыжке, змея на внутренней стороне бедра, розочка на груди, бабочка или голубь в поясничной впадине (Черт, не понимаю, зачем женщины делают татуировку в этом месте, мне бы совсем не хотелось, чтобы парень только и делал что смотрел в эту точку, когда он меня…) и та, что удивила меня больше всего: слеза в уголке глаза. Пирсинги на лбу, на бровях, в носу, в ушах, на языке, на груди (аййй!), в пупке, на больших половых губах и даже маленькие на клиторе (АЙЙЙ!)

Лобковые волосы редкие или густые, крашеные или некрашеные, эпиляция по зоне лобка или почти полная, треугольником, квадратом или линиями R8 Gordini[36] — неужели так быстрее кончаешь?

Половые органы душистые и влажные от пота; разбухшие и раздраженные, слишком долго промучившиеся в узких брюках; блестящие, покрасневшие от яростной чесотки; красные от месячных, которые никак не заканчиваются; сжавшиеся из страха перед проникновением; покрытые кровоподтеками.

Болезненные органы, изрезанные врачом, который слишком торопился и у которого не было времени все исправить.

Черные органы, вырезанные, изуродованные нелегальными акушерками.

Органы, искалеченные хирургами, одержимыми стандартизацией.

— У меня болят половые органы, когда я занимаюсь любовью, — сказала Эммануэль О. — И даже когда не занимаюсь. Как будто меня режут!

Я потеряла дар речи. Ей тридцать лет, темные волосы собраны в хвост, глаза ясные, нос правильной формы, губы тонкие, язык хорошо подвешен. На ней замшевая куртка, синяя блузка, очень узкие джинсы и ковбойские сапоги.

— Когда у вас начались боли? — спросила я.

— По меньшей мере полгода назад. Все началось с микоза, как сказал мой тогдашний гинеколог. Он лечил микоз один, два, три раза, и его лечения хватало на десять дней, на две недели, а потом все начиналось заново, у меня там все горело, я не разрешала своему парню проникать в меня. Он был терпелив гораздо в большей степени, чем я, потому что меня начало бесить, что я не могу заниматься любовью, понимаете? Да, мы ведь не десять лет вместе живем, и мне показалось подозрительным, что он так долго терпит, но я его хорошо знаю, он хороший человек и считает, что это ненормально, что я страдаю, и никто не знает от чего. Наконец, гинеколог сказал, что сделал все необходимое и больше ничем мне помочь не может, что дело, должно быть, в моей голове. Я на него разозлилась и решила сходить к другому врачу. Я обзвонила всех специалистов Турмана, но никто не захотел брать новую пациентку, и я была в полном отчаянии, пока не рассказала об этом на форуме. Одна девушка дала мне номер телефона вашего отделения и (сказала она, глядя на меня, поскольку во время всего разговора не спускала с меня глаз), номер доктора Кармы. Вот я и пришла, чтобы вы сказали, что у меня, и чтобы избавили меня от этого! Он этого объяснить не смог… Наверняка это можно вылечить, я больше не могу терпеть, это не может больше продолжаться, я хочу, чтобы это закончилось.

Я ждала, что Синяя Борода что-нибудь скажет, но он молчал, мерзавец! Он хотел, чтобы беседу продолжила я. Пожалуйста, продолжу!

— Что (я едва не сказала «…вы от меня хотите?», но передумала и продолжила) вы принимали? Помните?

— Ой, и не говорите об этом, я перепробовала все. Вы только посмотрите на эту аптечку!

Эммануэль О. достала из рюкзака полдюжины рецептов на десять лекарств самых разнообразных форм — капсулы, кремы, мази, лосьоны, спреи, порошки — с самыми экзотичными названиями (микториз, вульвостер, вагизон) и с соответствующим составом (ни одного названия, оканчивающегося назазол).

— Вы говорите, на несколько дней все прекращалось, а потом начиналось снова?

— Да, как только я прекращала лечение, через неделю у меня начинался страшный зуд! Особенно сильным он был по вечерам, когда я ложилась спать. Какие ночи я пережила!!! На неделе я постоянно в разъездах, очень устаю и засыпаю, как только голова коснется подушки, а вот на выходных мечусь, как блоха, из-за того, что не видела своего мужчину, не могу уснуть, если мы не позанимаемся любовью. Так что вы и представить себе не можете, в каком я сейчас состоянии! Особенно с такой работой, как моя!

— Чем вы занимаетесь?

— Я водитель грузовиков. Вожу грузовики массой тридцать тонн.

Я пощипала ухо, сделав вид, что размышляю: не хотела открыто

спрашивать совета у Кармы. Я совершенно запуталась, но мне не хотелось, чтобы он мне помогал. Эта женщина была настолько энергична, категорична и одновременно в таком отчаянии, что у меня закружилась голова, я отвела взгляд и сказала:

— Иногда лечение…

— …недостаточно продолжительно, — продолжил он, как будто прочтя мои мысли.

— Но я все делала так, как он сказал! Если он говорил три дня, я делала три дня; если говорил две недели, я делала две недели… но мне ничего не помогало! Я больше не могу, правда!

— Понимаю… (На самом деле, сказать «понимаю» очень легко, это ни к чему не обязывает, позволяет сделать паузу и подумать, позволяет выиграть время и показать, что тебе это интересно, что ты сочувствуешь. Но разве от этого есть хоть какой-нибудь толк?)

