Женский хор

Этика

Алина молча отложила ручку, встала, вышла в коридор, обняла меня и сказала:

— Я так рада!

— Я тоже…

В это мгновение из своего кабинета вышел Франц, чтобы проводить последнюю пациентку.

Он направился к нам, лицо у него было грустным.

— Ты пришла попрощаться?

— Мужчины и правда ничего не смыслят в женщинах, — пробормотала Алина, не выпуская меня из объятий. — Посмотри на нас внимательно, дурья твоя башка, — сказала она, обращаясь к Францу. — У нас что, несчастный вид? Она пришла сказать, что остается!!!

Франц просиял. Он привычным жестом погладил бороду, но я видела, что его глаза заблестели.

— Я думал, тебе сделали предложение, от которого ты не смогла отказаться…

— Кто вам это сказал?

— Одна представительница фармацевтической лаборатории.

— Вы принимаете представительниц фармацевтических лабораторий?

— В качестве пациенток, не в качестве коммивояжеров. Она сообщила мне, что уже несколько недель в их кругах ходит слух, что региональная представительница прибрала к рукам молодую женщину, талантливого хирурга, чтобы отправить ее работать с влиятельным пластическим хирургом в Женеву. Она спросила, не знаю ли я, кто эта молодая женщина, она слышала…

— Что вы ей ответили?

— Ничего. На тот момент я еще не знал, что речь идет о тебе. В любом случае, я бы ей ничего не сказал. Нельзя позволять собой манипулировать красивым молодым женщинам, которые приходят каждый год, чтобы сдать мазок, хотя сдавать его совсем необязательно…

— …и которые делают это для того, чтобы вытянуть из вас информацию.

— Да, или чтобы понять, что я за фрукт и какие препараты прописываю! Каждый раз, приходя ко мне, она спрашивает, какой метод контрацепции предпочитаю я. И очень разочаровывается, когда я отвечаю: «Тот, который выбирает женщина».

— Минуточку! — воскликнула я, отстраняясь от Алины и подходя к Карме. — Если она сказала вам об этом до того, как я здесь появилась, значит, вы, — я ткнула пальцем в его халат, — знали, что я могу уйти.

— Да, — признался он без малейшего чувства вины.

— Но ничего не сказали.

— Не сказал. У меня принцип — никогда не портить отношения из-за сведений, которые я получаю от третьих лиц. Эти сведения могут оказаться либо ложными, либо преувеличенными, либо искаженными. А еще это может быть манипуляцией. Знаешь, сколько гадостей мне о тебе наговорили?

— Каких гадостей? — возмущенно воскликнула я.

— Неважно. Ревность всегда заставляет говорить невесть что. Думаю, и тебе про меня много всего рассказали…

Я покраснела:

— Да…

Я молчала. Алина взяла меня под руку:

— Хорошо, будем считать, что вы поговорили. А теперь, — она обратилась к Карме, — снимай халат и идите ужинать.

Через пятнадцать минут мы вошли в крошечное кафе неподалеку от больницы, о существовании которого я и не подозревала. Женщина лет сорока с седеющими волосами и шиньоном поздоровалась с Кармой и усадила нас в спокойный уголок.

— Итак? — спросил Карма прежде, чем я успела сесть. — Почему ты остаешься у нас?

— Потому что я…

— Должность твоей мечты еще не освободилась, и ты подумала: почему бы пока не поработать здесь, так?

— Нет! — сказала я, удивившись, что он не выслушал мой ответ. — Мне не нужна эта дурацкая должность.

Он наклонил голову на бок, но промолчал.

Понимаю.

— Хорошо. Вы не будете задавать мне этот вопрос, и я сама буду решать, хочу я об этом говорить или нет. Понятно?

Он улыбнулся во весь рот:

— Хорошо, а вот я хочу об этом поговорить!

Я рассказала ему об исследовании, о документах, об отчете, который меня попросили сделать.

— Ммммм… Новый метод восстановительной хирургии, который позволил бы лечить крупные ожоги, женщин с изуродованными органами и — почему нет? — подростков и взрослых третьего пола, которые этого захотят, это действительно интересно…

— Да. Но вчера вечером во время разговора с Бейссаном я вдруг поняла, что Матильда Матис мной манипулирует. Она играла на моем интересе к такого рода хирургии, чтобы завербовать меня.

— Это я понял, но… Это не совсем то, чем ты хотела заниматься, правда?

— Да, — с грустью ответила я. — Я мечтала совсем не о том, что предлагал Бейссан. Частная клиника, которую он создал в Женеве, занимается не восстановительной хирургией. Он с большим удовлетворением сообщил мне, что его график расписан на полтора года вперед. Но его будущими пациентами будут вовсе не раненые и не калеки. Это будут преимущественно представители высшего общества, большинство из которых — женщины. Как я поняла из документов, которые мне на изучение дала Матильда, проведенное ими исследование было исследованием на переносимость, и цель его — избежать побочных эффектов. Это был не терапевтический опыт. Детей третьего пола они использовали в качестве подопытных кроликов и тестировали на них метод, который они за баснословную цену предложат мужчинам-политикам или стареющим промышленникам, желающим подправить грудь, бедра или киску своей… шлюхе!

— О, нет! — воскликнула хозяйка кафе, которая стояла у нашего столика, зажав в руке карандаш и блокнот. — Здесь так говорить не принято, милочка! Ты уверен, что она адекватная, Франц?

— Абсолютно, Коринна. Просто она злится, вот у нее и вырвалось. Принеси-ка нам блюдо дня и два бокала божоле.

— Будет сделано, док! — сказала Коринна и убрала блокнот в карман, а карандаш — в шиньон.

Я взяла бумажную салфетку и аккуратно разрезала ее на одинаковые полоски.

— Я понимаю, — сказал Карма. — Понимаю, почему ты не хочешь эту должность и почему у тебя такой подавленный вид.

— Да? Правда?

— Конечно. Твоя цель — исцелять, а не зарабатывать как можно больше денег. Ты чувствуешь себя обманутой и злишься. Ты злишься на этих людей за то, что они водили тебя за нос. В который раз медицинское открытие, потенциально очень важное, пойдет на пользу не тем, кто нуждается в нем в первую очередь, а тем, кто может за него заплатить.

— Больше всего я злюсь… на себя.

— Правда?

— Правда, — ответила я, глядя ему в глаза. — Потому что тридцать секунд я не могла решиться, думала: «Если я пойду туда работать, какую пользу я смогу из этого извлечь? Я овладею этой техникой и потом, лет через пять, предложу ее тем, кто в ней нуждается».

— Понятно. И что?

— Это мерзко, правда?

— Нет. Это по-человечески. И это логично. Любой человек, способный сомневаться и наделенный нравственностью, подумал бы так же. Будь я на твоем месте, я бы тоже об этом подумал. Но… что заставило тебя в конце концов отказаться?

— Не знаю. Много всего. Отвращение к тому, что мной манипулируют, заманивают как маленькую девочку, показав конфетку. И потом, фразы, которые мне вспомнились. Особенно одна. Я прочла ее в ваших бумагах на прошлой неделе.

— Какая?

— «Тело пациента — это не пробирка и не черновик».

— Мммм…

— Этот метод, каким бы многообещающим он ни был, остается экспериментальным. Его не… этично тестировать ни на богатых людях, ни на младенцах третьего пола. Поэтому я вам благодарна.

— За что?

— За урок, который вы мне преподали.

Он покачал головой и вздохнул:

— Нравственность была в тебе и прежде. Она всегда в тебе была. А в остальном ты действуешь как все умные и чувствительные люди, когда им предоставляют шанс: ты учишься сама. Уроки этики тебе преподали пациенты. Мне бы очень нужна ревизия…

— Что вы имеете в виду?

— Два блюда дня. — Молодая женщина в фартуке подошла к нашему столику и поставила на него две тарелки с кусочками мяса и макаронами под соусом.

— Спасибо! Что это?

— Ягненок. Фирменное блюдо нашего кафе.

Карма развернул салфетку и принялся резать мясо. Оно оказалось таким мягким, что поддалось без труда.

— Вчера я ездил к директору больницы. Домой.

— К нему домой?

— Да, в его служебную квартиру. Чтобы попросить возобновить финансирование отделения.

— Ясно… — сказала я, пережевывая мясо. — Mamma mia…

— Да, — улыбнулся Карма. — В первый раз я тоже так думал.

— Вы поехали обсуждать финансовые вопросы к нему на квартиру?

— Не совсем так. Я поехал его шантажировать.

Я вытаращила глаза.

— Не буду вдаваться в подробности… Я консультировал человека, очень приближенного к директору. Несколько раз. Разумеется, я никогда с ним об этом не говорил. А еще я лечу его жену. В благодарность за мой труд его жена периодически приглашает меня на чай… — Он глотнул вина, поставил стакан и посмотрел на меня. — Время от времени мне приходится проверять, не родилась ли у кого-нибудь дурная мысль «перестроить» семьдесят седьмое отделение. Я боюсь не за себя: мне становится страшно при мысли о том, что все, что нам удалось построить — Анжеле, Алине, девочкам из отделения ДПБ и мне, — кому-то однажды может показаться тем, что оно есть на самом деле, — отделением, которое оказывает услуги многим женщинам, но которое, с точки зрения руководства больницы, совсем не рентабельно.

— Да, к тому же, госпитализация пациентов без разрешения…

— Да, и это тоже…

— При чем тут супруга директора?

— Она, конечно, не знает, что я принимаю этого другого человека, очень приближенного к ее мужу. Я никогда ей об этом не говорил. Но иногда — например, вчера — я ей звоню и говорю, что зайду на чай. Она с радостью меня принимает. Я выражаю ей свою надежду на то, что это маленькое отделение, куда она время от времени приходит на консультации и куда направляет некоторых своих подруг, и впредь сможет спокойно функционировать… Разумеется, она убеждает меня, что так оно и будет, что ее муж, который занимает свою должность уже очень давно, сделает все возможное, чтобы все оставалось как есть. Конечно, она заговорила с ним об этом в тот же вечер. А на следующий день директор мне позвонил и заверил в своей поддержке.

— Понимаю. Однако, зная вас, я думаю, что вы никогда не скажете его жене… или я ошибаюсь?

— Нет. Но ему есть в чем себя упрекнуть. И он знает меня не так хорошо, как ты.

— Но… Вы не делаете ничего предосудительного.

— Конечно, делаю. Я постоянно заставляю его сомневаться. Если бы я был совершенно честен, я бы сказал ему, что, что бы ни случилось, я никогда не выдам его секрет. Тогда он мог бы закрыть отделение и выгнать меня, ничего не опасаясь!

— Вы этого не сделаете!

— Верно. Я не могу этого сделать. Верность пациенткам для меня важнее этических обязательств перед ним… Это означает, что я не вправе давать урок морали — никому! Помни об этом, когда снова займешься самоедством. Я ничем не лучше тебя. Прежде чем принять решение, я всегда обязан взвешивать все «за» и «против». И ты увидишь, что иногда решения приходится принимать, не будучи до конца уверенной в себе…

— Я буду об этом помнить, — сказала я, глядя на последний кусочек мяса в своей тарелке.

(Вздох.)

— Они часто здесь готовят ягненка?

— Каждый раз, когда клиент просит пустить его на кухню, — ответил Карма с лукавой улыбкой.

— Итак, — сказал он, поднимаясь по ступеням отделения. — Ты объяснила, почему не едешь в Женеву, но не сказала, почему хочешь остаться здесь. Ты могла бы уйти куда угодно…

Осторожно, Сэнсэй. Если ты думаешь, что я признаюсь тебе в любви…

— У меня появилось много подруг, — сказала я, толкая дверь.

— Это еще что за черт! — воскликнула Алина.

— Что случилось?

— Компьютер тупит!

В окне карты пациентки компьютер вывесил тревожное сообщение:

— Ого! Это может быть вирус…

Тут же на экране появилось другое сообщение:

Экран принял свой обычный вид.

— О, нет, скорее всего, ложная тревога…

— Значит, Сесиль была права? — сказала Алина. — Вчера, перед тем как ее увезла Анжела, она загрузила антивирус и обнаружила, что мой компьютер заражен. К счастью, она удалила вирус.

— Заражен чем?

— Horney Pie. Это вирус, который сканирует все документы на компьютере, копирует все файлы, в которых содержится слово «Секретно», отправляет их по всем адресам, которые находит в адресной книге, и, чтобы еще больше тебе насолить, пишет на жестком диске всякие глупости. Сесиль сказала, что он жутко заразный, достаточно подсоединить к компьютеру обычную флешку…

Карма повернулся ко мне:

— Ты давала мне флешку, чтобы я скопировал тебе статью из ISNA. Ты перенесла эту статью на твой компьютер?

— Нет, — сказала я, осознавая всю смехотворность ситуации. — Вчера вечером я… вернула флешку региональной представительнице «WOPharma».

— С моим манифестом людей третьего пола? Ничего, это пойдет ей на пользу…

Практика

Когда практикующий врач проводит консультацию в присутствии интерна, интерн, как правило, молчит. Но в 77-м отделении «все не как у людей». Пока я ждала, что Франц попросит меня продолжить ему ассистировать, как на первой неделе, Алина немедленно перепланировала график и выделила мне время для самостоятельных консультаций. У женщин появилась возможность выбирать из двух врачей. Это длилось недолго: через три недели многие пациентки, как «старые», так и новые, стали просить, чтобы на их консультации мы присутствовали вдвоем, «дуэтом, потому что вы — отличная команда», объясняли они.

Мне нравятся консультации, когда мы работаем вдвоем. В перерыве между пациентками я задаю ему вопросы, которые накапливала первые дни. Я спрашиваю его о том, как он выполняет ту или иную процедуру, о его привычках, наваждениях, ошибках.

— Вы никогда не говорите с тучными женщинами о лишнем весе… и тем, кто курит, вы никогда не советуете бросить курить.

— Верно.

— Но мы здесь, чтобы…

— Мы здесь не для того, чтобы говорить им, что нормально, а что нет. Мы здесь для того, чтобы помогать, поддерживать. Если бы каждый раз, когда сюда заходит тучная женщина, я ей говорил: «Дорогая, вам надо бы похудеть», — это бы означало, что, по моему мнению, эта проблема для нее важнее, чем та, с которой она пришла. Я говорю о лишнем весе, только если это уместно с медицинской точки зрения — если он понизит эффективность противозачаточных таблеток или вызовет флебит. Но если у нее медная ВКС и она не просит помочь ей похудеть, по какому праву я буду ее пугать или учить? Она знает, что у нее лишний вес. Ей и без меня об этом напоминают каждый день — муж, свекровь, подруги. Когда она входит сюда, она не «женщина с лишним весом», а мадам Г. Это ее право — расставлять приоритеты, а не мое. То же самое относится и к курильщицам. В тридцать пять лет я советую им сменить таблетки или поставить ВКС…

— Если вы не убедили их раньше…

— Да… Но если я перед этим буду их запугивать — незаконно, — говоря, что они могут умереть из-за того, что курят и принимают таблетки, я прекрасно знаю, что они предпочтут бросить таблетки, а не сигареты… А что случается, когда женщина пускается во все тяжкие? Инфаркт или беременность?

Иногда пациентки тоже приходят парами. Мамы с дочками, например.

Одни приводят дочку, чтобы она получила те противозачаточные средства, которые попросила. Они входят в кабинет, потому что их девочка не хотела идти одна, но не хотят там оставаться: «Я приехала с ней, потому что она боялась, но на консультации я ей не нужна…»

Другие приходят, хотя их дочки предпочли бы, чтобы их не было, и их мягко прогоняют, но потом они возвращаются, тайком, и спрашивают, что мы сказали их дочери: «Это моя дочь, в конце концов…» — «Конечно, но вы бы хотели, чтобы мы рассказали об этой беседе вашей дочери? В конце концов, вы ее мать…»

У третьих вопросов больше, чем у их дочери, которая еще не поняла, зачем мама сюда ее притащила: «Она меня бьет, потому что я встречаюсь все время с одним и тем же парнем, и она уверена, что я занимаюсь с ним любовью, но она ошибается, я Артура очень люблю, он симпатичный, но не до такой степени, и к тому же он еще об этом не знает, но я уверена, что он гей…»

Четвертые уже перешли тот возрастной рубеж, когда можно говорить о контрацепции или даже о лечении в период менопаузы, и никогда и не думали обращаться к врачу по такому вопросу, но их привела дочь, потому что у них «шарик в груди, но я сразу вас предупреждаю, я пришла, чтобы успокоить дочь и не собираюсь обследоваться». Мы успокаиваем дочь («Позвольте, мы обсудим это с вашей матерью?») и болтаем с мамой…

Есть матери, которые приходят с десятилетними дочками, сами сдают мазок или просят установить им спираль и не думают о том, чтобы оставить ребенка в зале ожидания. Мы проводим процедуру и объясняем каждый свой шаг и матери, и дочери. «Это хорошо, — говорит мать, лежа на гинекологическом кресле. — Когда это случится с ней, она уже будет готова».

Школьные подружки, которые приходят вместе, одна хочет таблетку, а другая либо уже таблетки принимает и пришла, чтобы задать другие вопросы, либо не принимает, но никогда бы не решилась прийти одна.

Сестры.

Старшая, которую младшая, совсем ненамного, но еще несовершеннолетняя, попросила прийти, чтобы записаться на ДПБ.

Младшая, активная и заботливая, вталкивает старшую сестру в кабинет, садится и решительно заявляет: «Мы отсюда не уйдем, пока ты им все не расскажешь».

Сестры-близняшки, которым уже за тридцать. Марианна, замужем, двое детей, и Марион, не замужем. Их Карма лечит с тех пор, как они были подростками. Они заходят вместе, смеются и сообщают, что приходят на мазок всегда вместе, чтобы рассказать обо всех своих проблемах и ничего не забыть. Затем, через пять минут веселой болтовни и смеха, Марианна возвращается в зал ожидания. Оставшись одна, Марион становится серьезной и объясняет, что не хотела говорить при сестре, но, скорее всего, у нее инфекция, передаваемая половым путем: «Я не хочу, чтобы она об этом знала, потому что, понимаете, я хочу сказать это вам, несколько лет назад я начала заниматься проституцией, но Марианна думает, что два года назад я с этим завязала…» Исстрадавшаяся Марион держится достойно, выходит из кабинета и садится в зале ожидания, а Марианна заходит к нам и через полминуты, обливаясь слезами, признается, что ей стыдно, как никогда, ей бы очень хотелось поговорить об этом с сестрой, единственным человеком, с которым она могла говорить, раньше, но это невозможно, она может сказать ей все, только не это: «Но я должна кому-то сказать, поэтому и говорю вам, мой муж без работы уже полгода, это очень тяжело, а поскольку я (горький смешок) еще ничего, несмотря на две беременности, я собираюсь работать в Бреннсе по выходным два раза в месяц (стон) как хостесс… то есть буду сопровождать директоров предприятий на ужины и иногда… оставаться с ними на ночь, потому что (рыдания) этим можно прилично зарабатывать, но мне стыдно, так стыдно, если бы вы только знали, и единственная, с кем я могла бы об этом поговорить… потому что она бы меня поняла, не хочу вам говорить почему, она моя сестра, но об этом я не могу ей сказать (водопад)». Я смотрю на Карму и понимаю, что он тоже не знает, что нам делать, но одно мы знаем точно — мы не можем раскрыть сестрам их секреты… Даже если это облегчит их страдания. Я прикусываю губу до крови и вижу, что Карма встает и молча выходит из кабинета. Через несколько секунд в кабинет влетает Марион и бросается обнимать Марианну, и, пока сестры, обнявшись, обливаются горючими слезами, Карма зовет меня в коридор и закрывает дверь. Он садится на стул в коридоре, указывает мне на другой стул, и мы сидим рядом, скрестив руки, молча, и во взгляде Алины сквозят замешательство и уважение. Через четверть часа, сжимая в руках платки, тесно прижавшись друг к другу, как сиамские близнецы, сестры выходят из кабинета, прощаются с нами — одна просто улыбается, другая беззвучно произносит «спасибо» — и скрываются за стеклянной дверью.

— Что вы ей сказали? — спросила я, схватив Карму под руку и затащив его в кабинет.