— Ах, знаете, мне это приятно слышать! — с облегчением сказала Эммануэль О.

— Правда?

— Ну конечно! Последние несколько раз, когда я к нему ходила, к другому… идиоту, у меня было ощущение, что ему нет до меня никакого дела. Но, боже мой, когда тебе так плохо, когда простое сидение на стуле причиняет неудобства, ты ни за что не станешь сидеть час в зале ожидания только для того, чтобы профессионал не проявил к тебе никакого интереса! К тому же это его чертова работа, и я за нее плачу! — крикнула она, ударив кулаком по столу так сильно, что моя ручка подпрыгнула.

— Вы сердитесь…

— И не говорите! Мне очень жаль, что я так себя веду перед вами, вы очень милая и чуткая, теперь я понимаю, почему девочки с сайта посоветовали мне сходить к доктору Карме. Вы многому у него научитесь, и пациенткам, которые к вам попадут, очень повезет.

Тут мне стало совсем неловко, поэтому я поднялась и сказала:

— Может быть, посмотрим, что у вас там!

— Я отправлю к вам всех своих подруг! — сказала она, вскочив на ноги, как будто желая меня обнять.

Карма тоже встал, я пошла за ним на «половину для осмотра» и пробормотала:

— Очень мило с вашей стороны.

Она уже начала расстегивать широкий ремень, который стягивал ее осиную талию в невероятно облегающих джинсах. Я намылила руки.

— Нет, но это правда, — сказала она, сняв стринги и встав посреди кабинета, расставив ноги, выпрямив спину, выставив грудь вперед под блузой с глубоким вырезом, как Чудо-Женщина, не успевшая надеть костюм. Она уперлась кулаками в голые ягодицы, ее глаза горели, с такой шутки плохи! — Последние несколько раз этот болван меня даже не осматривал, решил, что уже довольно на меня насмотрелся. А в последний раз был ужасно груб, натянуто мне улыбнулся и сказал, что, если я буду продолжать приходить к нему и показывать свои ягодицы, у его секретарши возникнут подозрения, а поскольку она подруга его жены, то ему не поздоровится! Да кем он себя возомнил, этот дурак? Он думает, мне приятно вертеться перед ним нагишом? Я хотела, чтобы он меня ос-мот-рел! А не чтобы глазел на меня! Вот вы делаете свою работу правильно! Когда вам говорят: «Мне больно», вы отвечаете: «Посмотрим, что у вас там!» Для этого и учиться не надо! Эх, мужчины, я вам скажу! Ой, простите, доктор, — она закрыла рот рукой, — я не о вас. Простите…

Карма улыбнулся, галантно протянул ей руку, помог подняться по ступенькам и сесть на край стола. Она легла и заняла нужную позицию. Я вытерла руки. Он подложил ей под голову маленькую подушку. Я натянула перчатки и открыла ящичек с зеркалами. Карма зажег хирургическую лампу, направил ее на половые органы Эммануэль О. и сказал:

— Наборы для мазков в нижнем ящике.

Я посмотрела на него, поняла, что он хочет мне что-то сказать, открыла ящик и достала оттуда трубку с длинным ватным стержнем. Он поставил табурет между бедрами Эммануэль О., я села, а он сказал (обращаясь к ней):

— Иногда, даже если лечение достаточно длительное, в складках половых губ остается крошечный участок, на котором сохраняется раздражение и который начинает беспокоить через несколько дней после окончания лечения. — Он развел у меня перед носом большой и указательный пальцы, и я раздвинула половые губы Эммануэль О. — Доктор Этвуд осмотрит вас очень осторожно, кончиком хлопкового стержня, и вы скажите, когда она дотронется до чувствительного участка.

Я мягко отодвинула складки плоти и заметила в самой глубине складки красную точку. Я дотронулась до нее хлопковым стержнем.

— Вот оно! — вскрикнула Эммануэль О. — С этого места всегда все начинается!

— Значит, мы только что нашли то, что отравляет вам жизнь. Мы это быстро вылечим.

— Отлично! — сказала она, приняв сидячее положение так быстро, что ее ступни едва не угодили мне в лицо.

— Для этого, — улыбаясь, добавил Карма, — придется кое-чем пожертвовать.

Он подозвал меня к столу.

— Все, что хотите! — сказала Эммануэль, надевая стринги и джинсы и одеваясь перед нами без всякого стеснения.

— Видите ли, такие узкие стринги и брюки… — сказал он, подсказав мне глазами, что продолжить должна я.

— …усиливают потение, — сказала я, — и благоприятствуют микозам. Так что это вредно… У вас есть хлопковые трусы?

— Конечно…

— А юбки?

Эммануэль сокрушенно нахмурилась:

— Вообще-то юбки я не люблю. В них неудобно управлять грузовиком в тридцать тонн, а потом его разгружать… — Она лучезарно улыбнулась. — Знаете, мой парень часто повторяет, что время от времени хотел бы видеть меня в юбке… Так что, на выходные… почему бы и нет?

— Действительно! Почему нет?

— Ах! — сказала она, поднимая руки. — Дайте же я вас обниму, обоих! Вы вернули мне радость жизни!

Фигуры

Из коридора, из-за его спины, или со своего места у стола я смотрю, как в кабинет заходят женщины.