— Ничего. Ни слова. Я просто вошел в зал ожидания, посмотрел на нее, она посмотрела на меня, поняла, что ее сестре плохо, вскочила и помчалась к ней.

— Но… почему вы к ней пошли?

— Ну, я поступил, повинуясь импульсу, но пока Марианна говорила, я подумал: у них дома, как у одной, так и у второй, они будут не на нейтральной территории, и в другом месте они наедине, возможно, не окажутся. Они вместе выйдут из клиники, но в толпе не смогут об этом поговорить. Конечно, они рассказали нам об этом по отдельности, в тайне друг от друга. Но пришли они вместе. Наверное, это что-то да значит. Да, хотя они в этом и не признались, но пришли сюда вместе, в надежде найти здесь хотя бы минуту уединения, которую не найдут больше нигде. Было бы очень глупо не помочь им этим воспользоваться.

— Но разве это не значит оказать на них давление тогда, когда они особенно уязвимы?

— Возможно. Не знаю. Но если уж нам было больно смотреть, как они страдают, можно представить, насколько невыносимым было это молчание для них самих. Возможно, я совершил ошибку, но смотреть на их страдания и ничего не делать показалось мне…

— Жестоким?

— Правда? Ты тоже так думаешь?

Парочки.

Супруга, которая со всеми подробностями описывает свои выделения, кровотечения, зуд, боли, перед, во время или после проникновения («Особенно когда он входит сзади, да, я знаю, ему так больше нравится, к тому же он грузный, и, когда он на мне, уже через две минуты у меня начинают болеть бедра, поэтому я тоже предпочитаю на четвереньках, я знаю, что это долго не продлится, через две минуты он кончит, но, сколько бы я ни говорила, чтобы он был аккуратнее, он меня не слышит, трясет меня как сливовое дерево, видимо, если мужикам что-то надо, им становится наплевать на всех остальных, но у кого потом весь день все болит, а? Я у вас спрашиваю!»). А супруг в это время сидит на соседнем кресле и с каждой новой интимной подробностью сжимается все больше в тщетной надежде исчезнуть в глубине кресла. Навсегда.

Молодые парочки, которые приходят, держась за руки, смотрят на нас сияющими глазами и говорят, что хотят сделать ребенка.

Мужья, которые служат переводчиками своим женам-иностранкам.

Мужчины и женщины, не состоящие в паре. Одна женщина с помощью гротескных анекдотов и ругательств описывала свои любовные отношения за последние три года, одно за другим (и одно проблематичнее другого), периодически поворачиваясь к мужчине, который пришел с ней, и спрашивая у него: «Помнишь, да? Помнишь?», — и он, возведя глаза к небу, каждый раз отвечал: «О-ля-ля, вот это был мерзавец так мерзавец!»

Однажды пришла пара лесбиянок. Они пришли сдать мазок и очень удивились, узнав, что врачей двое (когда Алина сказала им об этом по телефону, они не поняли). Войдя, они сразу меня предупредили: все женщины-врачи, к которым они ходили раньше, в их глазах некомпетентны, а мужчин они сторонятся как чумы, кроме Кармы, который никогда не смотрел на них свысока и не делал неуместных намеков. Одна бы хотела, чтобы Карма взял у нее мазок, другая попросила сделать это меня. Когда я предложила «своей» выйти поболтать в коридор, пока Карма будет осматривать ее подругу, она ответила: «Нет, я лучше останусь», и я поняла, что она хочет следить за каждым жестом мужчины, который прикасается к ее подруге. Когда затем Карма предложил ее подруге выйти, она тоже отказалась и внимательно следила за моими действиями… мне показалось, даже еще внимательнее…

Время от времени приходят мужчины, одни.

— С тех пор как ты здесь, им предлагают двух врачей на выбор, но они всегда выбирают Франца, — сказали мне Анжела и Алина. — Они знают, что это женское отделение, и стесняются приходить к врачу-женщине.

— Понимаю, но… зачем они вообще сюда приходят?

— О, об этом нужно Франца спросить.

— Он мне не скажет, он очень скрытный во всем, что касается пациентов.

— Все равно спроси, он, по крайней мере, скажет, почему он их принимает.

Я спросила.

— Потому что для мужчин то, что происходит в их теле, еще более загадочно и волнительно, чем для женщин.

— Тогда, — шутливо ответила я, — нужно написать книгу «Мужское тело»…

— Да, — очень серьезно ответил он. — Я уже очень давно об этом думаю. Но у меня никогда не было на это времени. Нельзя успеть все.

Однажды Карма пошел за пациенткой в зал ожидания и сквозь стеклянную входную дверь увидел женщину, которая поднималась по лестнице. Он сунул мне карту в руки, сказал: «Займись ей сама», поспешил навстречу новой пациентке и своими широкими плечами заслонил дверной проем — я поняла, что это для того, чтобы она не смогла заглянуть внутрь. Я поспешила за пациенткой в зал ожидания и закрылась с ней в кабинете. Когда я вышла, чтобы проводить ее, Алина подняла трубку и сказала: «Путь свободен». Карма вышел из кабинета Анжелы с женщиной, которую перехватил на входе, проводил ее в кабинет консультаций и дал мне знак следовать за ним.

Там женщина выдала нам свою версию («Доктор Карма в курсе, но я предпочитаю сама обо всем вам рассказать») того, что рассказала мне предыдущая пациентка: несколько недель назад она узнала, что ее мужчина много лет изменяет ей с другой («Она на два года старше меня. Он даже не смог найти кого помоложе!»), которой он сделал двоих детей («Мне он сделал троих»), которой он оплачивает аренду квартиры и машину («Мне он оплачивал все, иначе и быть не могло! Все-таки я была первой! Но этот мерзавец никогда не предлагал мне пойти на курсы вождения!») и с которой он проводит неделю в июле под предлогом стажировки («С нами он проводит неделю на Новый год, он понимает, что иначе я начну что-то подозревать, но мне интересно, что он рассказывал ей, этой бабе»). Узнав обо всем (однажды ночью у нее была бессонница, и она услышала, как он говорит во сне), она заставила его порвать с той женщиной. (Другая женщина рассказала мне, что узнала обо всем при таких же обстоятельствах: он так громко говорил во сне, что она проснулась.) Но две недели назад этот тип исчез, и каждая из женщин думает, что он ушел к другой. «Я хотела убить их обоих, — брызгала слюной наша пациентка, почти слово в слово повторяя то, что мне несколько минут назад рассказала другая фурия, — но я понятия не имею, где живет эта шлюха». (Другая назвала ее так же.)

— После того как я по вашей просьбе провела два семинара, мне стало казаться, что у меня шизофрения.

— Расскажи…

— Первая группа, студенты, приехавшие в больницу, — они все идеалисты, энтузиасты, полны усердия и уважения к пациентам. Мысль о грубом обращении с людьми им невыносима, напротив, они хотят их защищать, окружать заботой и ограждать от больничного насилия. Они хотят изменить мир и — как девочки, так и мальчики — надеются, что у них это получится. Понимаете?

— Отлично понимаю!

— Вторая группа — студенты, которые скоро будут защищать диссертацию и которые сейчас на замене. Я обратилась к ним, исходя из того, что мы с ними почти ровесники и у них должен быть примерно такой же взгляд на вещи, что и у меня. Я начала свою презентацию, посмотрев девушкам в глаза и сказав: «Наверное, все мы согласимся с тем, что метод контрацепции выбирает женщина, а не врач…», и при этих словах все, начиная с девушек, подпрыгнули и воскликнули: «Что? Этого еще не хватало! А если они курят? Если трахаются с кем попало? Не надо им ничего говорить? Вы что, больная? Если им не говорить, что делать, они все умрут!» Они были в ярости. И все они, юноши и девушки, жаловались, что пациенты обоих полов тупые, не слушают их, не хотят следовать их рекомендациям. Они занимаются практикой всего несколько месяцев, а уже успели стать озлобленными, агрессивными, разочарованными!

— Да…

— Уходя от этой второй группы, я подумала: «Как это возможно? Они всего на четыре года старше первой группы. Четыре года назад они наверняка были такими же. Что с ними случилось за это время? Почему они так изменились?»

— Мммм… И у тебя есть ответ?

— Увы, есть! У меня были такие же чувства и иллюзии, как у первой группы, я очень хорошо это помню. А потом я пришла в УГЦ, прошла специализацию. Я видела пациентов только через их органы. Я видела профессоров-параноиков, которые пугали нас своими догмами; одержимых фобиями, которые заражали нас страхом суда; великих извращенцев, которые делали все, чтобы вызвать в нас чувство вины. Как и все мои приятели, я начала видеть врагов повсюду, начиная с каждого пациента, который ко мне обращался. Чтобы защититься, я оделась в броню. В первой группе они легкие и свободные. Во второй они уже в броне. Как можно этого избежать?

— Ну, от дурного влияния ты их не защитишь, но ты по меньшей мере можешь предложить им другой выход, кроме цинизма или фобии. Ты можешь дать им другой образец поведения, чем тот, который пытаются вбить им в головы. Ты можешь стать образцом для тех, кто ищет другие ориентиры и помочь им сделать то, что ты сделала здесь: снова стать собой. Ты не сможешь помочь всему миру, но для тех, кто в этом нуждается, встреча с тобой станет определяющим моментом в жизни.

Несколько раз по вечерам на той же неделе после ужина с друзьями я возвращалась в отделение, чтобы поработать за компьютером Алины, потому что мой сломался. Однажды в кабинете консультации я увидела Карму. Он сидел перед открытым ноутбуком, вставив в уши наушники, откинувшись на спинку кресла и положив ноги на стол.

— У меня дежурство, — объяснил он. — Я пользуюсь этим, чтобы посмотреть или пересмотреть фильмы, которые мне нравятся.

— А не лучше ли посмотреть их у себя дома?

— Нет. Оказавшись на диване, я засыпаю через пять минут. И если меня вдруг вызовут, я буду не только сонным, но и в плохом настроении, потому что я даже не смог посмотреть фильм! Поэтому мне лучше здесь. А ты что тут делаешь?

— Я пришла поработать, мне нужно кое-что написать…

— Еще один отчет для фармацевтической индустрии?

— Нет, с этим покончено, это…

— Кстати, коварная Матильда оплатила тебе ту работу, что ты тогда сделала?

— Ага. Но я вернула ей чек по почте. Что вы смотрите?

— «Красную бороду» Куросавы. Смотрела?

— Нет.

— Думаю, тебе понравится. Это история молодого японского врача, который в начале XIX века вместо престижной клиники, где планировал работать, был переведен в диспансер для бедных. Там он знакомится с суровым врачом по прозвищу Красная борода, который относится к нему очень пренебрежительно.

— Вы смеетесь надо мной?

— Вовсе нет. Я дам тебе его посмотреть, и ты сама все увидишь.

Через два часа, когда я уходила из клиники, он дал мне DVD. Фильм

длился почти три часа, но я посмотрела его целиком за одну ночь.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он, когда я возвращала ему диск.

— По-моему, слишком мелодраматично. Зато очень красиво… Больше всего мне понравилась сцена… ближе к концу… когда родители маленького вора отравились сами и отравили своих детей…

— Ах, да…

— Как маленький вор оказался между жизнью и смертью и женщины из диспансера, которые к нему очень привязались, всю ночь кричали, чтобы удержать его душу среди живых. Меня это очень… тронуло.

— Мммм… — промычал он, ощупывая бороду, и мне показалось, что его глаза заблестели.

На следующий вечер я снова увидела его в кабинете, с наушниками в ушах.

— Ты опять пришла работать?

— Ага. Что вы смотрите?

— «Принцессу-невесту»[71]. Смотрела?

— Шутите? Я его сто раз смотрела с отцом.

— Правда?

— Я знаю его наизусть! Меня зовут Иниго Монтойя! Ты убил моего отца! Приготовься умереть!.. Я не ответила на последнее письмо отца, а тут подумала, что нужно ему написать.

(Он приподнял бровь.)

— Вы снова разговариваете?

— Мы… возобновили контакт. По почте, несколько недель назад. В ближайшие дни он заедет в Турман.

— Вы встретитесь?

— Думаю, да…

— Сколько уже времени…

— Почти пять лет.

Он покачал головой и указал на экран компьютера:

— Хочешь, я дам тебе сегодня DVD с «Принцессой-невестой»?

Я нерешительно подошла к нему:

— Вы сейчас где?

— В самом начале. Принцесса потеряла Уэсли, любовь своей жизни, и отказывается выходить замуж за принца, которого не любит.

— Можно я посмотрю с вами? Пять минут…

— Как пожелаешь…

— Все эти секреты, которые нам доверяют, — это не слишком тяжкое бремя?

— Это тяжкое бремя только для тех, кто ими делится… Это их секреты, а не наши. Ты научишься слушать их как истории, а не как осязаемую реальность.

— Как это, «истории»?

— У тебя нет никакой возможности проверить, правда это или ложь. Если это секрет, то этого не знает никто, по определению. Однако он может быть и правдой, и ложью. И это неважно. Важна эмоция, которая сопровождает этот секрет. Так что не обязательно помнить его всю жизнь! Я, например, очень быстро забываю почти все секреты…

— Если вы их забываете… как вы можете использовать их позднее?

— Ты не имеешь права их использовать ни под каким предлогом; ни в пользу, ни во вред человеку, доверившему тебе секрет. Ты — целитель, а не банкир, у которого делают вклад и который начисляет проценты. Секрет — это символ, а не инструмент. Пользоваться им — значит стать манипулятором или подвергнуться манипуляции. Допустим, мадам Смит признается тебе, что другая твоя пациентка, мадам Джонс, — любовница ее мужа. Для чего она это делает? Просто чтобы выговориться или тем самым она пытается замарать мадам Джонс в твоих глазах и наказать ее через тебя? Ты этого не знаешь. Как бы то ни было, ты не станешь спрашивать мадам Джонс, когда ее увидишь, действительно ли она является любовницей мсье Смита. Аналогично, если мадам Джонс сама признается тебе в том, что является любовницей мсье Смита. Она не просит тебя использовать ее секрет, она просит тебя ее выслушать. Секрет, который тебе доверяют, тебе не принадлежит и не дает тебе — впрочем, как и твой статус врача — никакого права, в том числе и морального, на человека, который тебе его доверил. Использовать его или просто упомянуть в ее присутствии: «Я знаю, что вы сделали…» — это злоупотребление знанием, следовательно, злоупотребление властью. Самое простое средство не злоупотреблять этим знанием — забыть. Видишь ли, многие женщины доверяют нам свои секреты в тот момент, когда они особенно уязвимы, но ты увидишь, что они совсем не хотят, чтобы в дальнейшем к этому возвращались. Они очень благодарны нам за то, что мы забываем их секрет сразу после того, как они нам его доверили. Им нужно, чтобы их выслушали сейчас. Если женщина признается тебе, что изменила мужу, то совсем не для того, чтобы ты отпустила ей грехи — ты ведь не великая жрица и не магистр совести, — а скорее всего, для того, чтобы объяснить тебе, почему ей не нужна беременность, которую она хочет прервать. Может быть, она хочет прочесть в твоих глазах подтверждение того, что она не «монстр», желающий убить своего ребенка, а обычный человек. То, в чем она тебе признается, ты не обязана держать в голове, а уж тем более вносить в список ее грехов, поскольку — еще раз — ты здесь не для того, чтобы ее судить. Поэтому тебе не обязательно помнить ее секрет. Тебе достаточно помнить о том, что однажды эта женщина открыла тебе секрет, который ее мучил.

На следующий день в кабинет вошла женщина тридцати трех лет (она сразу нам об этом сказала) и попросила извлечь спираль.

— Вы хотите забеременеть или поменять метод контрацепции?

— Мне не нужно предохраняться, я только что развелась и больше не хочу, чтобы в моей матке торчала эта штуковина.

— Ага, — сказал он шутливо, — вы полагаете, что у вас больше никогда не будет сексуальных отношений.

— Я этого не говорила! Но сейчас в моей жизни никого нет.

— Понимаю. Но вы можете кого-нибудь встретить. Сегодня, завтра, послезавтра.

— Может быть, но я не тороплюсь найти мужчину, и поскольку это муж заставил меня установить спираль, потому что не хотел от меня детей, теперь мне не терпится от нее избавиться, чтобы больше ничто о нем не напоминало. Понимаете?

— Я вас прекрасно понимаю. А что, если мы извлечем эту спираль и установим вам другую, которая не будет иметь к вашему бывшему мужу никакого отношения? Вы не думаете, что так вам будет спокойнее?

— Нет, нет, нет! Если мне однажды понадобится контрацепция, я сразу к вам приду. Уберите эту штуковину, пожалуйста.

— Почему вы так настаивали, чтобы она оставила спираль?

— Потому что я боюсь, что с ней что-нибудь случится.

— Что с ней может случиться?

— Думаешь, ничего? Да, невозможно знать наверняка, что творится в голове у женщин, можно только догадываться, правда? Ей тридцать три года, она яркая личность, детей у нее нет, поэтому я бы удивился, если бы она решила провести всю оставшуюся жизнь в одиночестве и никогда ни с кем не встречаться. Любовь может нагрянуть внезапно. Однажды ко мне приходила женщина, постарше этой, которая тоже попросила извлечь спираль. Она только что выгнала своего партнера. Я пытался убедить ее оставить (ВКС, а не партнера, такого бы я себе не позволил!). Ей было сорок пять, и она жила с этим мужчиной три года, рожать детей больше не собиралась и поэтому могла бы проходить с этим ВКС до наступления менопаузы. Какой смысл извлекать спираль, через три месяца снова прийти и попросить установить новую, а в промежутке подвергать себя риску? Она сказала: «Хорошо, сегодня у меня месячные, и я буду стесняться, но через две недели я приду, и вы ее извлечете». Через две недели она пришла и сказала Алине: «Передайте доктору, что я правильно сделала, что послушала его и оставила спираль. Через три дня после моего визита к вам у меня начались отношения с соседом по лестничной площадке».

Родня

Постепенно я перестала ходить на обед в интернатуру и стала есть внизу, в отделении ДПБ, вместе с Анжелой, Аишей, Сильвиэн или Ириной. Каждая постепенно рассказывала мне о своей жизни. Не расспрашивая о моей. Правда, рассказывать мне было особенно нечего. Ни семьи, ни родителей, ни ребенка, ни мужа. Лишь несколько друзей, с которыми я время от времени встречаюсь, чтобы не выглядеть одиноко среди пар или чтобы избавиться от мужчины, который мне либо не нравится, либо показывает, что я слишком умна для него. Постепенно вся моя жизнь свелась к 77-му отделению. И как ни странно, меня это радовало все больше. Мне нравилось здесь находиться. Здесь было уютнее, чем в квартире, поэтому я принесла сюда свой ноутбук (Сесиль его починила) и по вечерам, поужинав у Коринны, подключалась к больничной сети в кабинете консультаций или, если Карма его уже занял, в кабинете Анжелы.

Однажды вечером оба кабинета оказались заняты.

— Хорошо, что ты здесь, — сказала Анжела — Мне надо поговорить с тобой о пациентке, которая попросилась к тебе на прием, и я назначила ей консультацию на утро пятницы.

— Хорошо…

— Это Манон.

— Манон?

— Дочь Алины.

— А… Я слышала, однажды Алина о ней говорила, но я не знала, что ее зовут Манон. Сколько ей лет?

— Завтра исполняется двадцать. Ровно наполовину меньше, чем ее матери.

— Алине сорок лет? Ей не дашь…

— Она отлично выглядит, правда? Я все время ей об этом твержу, но ты ее знаешь… Итак, много о Манон я тебе рассказать не могу, но она просила меня передать тебе сообщение.

— Да?

— Она хочет быть уверена в том, что ты не расскажешь о ней ни ее матери, ни отцу.

— Конечно. — Я пожала плечами. — Тем более что ее отца я вообще не знаю.

Анжела наклонила голову набок:

— Так я и думала… — Она опустила глаза, собрала бумаги на столе и едва заметно улыбнулась. — Я сказала ей, что ты умеешь хранить секреты, но она все равно хотела, чтобы я с тобой поговорила.

— Понимаю. Во сколько она придет?

— В восемь, — с озабоченным видом ответила она. — Это не слишком рано?