Иногда они сразу направляются на половину для осмотра, как будто им не терпится раздеться, чтобы доктор не тратил свое драгоценное время зря.

Иногда они кладут сумку на второй стул, иногда на пол.

Они снимают плащ или пальто и ищут глазами, куда бы их положить, а потом вешают на спинку стула.

Бывает и так, что какая-нибудь женщина остается одетой и не выпускает сумку из рук, всем своим видом показывая, что не собирается сидеть у нас все утро, ведь ее привел к нам сущий пустяк.

Другие скрещивают ноги и удобно устраиваются на стуле, готовясь говорить, как будто пришли на чай.

Есть такие, что сидят, плотно сжав колени, поставив на них сумку или скрепив ладони в замок, и говорят, глядя в пол, или на свои руки, или в окно, то есть смотрят куда угодно, только не перед собой.

Некоторые выглядят совершенно потерянными, ерзают на стуле и трясут головой — нет, нет, нет, — как будто не верят, что говорят такое.

Есть такие, что с трудом подбирают слова.

Есть такие, что рассказывают взахлеб, хлопая ресницами.

Есть такие, что расстреливают его взглядом.

Есть такие, от улыбки которых можно растаять.

Есть такие, на лице которых написано истинное страдание.

Прислонившись к перегородке и скрестив руки за спиной, пока он стоит, склонившись, над раковиной, я наблюдаю за женщинами в зеркале.

Он моет руки, вода шумит. Интересно, появляется ли у них от этого желание сходить в туалет? Нет, они, должно быть, подумали об этом перед тем, как сюда прийти. Пока они сидели в очереди, у них было время туда сходить.

Я смотрю, как они расстегивают сапоги и снимают ботинки — резко, с помощью другой ноги, или мягко, рукой.

Как они подпрыгивают, услышав бряцание инструментов, которые со звоном падают на металлический поднос передвижного столика.

Как стягивают колготки или надевают носки.

Я слышу его голос: «Не могли бы вы подойти сюда?»

Я вижу, как они идут к гинекологическому креслу, стыдливо оттягивая край свитера вниз, и нерешительно переминаются перед тем, как подняться по ступенькам, забывают снять трусы, задирают ноги и, заметив свою ошибку, снова спускаются, и он едва слышно просит их снять трусики («Для осмотра так будет удобнее»).

Он достает бумажные полотенца, по четыре штуки, вытирает руки, а потом выбрасывает их в зеленое ведро.

Я вижу, как смущенно и неестественно они в ладони скатывают трусики в шарик, ищут глазами, куда их положить и выбирают табурет, на который он должен сесть, чтобы их осмотреть. Когда женщина уже лежит на кресле, он берет трусики и перекладывает их на стул, на котором она оставила юбку.

Шлеп! Он натянул латексные перчатки.

Я смотрю, как они поднимают ноги и кладут их на холодные подставки.

Их руки сгибаются в арки по краям кресла, их таз и живот приходят в движение, когда он просит их подвинуться ближе к краю… еще немного… еще капельку… вот так, хорошо. Он протягивает руку и подкладывает им под голову подушку.

Он почти никогда не проводит «вагинального осмотра». Только когда считает это необходимым. Или если пациентка сама его об этом просит («У меня болит живот, думаете, это снова сальпингит?»). Проводя осмотр, он встает не между ее бедер, вытянув вперед два пальца, а сбоку. Вначале он кладет левую руку на ее живот, как будто успокаивая ее.

Я слышу скрип табурета, который он пододвигает к ней, и скрип передвижного стола, который он притягивает к себе.

Рука тянется к хирургической лампе, пучок света направляется точно на половые органы.

На подносе лежат инструменты, которые наверняка пугают и тревожат того, кто не знает их назначения.

Он в необычной, свойственной только ему манере выдавливает на зеркало несколько капель антисептика, прикладывает его к вульве между губами, которые осторожно раздвигает большим и указательным пальцами и без усилий вводит его во влагалище. Одно движение — и уже видна шейка, и все получается так просто, как будто он осматривает эту женщину каждый день. Почему он не учит этому меня?

Некоторые сцепляют ладони, смотрят на потолок и вздрагивают, когда он вводит зеркало; другие фиксируют взгляд (я наблюдаю за тобой, мил-человек) на его затылке, застывшем между их бедер; третьи переводят взгляд на меня и начинают болтать: «На каком вы курсе?»; четвертые вообще закрывают глаза или закрывают лицо руками, как будто играют в прятки; пятые молчат, скрестив руки на животе.

Чтобы их отвлечь, он задает им безобидные вопросы («Сколько лет вашим детям? У них все хорошо?»).

Прежде чем что-то сделать, он всегда предупреждает пациентку. Объясняя свои действия мне, он говорит громко, чтобы пациентка тоже могла его слышать. Иногда она задает вопросы, он отвечает, и получается разговор, в котором участвуют трое.

По ходу осмотра он говорит:

— Мне нужна каска с камерой, чтобы каждая пациента видела все, что я делаю, на экране, который бы стоял рядом с ней.

— Не думаю, что хотела бы видеть, что вы там делаете, — отвечает пациентка.