— В восемь? Но Алина приезжает не раньше половины девятого.

— Вот именно.

— Хорошо. No problemo.

В пятницу, в восемь утра, я подошла к больнице. Около лестницы стояла молодая девушка. Она затушила сигарету и протянула мне руку:

— Вы… доктор Джинн?

— Да, — ответила я и улыбнулась своему новому титулу.

— Я Манон, дочь Алины.

У нее были те же глаза и тот же волевой рот, что и у матери, но на этом сходство заканчивалось. Ее внешность была настолько же строгой и изысканной, насколько странной была внешность ее матери. Передо мной стояла высокая очаровательная девушка, которая выглядела старше своих лет из-за прически каре, брючного костюма и макияжа. Я не заметила на ней ни татуировок, ни пирсинга, ни украшений.

— Да, — сказала она, заметив мой взгляд, — когда нас с мамой видят вместе, меня принимают за ее старшую сестру! Меня это раздражает.

Однако внешний вид — это одно, а речь — совсем другое. В течение получаса Манон рассказывала мне обо всем, что волнует людей ее возраста: соперничество и ревность девушек, психология мальчишек, сексуальность и болезни, передающиеся половым путем, и контрацепция. Что до ее профессионального будущего, то тут ей приходилось обороняться, чтобы защититься от родителей. Особенно от отца, который, по ее словам, был лучшим отцом на свете. Чтобы я лучше ее поняла, она привела в пример свои детские воспоминания, показывая, как сильно ей повезло. Однако я знала, что ее что-то тревожит. Всегда очень трудно понять, что творится в голове женщины, но я тоже единственная дочка любящего отца, и я отлично ее понимала, когда она рассказывала о своем отце как об образце, от которого она старается оторваться. Она описывала его как «великана, который тает, стоит мне сказать целую, папочка», и который «всегда очень волнуется, если вечером меня нет дома, и просит после полуночи присылать ему сообщение о том, где я и что делаю».

Она постучала ладонью по столу.

— Но я не такая, как большинство моих подруг! Я не сплю со всеми подряд, я еще ни разу не занималась любовью, мне не хочется, меня не соблазняет ни один парень. Поэтому он и решил, что я навсегда останусь маленькой девочкой. Но я хотела его предупредить, я пыталась ему сказать, что однажды домой не вернусь и что в два часа ночи у меня могут быть занятия поинтереснее, чем писать ему сообщение. Кроме того, придя домой, я должна зайти к маме, если она дома, и пожелать ей спокойной ночи, потому что, если я не приду и не обниму ее, она плохо спит, по ее словам.

— Ваши родители не живут вместе?

— Живут, но мы обитаем в другом конце города, у папы рядом с работой маленькая студия, так что иногда по вечерам он остается там работать, и мама уходит к нему, и иногда он домой не возвращается. Короче, они сами разберутся, они большие и делают что хотят.

— Мммм… Понимаю.

Я понимаю ее настолько хорошо, что чувствую себя дурой из дур.

— Папа такой понятливый со всеми вокруг, на работе, а когда дело касается меня, он вообще ничего не понимает.

— Он не отпускает вас гулять? Следит за вами?

— Это было бы ему неинтересно! И вообще это не в его стиле. Да и мама бы ему не позволила.

— Хорошо… Что я могу для вас сделать? — сказала я, чтобы заполнить первую паузу… за полчаса консультации.

— Ну, я пришла просто поговорить. Мои родители только и делают, что говорят, а я и слова не могу вставить, а когда задают мне вопрос, мне приходится отвечать немедленно, даже если мне нечего сказать. Анжела посоветовала прийти к вам. С ней я об этом говорить не могу, она слишком близка с моей мамой, у меня было бы впечатление, что я разговариваю с тетей, понимаете?

— Понимаю…

— Она правильно сделала, что посоветовала прийти к вам, мне стало гораздо легче, это правда, вы очень симпатичная, очень забавная. А еще вы очень красивая и женственная, на вас приятно смотреть! Мне надоело, что девчонки называют меня чопорной дамой, потому что я предпочитаю одеваться прилично, а не абы как, и потому что хожу, высоко подняв голову, а не глядя в пол.

— Хорошо, я была очень рада вас выслушать. Приходите когда хотите…

— О, вы очень скоро меня снова увидите! Я решила установить спираль.

— Правда?

— Да. Тогда, если я однажды решу заняться любовью, с презервативами или без, я буду защищена. Как говорит мой отец, любовь может нагрянуть внезапно.

Она не должна была заметить, что после этой фразы, которая подтвердила мои подозрения, я остолбенела, а она легко вскочила, протянула мне руку, открыла дверь, высунула голову, чтобы удостовериться, что коридор пуст, и походкой знатной дамы исчезла за стеклянной дверью.

Ошеломленная, я вышла из кабинета и встала посреди коридора. Через пятнадцать секунд из-за регистрационной стойки вынырнули головы Алины и Кармы.

Кретины. Идиоты. Болваны. Дураки.

Я сделала вид, будто ничего не произошло, подошла к ним и небрежно сказала:

— Ах, вы здесь? Как у вас дела?

— У меня красивая дочка, правда? — спросила Алина.

— Ах, это твоя дочь? — сказала я, делая вид, что разглядываю список консультаций.

— Да, и моя тоже, — пробормотал Карма.

— Ясно. Значит, вы переспали по меньшей мере один раз. Хорошо.

Они затаили дыхание, потом расхохотались.

— Но я поспешу забыть эту конфиденциальную информацию… Уважение к личному… Объективность целителя, и все такое. Для нее будет лучше, если я забуду.

— Ты злишься, что тебе ничего не сказали.

— Но вы не должны были мне ничего говорить, — сказала я самым холодным тоном, на какой была способна. — Это ваша личная жизнь, а не моя.

— Она говорила о нас гадости? — спросили они одновременно.

— Раз вы ее так хорошо знаете, спросите у нее…

— Но это все же моя дочь! — воскликнула Алина.

— И моя! — добавил Карма.

— Возможно, — с сомнением сказала я, — но я свидетельства о рождении не видела и поэтому не могу быть уверена до конца. Зато я уверена в том, что, если она входит в мой кабинет, чтобы поговорить со мной, значит, она — моя пациентка…

Эти четыре мерзавца (Анжела, Манон, Алина и Карма, все заодно) ввергли меня в невыносимое состояние. Весь день я думала о Daddy, о детстве, фильмах, поездках в Англию, о радостных часах, проведенных в торговом доме «Харродс», куда я всегда с удовольствием возвращалась, о том, как я, закрыв глаза ладошками, ходила в музей Мадам Тюссо, а ему хотелось спуститься в подвал, в Комнату ужасов, об историях, которые он мне читал на ночь. Черт! Черт! Черт!

В полдень я не выдержала и достала мобильный. Он прилетел во Францию накануне. В своем письме он указал номер мобильного. Я сохранила его под клавишей быстрого набора, *2, подумав, что в любом случае звонить не стану, буду ждать, пока он сам позвонит, он достаточно меня мучил, если хочет меня увидеть, то пусть меня заслужит… Но вот я не выдержала, закрыла глаза, набрала номер, я не хотела слышать его голос, поэтому держала телефон далеко, и, когда услышала тихий гудок, предлагавший оставить голосовое сообщение, быстро пробормотала: «Я поклялась, что не буду тебе звонить, но, видишь, я всего лишь девчонка, которая не знает, чего хочет, я знаю только… что мне тебя не хватало, очень сильно не хватало, я хочу тебя увидеть, позвони или приезжай ко мне, сегодня вечером или завтра… или через две недели… мне все равно, но приезжай!» Задыхаясь и покрывшись пунцовой краской, я отключила связь и поспешила в зал ожидания, чтобы утопить свои эмоции в эмоциях следующей пациентки.

Вечер. Ни звонка, ни голосового сообщения, ни письма. Одолеваемая мрачными мыслями, я поехала домой. В машине я орала во все горло, проклиная свою слабость: «Ты и правда думаешь, как мужик!» Черт, да! Я такая же баба, как и все остальные, не смогла удержаться и бросилась звонить своему Daddy сразу после того, как какая-то девчонка рассказала мне о своем папочке.

Я вошла в квартиру, захлопнула дверь, бросила все вещи на пол и взревела еще раз. Проклятие! Как противно чувствовать себя дурой! Залезла в холодильник, взяла пиво, открыла его о край стола, и в тот момент, когда собиралась выпить за свое здоровье, раздался звонок домофона.

Звонок повторился. Я стояла не шевелясь.

Позвонили еще, и тогда я подумала, что нужно что-то делать, не могу я вот так пригласить его и не впускать, поэтому я нажала на кнопку, открыла дверь и завертелась как сумасшедшая, на пороге, с бутылкой пива в руках, неспособная ни поставить его, ни выпить. Не знаю, сколько времени я вертелась и кружилась на одном месте, но у меня было ощущение, что уже через несколько секунд в дверь постучали, я, не раздумывая, ее открыла, — и, увидев его, разинула рот, выронила бутылку и не успела подумать: Черт, как он уже протянул руку и поймал пиво на лету, а когда выпрямился с этой улыбкой, перед которой я никогда не могла устоять, я подумала: Браво, барышня, ты только и умеешь что ошибаться, ты нажала не на кнопку *2, а на кнопку *1, я же говорила тебе, что его номер нужно удалить, что однажды ты перепутаешь, — и едва я успела пробормотать его имя, как через секунду затащила его в квартиру, бросилась на него, обняла, стала кусать его губы: о, Жоэль, мне так жаль, что я так с тобой говорила, я ошиблась, если бы ты знал, как я злюсь на себя, я знаю, что это плохо… но иногда это хорошо, понимаешь, сегодня вечером я ошиблась, если бы ты только знал, как я счастлива…

Жоэль Жоэль Жоэль Жоэль,

Я так хотела тебя увидеть,

Да.

Это ты виноват!

Да, да, да,

ведь мы…

ведь ты…

Я…

Тебе только нужно

наслаждение этой ночью,

ты мне это давал,

все время

проводили вместе,

пока я не…

Да.

ты хороший ты хороший ты хороший ты меня поглощаешь ты меня наполняешь ты меня пффф……….