— Понимаю. Как бы то ни было, у вас был бы выбор, и вы могли бы взглянуть на результаты моей деятельности после осмотра. В конце концов, дело ведь касается вашего тела. — Он поднимает глаза на меня: — Хирурги снимают свои операции. Гастроэнтерологи снимают эндоскопии. Интересно, сколько гинекологов согласится снимать осмотры, которые они проводят…

Хлоп! — он поднимается слишком резко и ударяется головой о хирургическую лампу.

Негодяй

Когда последняя пациентка вышла из отделения, было уже поздно. Алина уехала, я ощущала одновременно и радость, и раздражение. Радость потому, что впервые не заметила, как пролетело время, хотя я была не в операционной; раздражение потому, что Карма меня замучил. Он давал пациенткам объяснения тогда, когда я собиралась это сделать, молчал тогда, когда я ждала от него помощи, отвечал на мои вопросы своими, в перерывах заваливал меня анекдотами, но посреди монолога бросал фразы незаконченными, смотрел на часы, вскакивал и мчался за следующей пациенткой.

У меня было к нему много вопросов, по мере возникновения я записывала их в черный блокнот, который в тот день впервые взяла со своей полки, даже не будучи уверенной, что он понадобится. Но я пользовалась им целый день, между консультациями и порой даже во время них.

В тот день меня больше всего беспокоило то, что он не задал мне ни одного вопроса о моих карьерных планах. Когда я заговорила о восстановительной хирургии и половых уродствах, это у меня вырвалось спонтанно, без всякой задней мысли. Но, произнеся это, я стала следить за его реакцией — и заметила, что он старается этой темы не касаться. Всю оставшуюся половину дня меня мучил вопрос — почему? Потому, что ему это неинтересно? Меня бы это удивило: такие вещи привлекают внимание. Из чувства такта? В это мне было трудно поверить. Он настойчиво пытался вытянуть из меня сведения, касающиеся «WOPharma» — кстати, нужно позвонить Матильде и ознакомиться с файлами, — и причем многократно. Из расчета? Возможно. Но с какой целью? Чтобы выразить свое презрение к хирургии?

Я чувствовала себя глупой и дурной.

Последней пациенткой оказалась шикарная женщина сорока восьми лет, с безупречным макияжем. Она села и сразу рассказала, что на протяжении десяти лет была одна, а теперь живет с мужчиной на двадцать лет моложе нее. Плотно сжав колени и поставив на них сумку, она невозмутимо продолжала:

— У меня двое сыновей, двадцати и двадцати двух лет, но у моего приятеля детей нет. Менопауза у меня еще не наступила, месячные регулярные, и я бы хотела знать, могу ли я еще забеременеть.

В твоем-то возрасте? От парня, которому почти столько лет, сколько твоим сыновьям? У тебя с головой все в порядке?

Я посмотрела на Синюю Бороду. Скрестив руки на животе, он внимательно смотрел на пациентку.

— Раз менопауза не наступила, вы можете забеременеть, — спокойно сказал он. — Разумеется, ваша фертильность гораздо ниже, чем десять лет назад. Наверное, придется некоторое время провести в ожидании…

Ага, и если менопауза опередит беременность, это будет не так уж и плохо. Это огромный риск для тебя, да и ребенок хлебнет лиха, ведь ты умрешь, когда ему не исполнится и двадцати, видали мы таких.

— Да, я знаю, — сказала она и глазом не моргнув. — Мои яйцеклетки постарели. У меня только один вопрос: нужно ли мне пройти осмотр, чтобы узнать, способна ли я родить? Нужно ли принимать какие-нибудь таблетки?

Я вскочила. Если ты думаешь, что ты нас…

— Об этом не может быть и речи…

— Если у вас нет каких-то конкретных проблем со здоровьем, пока ничего делать не нужно, — прервал меня Карма. — Если вы хотите забеременеть, просто прекратите предохраняться.

Она задумчиво покачала головой:

— У меня всегда было хорошее здоровье, меня никогда ничто не беспокоило. У меня медная спираль. Если вы сегодня ее удалите, через какое примерно время я смогу забеременеть?

Держи карман шире!

— Теоретически вы можете забеременеть в первый же цикл без предохранения. Но, повторяю, в сорок восемь лет на это может потребоваться некоторое время.

Она снова кивнула, затем вздохнула:

— Ну, тогда я бы хотела, чтобы вы извлекли спираль!

Нет, я, наверное, сплю!

Однако это был не сон. Спустя три минуты она уже лежала на кресле, без подушки (она отказалась от предложения Кармы), сосредоточив взгляд на потолке. Она сняла трусы — из черного шелка, очень соблазнительные и сильно контрастировавшие со строгим костюмом, — и прижала их к животу. На ней были (их она не сняла) чулки и пояс для подвязок. Невероятно!

Страшно раздраженная, я вымыла руки и достала из ящичка длинный пинцет, злобно схватила зажим Поцци, с острых концов которого сняла защиту. Лихо ввела зеркало, но, потянувшись за щипцами, услышала спокойный голос Кармы: «Думаю, это вам не понадобится» — и увидела, как он убрал зажим. Я набросилась на пинцет, зажала в нем компресс, продезинфицировала шейку матки, затем ухватилась за две нитки, попросила пациентку кашлянуть и без усилий извлекла спираль.

— Ну вот! — сказала я, звонко кидая пинцет и спираль на поднос на передвижном столике.

— Уже? — спросила она, по-прежнему не демонстрируя никаких эмоций.

— Да. Извлечь спираль — дело нехитрое.

Она поднялась и села на краю кресла:

— Я думала, будет больно.

Я ничего не ответила. Она оделась и приняла точно такую же позу, что и в начале консультации. Я взяла щетку и так неистово стала чистить руки, что у меня покраснела кожа. Когда я вернулась на свое место, пациентка слегка коснулась пальцами шеи, как будто ей было жарко, и сказала:

— Нужно ли мне принимать меры предосторожности, прежде чем пытаться забеременеть?

А ты делала тесты, проверяла, что твой молодчик не трахается на стороне и не заразит тебя чем-нибудь?

— Не думаю, что в этом есть необходимость, — сказал Карма, протягивая ей руку. — До свидания, мадам.

Он проводил ее до двери на улицу.

Очень, очень раздраженная, я сняла халат, комком швырнула его на гинекологическое кресло и полезла за плащом в шкаф.

— Она ненормальная, — сказала я, почувствовав приближение Кармы.

Он снял очки, расстегнул халат, засунул руку в карман брюк, достал носовой платок, сел на стул для пациентов, указал мне на второй стул и стал протирать стекла очков.

— Давайте об этом поговорим, вы не против?

— Поговорим о чем? Мне нечего сказать. Она сумасшедшая, вот и все!

— «Сумасшедшая». Что вы имеете в виду?

— Тронутая. Полная дура. Или же очень тупая. Мало того что она сожительствует с парнем, который ей в сыновья годится, так она еще хочет сделать с ним ребеночка! Это выше моего разумения! Она хочет родить дауненка?

Он постучал по стулу напротив него:

— Сядьте…

Я застегнула плащ на молнию и села, горя от ярости:

— А вас это разве не шокировало?

Он проверил стекла очков, посмотрев на них против света неоновой лампы, и нацепил очки на нос:

— Меня это удивило. У меня, как и у всех людей, есть предрассудки. Но я стараюсь их отодвигать подальше. Как раз для того, чтобы не испытывать шока.

— Поэтому вы ничего не сказали и вели себя как ни в чем не бывало?

Он погладил бороду:

— Вы собираетесь в скором времени родить ребенка?

— Вот уж нет! И потом, прежде всего… (я едва не сказала: «Чтобы его сделать, нужен мужик…») нужно дождаться подходящего момента.

— Значит, вы хотите ребенка, но не сейчас, а немного позднее? В каком возрасте?

— В нормальном! В тридцать два, тридцать пять, не позднее!

— В «нормальном». Мммм… А если вы созреете лишь к сорока годам? Решите, что это для вас опасно — с медицинской точки зрения?

— Ну, начнем с того, что такое вряд ли произойдет!

— Кто это сказал?

— К акушерам УГЦ приходят сотни женщин, которые затянули с потомством и теперь со слезами умоляют сделать им ребенка!

Он вытаращил глаза:

— «Со слезами умоляют сделать им ребенка»? Сегодня детей женщинам делают акушеры? Я не знал…

— Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю!

Я почувствовала, что он тоже начинает раздражаться.

— Да, но эта… формулировка меня немного злит, — сказал он, скрестив руки.

— Знаю! Я прочла главу вашей книги об искусственном оплодотворении, помните? Я поняла, что вы глубоко презираете врачей, которые этим занимаются.

— О, я никого не презираю. Просто у меня на душе становится очень тревожно, когда я вижу, сколько женщин готовы служить подопытными кроликами людям, многие из которых считают себя Богом.

— Может быть, вы, — измученно произнесла я, — себя Богом не считаете?

Он улыбнулся:

— Сейчас речь не обо мне, а о вашей бешеной реакции на просьбу пациентки.

— Бешеной? Что вы такое говорите?

Он вздохнул:

— Зачем вы приготовили зажим?

Негодяй! Я сделала вид, что не понимаю, о чем он говорит, и пожала плечами:

— Чтобы вытащить ее чертову спираль!

— Нет. Чтобы сделать ей больно и тем самым наказать. За что? Я не знаю. А вы знаете?

Он сказал это спокойно, как тогда, когда говорил с женщиной о ее шансах забеременеть.

Я посмотрела ему в глаза и выплюнула:

— Вы хотите сказать… — Мое горло сжалось. — Вы хотите сказать, что я сволочь…

— Когда вы пытались намеренно вонзить крюк мясника в шейку матки — да, тогда вы были сволочью. Но вы не были сволочью прежде и не являетесь ею сейчас.

Я встала, у меня заныл живот, я с трудом сдерживала слезы.

— Вас одолевают противоположные чувства. Это осложняет дело. Я понимаю, что вам больше нравится хирургия. Вы думаете, что там будет не так трудно. Но я считаю, что вы ошибаетесь.

— В том, что хочу выбрать хирургию?

— Ох, я уверен, что вы отлично справитесь со своей работой. Но если вы думаете, что там вам не придется страдать, вы ошибаетесь.

Мне не хотелось его слушать. Я повернулась к нему спиной и вышла из кабинета, хлопнув дверью. Дойдя до входной двери, я заметила, что забыла в шкафу свою сумку.

Я стояла, как идиотка, и думала, что делать дальше. А потом решила — наплевать! И не перед такими я устояла. Зачем же пресмыкаться перед ним?

Я постучала в дверь и вошла.