Я буду тебя беречь, не уходи,

не уходи, пожалуйста.

Не двигайся.

Да,

Вот так.

Это ты виноват.

Я знаю, я несу чушь.

Если женщины начинают нести чушь, в этом виноваты мужчины…

Что?

Раньше я так не говорила?

Раньше чего?

А… раньше, пока ты не ушел… То есть… я заставила тебя уйти. Не оставила другого выхода, кроме как уйти. Ты должен был влепить мне затрещину. Это было единственное, что нужно было сделать.

Да. Знаю. Это было последнее, что нужно было сделать. Это неразрешимо.

Да. Знаю. Это моя ошибка…

Но это твоя ошибка. Мужчины виноваты в том, что женщины теряют голову. Вот.

Нет. Спорить с этим не надо.

Единственный уместный ответ — «Да, дорогая».

Вот. Молодец.

Обними меня.

Поговори со мной.

Нет, спать тебе не разрешается.

Что, три часа ночи? Всего?

Думаешь, я все это время ждала, что ты вернешься, возьмешь меня, что ты меня пффф… чтобы позволить тебе заснуть в три часа ночи?

Мне нравится, когда ты смеешься.

Я люблю тебя.

— Не знаю, что на меня нашло.

— До сих пор не знаешь?

— Нет. А ты знаешь?

— Нет…

— Ты же психолог. Так ведь? Или ты успел сменить профессию?

— Нет…

— Итак?

— Итак, ты не моя пациентка, и даже если бы ею была, я бы не смог влезть в твою голову.

— Нет, я бы и сама предпочла, чтобы ты был мммммм… здесь. Потому что у меня в голове, уф…

— Ты страдала. Не знаю, из-за чего, но ты страдала.

— Да.

— А когда человек страдает…

— Он обвиняет в этом того, кто рядом.

— Да.

— Знаешь, я больше не страдаю.

— Нет?

— Нет. Я боялась оказаться там, где мне не место, а все оказалось наоборот. Мне там хорошо. Я на своем месте. И больше никто не зовет меня «Этвуд!» Теперь я… Джинн.

— Жанни…

— Ты засыпаешь?

— Да…

— Спи, любовь моя. Но не двигайся.

— Жанни…

— Да?

— Я не надел презерватив…

— Оооооооо… я заметила. То есть… почувствовала. Я все помню, знаешь ли, все-таки не так уж много времени прошло… То есть много! Слишком много. Но я бы все равно не отпустила тебя, чтобы купить…Пустая трата времени… Да, я знаю, что несу чушь… Это неважно…

— Дело не в этом… Разве так не было бы благоразумнее?

— Почему? Ты что, переспал со всеми девчонками в городе, у которых есть лобковые вши, после того как я тебя по глупости выгнала?

— Нет, но… ты все еще пьешь таблетки?

— Упс!

— Я не хочу, чтобы я…

— Не двигайся.

— Ты уверена?

— Уверена. Сегодня суббота, все аптеки открыты. Не двигайся.

— Но…

— Никаких «но». Это я врач, а не ты.

— Разве не надо принять ее сразу же?

— В течение семидесяти двух часов. А можно и через пять дней. Нет никакой необходимости вставать, не двигайся до понедельника. По меньшей мере.

— Ты не боишься?

— Нет.

— Ты всегда боялась забеременеть… раньше.

— Правда?

— Да. Забыла?

— Да. Я забыла многое из того, что было раньше…

— Ты никогда ничего не забывала.

— Знаю. Но когда я начала там работать, я поняла, как это утомительно — помнить все. Забыть — вот это хорошо. Ошибиться — хорошо. Не знать — тоже хорошо. У человека есть право забыть. Есть время, чтобы забыть. А сейчас… я вся горю, но ничего, у меня есть мой пожарный. Не двигайся!

— Хорошо. Значит, ты не полностью изменилась.

— Нет?

— Нет. Ты все так же любишь командовать.

— Вовсе нет… Я послушная, мягкая, пассивная, открытая, женственная… а что? Ты не заметил?

— Нет, ты же знаешь. Я спал.

— Вот как? Жаль. Потому что это было очень ммммммм… мило. Не двигайся…

— Ты больше не боишься забеременеть?

— Нет.

— Ты хочешь забеременеть?

— Нет. Но тебя рядом не было, и я перестала об этом думать. А теперь ты вернулся, ты здесь — не двигайся… но я не боюсь.

— Ты снова начнешь пить таблетки?

— Ммммм… Не думаю, потому что, видишь ли, ты только что сделал все, чтобы у нас родилась тройня… А поскольку я уверена, что теперь буду ненасытна — всегда, как все женщины, — я сделаю все, чтобы ты начал все заново. Следовательно…

— Да?

— Мне придется принять важное решение.

— Какое… решение?

— Ну, знаешь, каждый день ко мне приходят женщины и спрашивают, есть ли метод контрацепции, эффективный на сто процентов. Я им объясняю, что таких методов два — воздержание и гомосексуальность.

— И что?

— Ну вот я и думаю… Ты, как специалист, какой из этих методов ты бы посоветовал?

— Мне так нравится, когда ты смеешься. Хватит смеяться, тыыыыыыыы дурак, ты пошевелился! Теперь все потекло…

Экстренный случай

— Ты уверена?

— Да.

— Не боишься?

— Чего?

— Что он… увидит.

— Он увидит, но ничего не скажет.

— Ты ему слишком доверяешь.

— Да. Я знаю, какой он с женщинами.

— Да, но мне плевать на женщин. Меня интересуешь ты… Это будет первый раз, да?

— Да. Первый раз с тех пор, как я была подростком.

— Ты никогда не ходила к врачу?

— Я никогда не позволяла врачу смотреть на меня. Любовникам — да, толпам любовников…

— Дура.

— Но врачу — никогда.

— А если он увидит, ты не боишься, что он…

— Что он что?

— Что он станет по-другому к тебе относиться? Что это будет его смущать?

— Ты стал ко мне по-другому относиться, когда увидел меня в первый раз?

— Нет. Но у меня было ощущение, что я знаю тебя… очень давно. Я был в тебя влюблен. Ничто не могло изменить это чувство.

— Сколько времени мы разговаривали до того момента, как у тебя появилось ощущение, что ты меня знаешь, и ты перешел к практике?

— Не знаю. Не помню. Забыл.

— Я разговариваю с ним уже много недель подряд… Он меня тоже знает. Он знает меня новую. Лучше, чем ты. По сравнению с ним ты новичок… Хотя для новичка ты неплохо держишься…

— Он в тебя влюблен?

— Нет, у него уже есть жена, такая, какая ему нужна…

— А ты в него влюблена?

— Если бы я была в него влюблена, я бы ни за что не попросила его быть моим врачом! Нет. Я влюблена в тебя. Я была влюблена в тебя до того, как наговорила тебе глупостей, все время, пока не решилась тебе позвонить, то есть пока не перепутала кнопку… И — как ты мог бы заметить, если бы не спал глубоким сном в ту секунду, когда звонил в мою в дверь, — я влюблена в тебя до сих пор…

— Но… как ты можешь быть уверена?

— Что все пройдет хорошо? Я это знаю. У меня нет ни малейшего сомнения. Он будет действовать деликатно, уважительно, аккуратно… Потому что он такой. А ты что, боишься?

— Да. Немного.

— Ты меня любишь, ты боишься за меня. Как это приятно! Не волнуйся, все будет хорошо.

— Франц… Это Джинн…

— Да, красавица. What’s up, Doc?[72]

— Можно попросить вас об одной услуге?

— Все, что захочешь. Я слушаю.

— Мне нужна экстренная контрацепция.

— Ага. Насколько экстренная?

— Сегодня ночью. Любовь может нагрянуть внезапно.

— Кому ты это рассказываешь!.. Если это так недавно, можно попробовать лево…

— Нет, я не хочу «таблетку следующего дня». Я больше не хочу никаких таблеток. Я хочу… чувствовать себя как раньше. Я хочу, чтобы вы установили мне спираль.

— Ага. Хорошо. Ты уверена, что хочешь, чтобы я тебе ее установил?

— Я же сама вас об этом прошу.

— Да.

— А целитель — это тот, кого выбирает пациент, правда?

— Абсолютно.

— Хорошо, тогда договорились. Можно я приду сегодня после обеда?

— Ну, я бы предпочел, чтобы ты дождалась понедельника.

— Понедельника? Мой парень впадет в депрессию, если я ему скажу, что нужно ждать до понедельника.

— Когда у тебя были месячные?

— Начались неделю назад.

— Значит, можно подождать до понедельника.

— Вы уверены?

— Я мог бы сказать «это я врач, забыла»? Но ты и сама все знаешь…

— Да, в случае экстренной контрацепции спираль устанавливается через пять дней после сексуального… или сексуальных… ммммм… контактов без предохранения или до девятнадцатого дня цикла.

— Хорошо. Вижу, ты не окончательно потеряла голову.

— Окончательно. Но ведь вы мне поможете…

— Итак, до понедельника у тебя полно времени. Можно даже дождаться следующего понедельника!

— Нет, нет! Двух дней вполне достаточно… но… можно узнать — почему?

— У меня свои причины.

— Вам неловко от мысли, что вы будете устанавливать мне спираль, да? Вы хотите выиграть время, чтобы подготовиться психологически?

— Хватит меня анализировать! Мысль о том, чтобы установить тебе спираль, меня ничуть не смущает. То, что ты мне доверяешь, — для меня большая честь. Мне бы не хотелось, чтобы ее тебе устанавливал кто-нибудь другой. И если это тебя успокоит, я мог бы установить ее тебе и через час, если бы это было необходимо. Но время терпит, поэтому, если уж тебе этого так хочется, я займусь этим в понедельник. У меня есть на это свои причины.

— Вы мне о них расскажете?

— Ты сама догадаешься. Хорошо?

— Хорошо.

— Хорошо. Ах, да, подожди! Тебе известно, что спираль, установленная в экстренном случае, защищает лишь при единичном половом акте?

— Да! Конечно! Absolutely! Значит, «строгое воздержание до установки спирали, а на всякий случай — в течение трех ближайших месяцев». Так?

— Да, ты помнишь курс наизусть. Тогда до понедельника… Приятных выходных.

— Спасибо, до понедельника… Франц?