Он сидел на стуле в той же позе. Увидев меня, он улыбнулся, но в этой улыбке не было иронии. Только усталость. Или это я устала?

Засунув руки в карманы, я снова села напротив него. Я сделала глубокий вдох и начала говорить:

— Почему вы не задали мне этот вопрос, когда я рассказывала вам, какой хирургией собираюсь заниматься?

Заинтригованный, он выпрямился:

— Какой вопрос?

— «Почему»? Почему именно этой хирургией?

Он улыбнулся:

— Когда задаешь вопросы, получаешь только ответы. Ты бы дала мне официальный ответ.

— Официальный?

Он вздохнул:

— Тот ответ, что ты придумывала на протяжении многих лет, размышляя над перспективой заняться восстановительной хирургией. Это был бы политкорректный ответ. Что-нибудь вроде: «Женщины — вечные жертвы мужчин. Мужчины-хирурги — это мясники, они ничего не знают о женском теле, а чтобы правильно его исправлять, нужно знать, что оно из себя представляет. Эта хирургия тонкая, как кружево», и т. п.

Я покраснела:

— Но… это правда!

— Возможно, это правда для тебя, но не для всех остальных. Я знал невероятно осторожных мужчин-хирургов и женщин, которые были настоящими мясниками. Тридцать лет назад твоя феминистическая речь имела бы право на существование, но сегодня она звучит как идеология. Это кредо, а не профессиональные поиски.

— Что вы об этом знаете?

— Допустим, я исхожу из личного опыта. Мне шестой десяток, и тридцать лет я потратил на то, чтобы понять, почему я практикую аборты, продвигаю методы контрацепции и интересуюсь женским здоровьем. Дело не в том, что у меня не было возможности заняться чем-то другим, а в том, что я хотел этим заниматься: я чувствовал, что мое место здесь. Однако на то, чтобы понять, что меня интересует, мне потребовалось время. Когда я был в твоем возрасте, все основания, причины, которые я для себя находил — солидарность с женщинами, борьба против патриархата и сексизма, желание справедливости и равенства между полами перед лицом врача, — были настолько популярны, что скрывали от меня главное.

— Разве это не веские основания?

— Конечно веские, и я их не отрицаю, как ты могла заметить. Но это также был… предлог.

Я вынула руки из карманов и потерла ладони:

— Как и предлог, с которым клиентки приходят на консультацию…

Он улыбнулся:

— Верно. Это пропуск. Предлог. Который ничего не говорит о нашей глубинной мотивации… — Он замолчал, долго на меня смотрел, затем продолжил: — Итак, я знаю, что у тебя есть причины, по которым ты хочешь получить эту специализацию, но, чтобы счесть тебя интересной, мне не нужно знать о них больше. И допрашивать тебя с пристрастием, чтобы однажды о них узнать, мне тоже не нужно.

Я расхохоталась:

— Вот именно! Вы просто тщательно меня изучите и догадаетесь сами.

— Напротив, я делаю все возможное, чтобы ни о чем не догадываться, ничего себе не представлять. Поверь мне, — сказал он, смеясь, — мне это дается с трудом, потому что воображение у меня очень яркое! Но я хочу исцелять… работать с кем-то, не зная его досконально. Не заставляя его раздеваться. Не заставляя раскрывать свои секреты, мириться с которыми ему и самому нелегко.

Взгляд Кармы был… мне бы хотелось, чтобы он был ироничным, и тогда я бы набросилась на него, но он был не таким. Он был… черт побери! Дружеским. Я его убью! Вот бы у меня было достаточно сил, чтобы схватить его и вырвать его чертову бородку!

— Но для того, чтобы исцелять людей, необходимо знать и понимать, что ими движет!

Он медленно покачал головой:

— Тебе не нужно знать о них все, и понимать их тоже не нужно. Разве тебе нужно знать, о чем думает грудной ребенок, чтобы вылечить его отит или бронхиолит? Разве тебе необходимо слышать голос афатика[37], чтобы попытаться сделать его жизнь менее мучительной? Чтобы кого-то исцелить, тебе нужно всего лишь дать ему понять, что ты его уважаешь. Если он почувствует необходимость рассказать о себе, он сам выберет, когда и где это сделать.

— Значит, вы считаете, что нужно ждать, пока люди решат заговорить?

— Целитель — не инквизитор…

— Но он и не Будда, черт возьми! Бывают ситуации, когда очень нужно вмешаться! Вы считаете, это нормально, что наша пациентка хочет ребенка? В ее-то возрасте?

— Я не считают это ни нормальным, ни ненормальным, я слушаю ее, вот и все. Она не попросила нас сделать ей ребенка, она попросила извлечь спираль. Пойми, что, если бы она могла извлечь ее самостоятельно или если бы она принимала таблетки, которые могла бы бросить в любой момент, она бы к нам не пришла. Немного смирения позволяет посмотреть на вещи со стороны…

— Но мы обязаны информировать их о рисках!

Он указал пальцем на воображаемого третьего собеседника:

— Видишь ли, как раз это я имел в виду, говоря, что университет тебя отформатировал. С каких это пор беременность считается риском? Какое извращенное сознание вбило это тебе в голову?

— В сорок восемь лет это рискованно!

— Да, если у женщины слабое здоровье, если она проживает в неблагоприятных условиях и не хочет ребенка! Но для нее? Она следит за собой, у нее есть деньги и ее парень любит ее так сильно, что хочет от нее ребенка! В чем тут риск?