— Да?

— Спасибо!

— You’re welcome[73].

Вершина

Ну, уж нет, как бы не так! Строгое воздержание до установки спирали и в течение трех последующих месяцев — это была шутка. Когда медную спираль устанавливают женщине в течение цикла, спираль обладает противозачаточными свойствами независимо от того, сколько раз женщина занималась любовью как до установки спирали, так и после! Да, я знаю, что в одной капле содержатся миллионы сперматозоидов, но это к делу не относится. Подожди, я объясню. Представь… Что? Песня Рисе Барье[74], которую пели «Братья Жак»[75]? Да, знаю. Я видела их на сцене, когда была маленькой, тогда я, конечно, не понимала, что они поют, но хорошо помню слова, и позднее, внимательно их слушая, я смеялась до слез. Им удалось сделать так, что мы представили триста миллионов сперматозоидов, которые энергично работают жгутиками, пытаясь добраться до яйцеклетки. А помнишь последний эпизод фильма «Все, что вы всегда хотели знать о сексе», в котором — в центре группы мужчин в белых костюмах — Вуди Аллен в своих огромных очках подробно описывал братьям ужасную «огромную резиновую стену, в которую мы упираемся и которая мешает нам пройти»? Было очень смешно. В конце эпизода он превратил своих сперматозоидов в парашютистов, они спрыгнули и скрылись из виду, так что для описания моей истории про спираль эта метафора не подходит. Знаешь, когда мне захотелось найти метафору и объяснить это женщинам так, чтобы было одновременно забавно, понятно и не слишком грубо, я в конце концов нашла аналогию… Да, я искала, поверь! Сначала я попробовала взять образ из природы, например: сперматозоиды — это детеныши черепахи, которые, выбравшись из спрятанных в песке яиц, мчатся к морю и бросаются в воду… Этот образ мне очень понравился, прилив и отлив океана — это как намек на движения страсти, на проникновение, на эротический поток секреций из живота женщины… Получилось красиво, но этот образ все равно не подошел, потому что детеныши черепахи не искали яйцеклетку, чтобы ее оплодотворить, а росли и превращались во взрослых черепах, но все равно это было красиво, поэтично, но не подходило, было даже немного тревожно, что сперматозоиды превращались в матке в черепах, понимаешь… Ничего страшного, я согласна. Тогда я стала ломать голову — да, у женщин голова тоже есть, и мне плевать на твое мнение, — чтобы придумать другой образ, и однажды вечером, под душем… что значит, что на мне было? Ты что, принимаешь душ в одежде? О, какой же ты глупый, как будто иначе ты не можешь представить меня голой… Не мешай, ладно? Итак, стоя под душем, я пыталась представить свои сперматозоиды, то есть мужские сперматозоиды… Нет, дорогой мой, не любого мужчины, разумеется, твои сперматозоиды, величественные и сильные, — и вдруг у меня случилось истинное озарение Жанни! Да, да, ты увидишь! Если отдалиться и посмотреть на сперматозоид сверху, на что он будет похож? А? Скажи! Парни должны сразу догадываться… Не знаешь? Держу пари, ты не угадаешь: шлем велогонщика. Понимаешь? Если посмотреть на него сверху и упростить, то профилированная форма шлема мотоциклиста в точности — да, да, поверь мне! — повторяет форму сперматозоида, и тебе остается лишь представить, как оттуда, из глубины шлема, торчит хвостик, с помощью которого он двигается вперед — это заднее колесо. Теперь понял? Я не сомневалась! Это же очевидно! Твои сперматозоиды, если на них посмотреть сверху, — это гонщики «Тур де Франс». Они выскакивают из твоего длинного тоннеля на полном ходу, маленькими порциями, и мчатся по вагинальной дорожке, которая серпантином ведет к шейке «Тур де Матка». Они карабкаются вверх, некоторые уходят в отрыв, другие спешат за ними, а остальные остаются в хвосте, у них больше нет сил крутить педали, понимаешь? Но они крутят педали, крутят как сумасшедшие, а вокруг зрители, которые бросают им бутылочки, чтобы они освежились, или обливают их водой, понимаешь? Собрав все силы, они плывут в складках влагалища, среди восхитительных, питательных, животворящих соков женщины, изнемогающей от желания, — и они крутят и крутят педали, а ты смотришь на них сверху, на вертолете установлена камера, и видишь, как они мчатся вперед по извилистой дороге. Они крутят и крутят педали, потому что знают, что там, за шейкой матки, их ждет прелестная девушка, и тот, кто доберется до нее первым, не только поднимется на самую высокую ступень пьедестала, но и сможет поцеловать ее взасос — победителю можно все, — и ему разрешат не только окатить публику шампанским, но и, если ему повезет, в тот вечер между ними возникнет симпатия, он наградит эту прелестницу своей мощной бело-кремовой струей. Победителю ни в чем не отказывают, и прелестная девушка ему тоже ни в чем не откажет — да, я знаю, это образ сомнительный, поэтому когда я озвучиваю эту метафору пациенткам, то образ шампанского я опускаю… То есть… для них я его опускаю. О, какой же извращенный у тебя ум! Дай мне продолжить, из-за тебя я совсем сбилась. В моем примере никто не достигает вершины пьедестала. Ну вот, сейчас я нажму на «стоп» — и жжж! обратно перемотаю этот отрезок и вернусь к тому моменту, когда мы из вертолета наблюдаем за трассой, камера снимает гонку сверху, одна группа уходит в отрыв, все участники согнулись над рулем, теперь ты видишь их даже в профиль, миллионы отважных потных сперматопедистов, которые изо всех сил жмут на педали по такой жаре, проглатывают километры извилистой вагинальной трассы удовольствия и видят свет там, внизу, при входе в шейку «Тур де Матка», и думают о прекрасной девушке-яйце клетке, прекрасной Фаллопе, которая восседает там, наверху, на трубе. И тогда — ты достаточно образован, чтобы знать, какие бывают девушки, что это не всегда получается тогда, когда ты на это надеешься, или когда хотел бы, чтобы они тебя ждали, — девушка-яйцеклетка совсем не хочет, чтобы три сотни миллионов сперматопедистов ее раздавили (однако нельзя сказать, чтобы мысль о том, что они в нее войдут, Фаллопу не радовала)! Только время поджимает, и девушке-яйцеклетке уже не уйти по-английски — у нее же нет велосипеда! — сперматопедисты неуклонно приближаются к ней. До сих пор они выглядели симпатичными и безобидными, но как только прошли шейку — началась совсем другая история: они превратились в полчища Аттилы, выкатились на эндометриальную степь, и дальше я рассказывать ничего не буду, ты и сам все знаешь. Что делать, думает красавица яйцеклетка. Позвать на помощь? Протрубить в трубу и вызвать подмогу? Нет, это девушка современная, она достает мобильный и звонит великому бородатому жрецу в белой тоге, который священнодействует в двух кварталах от нее. Потому что великому жрецу в белой тоге известны все секреты зачатия, и он лучше всех знает, что делать, чтобы избавить красавицу яйцеклетку от полчища трех сотен миллионов сперматопедистов и участи худшей, чем смерть. Он берет длинный жезл, направляет его в небо и взывает к ВКС-Всемогущей! Разумеется, поскольку великий жрец пользуется расположением ВКС-Всемогущей, связь появляется сразу, и, как Моисей в Десяти заповедях, он воспаряет над вагинальной трассой, на которую твой хороший ммм… длинный тоннель продолжает извергать своих безумных гонщиков, простирает руки и потрясает жезлом над головами сперматопедистов. И тогда вокруг волшебного жезла образуется медная спираль, ионы меди рассыпаются и превращаются в тучи агрессивной мошкары. Молекулы, принесенные ветром ВКС, затемняют небеса и сеют панику среди сперматопедистов, которые начинают нервничать, падают и устраивают затор на вагинальной трассе, отныне погруженной во мрак. Благодаря ВКС, благодаря тучам, медная мошкара разлетается и безжалостно кусает сперматопедистов в ноги, мешает им крутить педали и рвет их шины. ВКС знает, как это тяжело, когда ты устал крутить педали и рвется шина, приходится слезать с велосипеда и идти дальше пешком. А если все товарищи вокруг тоже попадали или теперь идут пешком, то об ускорении приходится забыть, гонка прекращается. Поскольку мошкара многочисленна и слетается отовсюду, неважно, сколько сперматопедистов вырвались из твоего большого — ммм… хорошего — тоннеля и бросились к вершине вагинальной трассы, чтобы достичь шейки «Тур де Матка», они приходят в замешательство при виде огромных туч и погибают от жестоких укусов. Да, знаю, это немного эпично, и, чтобы придумать девочкам рассказ поприличнее, я урезала бюджет и склонилась к более библейской версии, сделав упор на спортивной метафоре: велосипедисты, шейка «Тур де Матка», наивная, но не глупая девушка-яйцеклетка, которая поняла, что организатор гонки ее обманул, показав ее по телевизору, что после прохода сперматопедистов она рискует оказаться в положении (потому что известно, эти парни, несмотря на свое название, далеко не все п**ики). Тогда девушка-яйцеклетка, которая, наверное, хочет сохранить то, что у нее под шасси, для мужика на «феррари», зовет на помощь местного представителя сил правопорядка — в образе простого бородатого сторожа, — который грузит в прицеп своего трактора три тонны гвоздей, забирается на вершину шейки и рассыпает их на трассу, провоцируя столкновение, о котором ты уже знаешь. Или он арендует ВКС-цистерну — гормональную спираль — и выливает на вагинальную трассу тонны литров вязкого гормонального масла, и теперь, сколько бы сперматопедисты, склеившиеся большими группами, ни крутили педали, они все равно остаются на месте. Они прилипают к трассе, а бородач и красавица яйцеклетка незаметно исчезают… Понимаешь, объяснить это нетрудно, всю эту науку жизни, достаточно найти подходящие образы, и всем все будет понятно…

Не знаю, рассмешат ли тебя мои глупости, но в то утро, подъезжая к 77-му отделению, я немного нервничала (да, я знаю, пятница, суббота и воскресенье, когда мы набрасывались друг на друга, сплетались воедино, не отпуская друг друга ни на минуту и не разрешая друг другу спать, когда я, вздрогнув, открывала глаза, чтобы удостовериться, что не сплю, что ты правда здесь, что оцепенение, онемение, пот, влажные клейкие волны, которые окатывали меня с головы до ног, были волнами бесконечных объятий, свитых тел, безумной любви, — пятница, суббота и воскресенье, говорю я, я занималась любовью, пила из твоего рога изобилия, а ты не давал покоя моей флейте Пана[76], но этим утром… я вспомнила об этой метафоре, о велосипедистах, о вагинальной трассе, такой спокойной и мирной перед грозой, — и расхохоталась, мне это было необходимо, это добавило мне храбрости, потому что, честно говоря, мне было немного не по себе).