— Он молодой балбес! Он может передумать в любой момент! Он может смыться, когда она будет на восьмом месяце!

— Поверь в то, что говорят женщины: когда мужик уходит, это никак не связано с его возрастом. И в любом возрасте его может задавить автобус. Жизнь — это риск. Но это ее жизнь, а не твоя.

— Но… но… но… — пробормотала я вне себя от бешенства. — Она! Она ненормальная! Она… идиотка! Она говорила об этом совершенно невозмутимо, ноль эмоций!

Он покачал головой:

— Понимаю… Значит, мы слушали двух разных людей, ты и я.

— Что?

— Если я правильно понял, ты увидела женщину холодную и лишенную эмоций. А я увидел совсем другого человека.

Женевьева (Ария)

Я сумасшедшая. Меня пора связывать. Однажды я проснусь в комнате с обитыми стенами и увижу, что на меня натянули смирительную рубашку и привязали к кровати, и буду пускать слюни на подушку, потому что меня накачают успокоительными. Каждый день меня будут водить на электрошок, чтобы поставить в моей голове все на место, и это пойдет мне на пользу.

Я сумасшедшая, что влюбилась в него.

Влюбилась до умопомрачения.

А он… нет, он не безумен, он просто… молод. Очень молод. Слишком молод. Он не знает. Ничего не знает. То есть, конечно, кое-что знает… он же смог свести меня с ума. Он умеет… быть добрым со мной. Но что заставило меня упасть в его объятия? Я не должна была этого делать, никогда, никогда, никогда!

Почему я здесь? Зачем сюда пришла? Я бы не пришла, если бы Франсина не дала мне адрес.

Франсина, увидев меня в таком состоянии, сказала: «Так больше продолжаться не может. Надо что-то делать. Сходи к врачу». Идти к Галло было нельзя. Он принимал у меня роды, благодаря ему на свет появились мои дети, он ужинает с моим бывшим мужем с тех пор как вошел в совет управления клиники Сент-Анж. Ему этого никогда не понять.

Пойти к его коллегам я тоже не могла, они бы стали строить догадки, спросили бы, почему я не пошла к нему. Может, рассказали бы ему, ведь мы не знаем, о чем между собой говорят врачи, но они точно говорят о пациентах, наверняка обсуждают их личную жизнь, иначе и быть не может. Я не могла так рисковать, а тем более допустить, чтобы они заговорили об этом со своими женами, ведь с некоторыми из них я знакома и иногда встречаю их у друзей. Их взглядов я бы не выдержала.

Я не хотела сидеть в очереди с женщинами, которые могли меня узнать. Не хотела слушать, как они обсуждают свою интимную жизнь, мужа, детей. Не хотела говорить о своей жизни. Жизни без мужчины на протяжении трех лет и моей сегодняшней жизни. Жизни, которая перевернулась вверх дном и которую я больше не узнаю.

Я и себя больше не узнаю, когда смотрюсь в зеркало. Мое лицо изменилось. Взгляд изменился. Я чувствую себя радостной, живой… сумасшедшей.

Я знаю, что это безумие.

Я знаю, что это безумие — влюбиться в такого молодого парня и позволить ему влюбиться в меня.

Но я живу одна, мне не перед кем отчитываться, и я имею право жить так, как хочу.

В принципе.

Что — мои дети? Какое отношение они к этому имеют? Они уже взрослые и уже давно отмахиваются, когда я делаю им замечания о манере одеваться или о друзьях и подружках, с которыми они встречаются. А я после каждого их замечания должна говорить «Аминь»?

В любом случае, никаких замечаний они мне не делают. Я вижу, что они удивлены и встревожены, но они не пытаются прочистить мне мозги и ни в чем меня не упрекают.

Это я сама себя упрекаю.

Я люблю его, он любит меня, и этого должно быть достаточно, но я знаю, что этого недостаточно. С тех пор как я его встретила, с тех пор как начала проводить с ним все ночи и почти все дни, я почувствовала, что начала меняться, что изменилась. Я чувствую себя более свободной, более сильной, более решительной. Я стала острее ощущать радость жизни и стала более открытой. Я уже не так боюсь хотеть: он всегда спрашивает, чего я хочу, и никогда не смеется и не издевается надо мной, когда я отвечаю, чего хочу.

Я больше не чувствую себя одинокой. Очень боюсь остаться одной потом, когда ему надоем. Я знаю, он говорит, что любит меня, но именно это человек чувствует, когда безумно влюблен. Потом это проходит. Рано или поздно. Я была влюблена в своего мужа, когда с ним познакомилась.

Наверное.

Я уже не помню. Забыла. Это было безумное время. И потом, я теряю голову. Я всегда думала, что это неправильно, что не нужно полностью отдаваться чувствам, ощущениям… безумствам. Но это он. Он сводит меня с ума.

Мне нужно с кем-нибудь поговорить. Поговорить не об этом, ведь это никого не касается, это моя жизнь, и я делаю что хочу, сама отвечаю за свои поступки. Мои дети выросли, у них своя жизнь, на каком основании меня можно осуждать?

Прежде репутацию женщин разрушали и за меньшие прегрешения. Тех, кого считали истеричками, отправляли в лечебницы для душевнобольных. Такая сумасшедшая, как я, всегда будет наталкиваться на осуждение.

Перестаньте на меня так смотреть.

Я пришла не для того, чтобы рассказать вам всю свою жизнь, а только самое главное.

— У меня двое сыновей (два красивых чудовища, которых я люблю и которых мне порой хочется убить), двадцати и двадцати двух лет, но у моего друга (любовника, моего любимого, моего дьявола, кавалера, героя, поэта, атлета, как же я люблю ощущать его руки на своем теле) детей нет. Менопауза у меня еще не наступила, месячные регулярные (я занимаюсь с ним любовью каждый день, по три раза в день, независимо от того, идут у меня месячные или нет, и когда идут, это его не пугает, а меня тем более), мне бы хотелось знать, способна ли я еще (это простой вопрос, поэтому я хотела бы получить простой ответ. Вы врачи, вы можете мне его дать. Я пока не знаю, хочу ли я забеременеть, я просто хочу знать, могу ли я. Я хочу знать, является ли женщина, в которую влюблен любовник, еще женщиной, женщиной, которую он может наполнить любовью и ребенком, или это всего лишь иллюзия, мираж. Я хочу знать, не ошибается ли он, не рискует ли понять однажды, днем или ночью, что я не та, за которую он меня принимает. Что я… слишком стара, почти мертва, чтобы забеременеть.

— Раз менопауза не наступила, вы можете забеременеть. Разумеется, ваша фертильность гораздо ниже, чем десять лет назад (где я была десять лет назад, что я делала десять лет назад? Я жила, потонув в условностях, в удушающем браке, в доме, от которого меня тошнило, с мальчишками, которые то никуда меня не отпускали, то отталкивали меня. Мне говорили: «Это нормально, это пройдет», и сегодня мне говорят: «Это безумие, это пройдет» — пойди тут разберись, что к чему!). Следовательно, это возможно (что попытки будут тщетными).

— Да, знаю. Мои яйцеклетки постарели (кожа увядает, как бы я ее ни смазывала; я вижу морщины; я не хочу, чтобы он видел меня по вечерам; готовясь лечь в постель, я гашу свет, и лишь потом надеваю пеньюар и прижимаюсь к нему, своей увядшей кожей к его коже, а утром я встаю раньше, и даже если он прижимается ко мне в душе, я надеюсь, что он ничего не увидит сквозь густой пар. Выйдя из ванной, я сразу заворачиваюсь в полотенце, я не хочу, чтобы он заметил, до какой степени я отвратительна, помята, некрасива). Нужно ли мне пройти осмотр, чтобы узнать, способна ли я родить? Нужно ли принимать какие-нибудь таблетки?

— Об этом не может быть и речи…

(Зачем она на меня так кидается? Думаете, мне легко сидеть вот так, перед вами двумя? Вами, мсье, которому, должно быть, столько же лет, сколько моему мужу; и вами, мадемуазель, которая так красива и которой столько лет, сколько женщинам, которых мой любовник мог бы, вернее, должен был бы… в принципе, если бы не сошел с ума или если бы просто все понимал…)

— Если у вас нет каких-то конкретных проблем со здоровьем, пока ничего делать не нужно. Если вы хотите забеременеть (но я не знаю, хочу ли я забеременеть! Я знаю только, что чувствую его желание, когда он прижимается губами к моему животу, желание наполнить меня собой), просто перестаньте предохраняться.

— У меня всегда было хорошее здоровье, меня никогда ничто не беспокоило. У меня спираль (и она у меня так давно, что я о ней забыла, я так давно не занималась любовью. Первый раз, когда я снова занялась любовью, с ним, я была так удивлена, я позволила ему… овладеть мною… Потом… придя в себя… осознав, что со мной произошло… проснувшись в его объятиях… я вдруг испугалась и подумала: «Я не предохранялась!» Я не думала о болезнях, он такой молодой такой красивый, такой… неопытный, такой… невинный… нет, я подумала: «А вдруг я забеременею?» Мне потребовалось много времени, чтобы я снова начала… соображать, и тогда я вспомнила, что у меня внутри эта штука). Если вы мне сегодня ее удалите, через какое примерно время (успеет ли он заметить, что я отвратительная, старая, потрепанная, ужасная, больше ни на что не годная, больше не способная к жизни, неспособная любить и дарить жизнь) я смогу забеременеть?

(Вы шокированы, я это вижу, мадемуазель. Я вижу, что вы меня осуждаете. Вы злитесь на меня за то, что я забрала мужчину, который мог бы быть вашим. Вы думаете: «Это против природы, она сумасшедшая, она мерзкая расхитительница. Колдунья».)

— Тогда (и мне наплевать на тебя, куколка, каким бы хорошим врачом ты ни была) я бы хотела, чтобы вы ее извлекли (чтобы вы меня освободили. Чтобы я узнала, раз и навсегда, могу ли я еще, можно ли меня еще наполнить). Нужно ли принимать меры предосторожности (только не надо докучать рассказами о болезнях, СПИДе, инфекциях и всем остальном, мне на это плевать, я люблю его, он любит меня, с нами ничего плохого не случится. Я знаю, что я сумасшедшая, но я достаточно взрослая, чтобы понимать, что делаю, и ваши советы мне не нужны), прежде чем пытаться (мне нужно знать, мне нужно быть свободной, мне нужно) забеременеть?