Мне предстояло, впервые с тех пор, как я повзрослела, раздеться догола перед мужчиной, который не был моим любовником, и, впервые в жизни, подняться по ступенькам лесенки, положить обнаженные бедра на край пропасти, раздвинуть ноги, поднять их на подставки и выставить напоказ свою женскую сущность, совершенной формы, очаровательную, с розовыми губами и окаймленную шелковыми волосками. Этот изысканный орган, нежный, сочный, истинно женский, если бы в верхней его части не было клитора, прямого, как палка, длинного, как два колпачка ручки, который, независимо от моей воли, затвердевал как жезл Моисея.

Впервые в жизни я собиралась показать свой третий пол врачу, и у меня на это были веские причины: уже три дня, как я почти не смыкала глаз и снова делила ложе с мужчиной, которому впервые понравилась моя странность, который любил меня с тех пор, как познакомился со мной и который любит меня до сих пор. (Правда? Хорошо. Что? Нет, просто чтобы убедиться.) Конечно, я собиралась выставить себя напоказ по веской — что я говорю? — великолепной противозачаточной причине, показаться мужчине, которого я уважаю и который уважает меня, и я шла на это, твердо уверенная в том, что ничего плохого со мной не случится, но все же я чувствовала себя неловко, я все думала о том дне, когда напала на того типа в интернатуре, подсунув ему свой рог единорога под самый нос. Поднимаясь по ступенькам к стеклянной двери, я подумала: разве не собираюсь я сегодня сделать то же самое, разве не собираюсь продемонстрировать тому, кто этого не просил, зрелище, на которое он смотреть не собирался? Не злоупотребляю ли я расположением и чуткостью моего учителя, моего Сэнсэя, человека, который помог мне заново открыть себя, гида, который посвятил меня в тайны женской души, так бесцеремонно подставляя ему под нос свою анатомию?

А потом я подумала: «Может быть, это испытание. Не такое испытание, которое, по мнению многих, посылается нам небом или адом, но испытание, на которое я иду добровольно. Может быть, фиаско в интернатуре потерпел не мужчина, которому я показалась голой, а я сама. Может быть, мне необходимо почувствовать себя самой собой (помимо непреодолимого желания отплатить этому придурку его же монетой, помимо непреодолимого желания заняться любовью с любимым мужчиной) и раздеться на глазах у того, кто держится посредине, ровно между ними».

Войдя в коридор 77-го отделения, я увидела, что что-то изменилось: двойная дверь, там внизу, сразу за конторкой Алины, была широко распахнута. Дневной свет освещал пол в коридоре. Я подошла ближе и увидела, что дежурную комнату переоборудовали в кабинет для консультаций. У окна поставили письменный стол, с помощью большой передвижной ширмы выделили зону для осмотра, сломали перегородку уборной и поставили шкаф с инструментами, а душевую превратили в кабину для переодевания.

Когда я заглянула в новый кабинет консультаций, Франц Карма мыл руки.

— Нравится?

— Очень. Но… это согласовано?

— И да, и нет. Роддом обзавелся новыми дежурными комнатами рядом с родильными залами, поэтому я и сказал, что мне нужен еще один кабинет, потому что теперь нас двое.

— Вы хотите сказать…

— Да. Это твой кабинет. Добро пожаловать.

Мне захотелось броситься ему на шею и расцеловать, но я сдержалась, я не хотела быть похожей на маленькую девочку, которая благодарит папу за подарок. И это было не совсем то. Это был подарок, но не подарок отца дочери. Это был подарок в благодарность тому, кто пришел на помощь и примкнул к общему делу.

Я соединила ладони перед лицом, поклонилась в знак благодарности и смирения, и в ответ он тоже поклонился.

Он вытер руки, закрыл дверь кабинета и спросил:

— Ты успела купить ВКС?

Я достала из сумки продолговатую коробку:

— Я побежала покупать ее в субботу вечером, за пять минут до закрытия аптеки.

— Вот как? — сказал он, подмигнув. — А я-то думал, что ты все выходные провалялась в теплой…

— Я так бы и сделала, если бы мне было чем кормить пятерых человек на протяжении трех дней.

— Пятерых человек?

— Это Жоэль так шутит. Когда я сильно влюблена, то, кажется, будто я ем за четверых.

— Понимаю, — сказал он, мягко забирая у меня коробку. — У тебя есть ко мне вопросы, или…

— Нет, — сказала я, — я в курсе. И потом, вы же все будете объяснять мне во время процедуры, не так ли?

— Да.

Он пошел к столику и стал готовить поднос с инструментами, а я вошла в кабину для переодевания.

— Я сниму только низ, правильно? — шутливо спросила я.

— Как пожелаешь. Видишь, мы даже халаты для пациенток купили.

На полке я увидела сложенные в стопку халаты и быстро развернула один из них, короткий, красивого зеленого цвета, на кнопках, очень простой, вроде тех, что носят женщины в американских фильмах.

Я сняла трусы и вздрогнула:

— Можно не снимать носки?

Он засмеялся. Мне нравилось, как он смеется.

Я вышла из кабины для переодевания и посмотрелась в зеркало. Я надела твою рубаху: так, даже если я стояла прямо, она закрывала бедра, и я была похожа на Жаклин Биссет в фильме «Буллит», мне это казалось очень сексуальным, а также более целомудренным, я собиралась показать ему свое непростое устройство лишь в последний момент и не хотела, чтобы он увидел его прежде, чем я лягу на кресло.

Я подошла к нему, в носках, он медленно повернулся, улыбнулся, протянул руку, пробормотал: «Добро пожаловать» — и отодвинул скользящую занавеску, открыв моему взору новое гинекологическое кресло, из тех, что я еще никогда не видела. Заметив, что я ищу лесенку, он показал, что поставил ее сбоку. На долю секунды я перестала понимать, что происходит, я не могла найти свои ориентиры, это ненормально, я никогда не поднималась на гинекологическое кресло, я…

Тогда он сделал то, что делал со всеми пациентками: успокоил меня и пригласил подняться на кресло:

— Видишь ли, бремя условностей очень тяжелое, много лет я жаловался, что у меня нет подходящего материала, техники, администрация ничего не хотела слышать, но когда появилась ты, я подумал: почему меня это останавливает? Если я хочу работать с хорошим инвентарем, я могу его себе позволить и все тут; и все же это кресло я купил благодаря тебе (тогда я заметила, что новое кресло по меньшей мере в полтора раза больше обычных. Заметив мое удивление и замешательство, Франц улыбнулся, и я поняла, что у кресла нет стремян, что его две части расположены горизонтально и что он предлагает мне лечь набок, повернуться к нему спиной и принять английскую позу), подумав, что так удобнее, целомудреннее, скромнее: женщины не обязаны раздвигать ноги, чтобы лечиться.

Я была на седьмом небе. Жизнь мне улыбалась. Мне хотелось танцевать, как Джули Эндрюс в фильме «Моя прекрасная леди», и петь во все горло, как в фильме «Звуки музыки». Мне скоро тридцать, у меня чудесная профессия, я работаю с потрясающими людьми, которые стали для меня больше чем друзьями (у нас появилась привычка раз в месяц ужинать вместе у кого-нибудь дома), у меня разворачивались великолепные любовные отношения… и я вновь обрела папу.

Однажды утром он пришел в 77-е отделение, до моего приезда. Поднимаясь по ступенькам, я заметила силуэт мужчины, оживленно беседующего с Алиной, которая — как он мне позже рассказал — описала меня как идеальную девушку, милейшую подругу и непревзойденную женщину-врача, именно в таком порядке. Когда я вошла, он стоял ко мне спиной, но я сразу узнала его плечи и, сдерживаясь, чтобы не заорать во все горло, бесшумно подошла, прижав палец к губам, чтобы Алина меня не выдала, и сделала то, что всегда делала, когда была маленькой: приложила ладони к его глазами и сказала: Guess Who?[77] — тоненьким голоском, и почувствовала, как он вздрогнул, помолчал и ответил: Let me see… How many guesses do I get, O Genie?[78], а потом повернулся и обнял меня: Hello my beautiful girl! I missed you so much, Sweetheart![79]

В то утро он пробыл у нас недолго, он торопился на встречи и хотел сделать мне сюрприз. Вечером мы вместе ужинали, без Жоэля, и даже не говорили о нем. Вновь обрести их двоих в течение нескольких недель — это было слишком, я боялась их потерять, хотела познакомиться с ними заново, не класть их слишком быстро в одну корзину из страха, что поссорюсь с одним или другим… или с ними обоими. Да, знаю, может быть, вся эта осторожность ни к чему, но даже когда я счастлива, сияю и купаюсь в счастье, я предпочитаю не торопиться, и если я и могу дать девушкам, оказавшимся в такой же ситуации, какой-нибудь совет, то только один: прежде чем знакомить двух мужчин-из-нынешней-жизни, особенно если и тот и другой — яркие личности, лучше действовать осторожно.

— Э… ты с ним обо мне не говорила? — спросил Жоэль, глядя на антрекот, который только что поставили перед ним на большой стол из грубого дерева в кафе «Москит».

— Нет. Еще нет. Впрочем, я с ним еще почти ни о чем не говорила. Я не тороплюсь, потому что чувствую, что ему нужно мне многое сказать, но он, видимо, не знает, с чего начать, поэтому я воспользовалась некоторыми постулатами прикладной психологии, которыми один мой знакомый, которого я едва знаю, пичкает меня каждый вечер… ммм… шутка. Пока я рассказываю отцу о том, что произошло в моей жизни за последние годы. Когда я увижу, что он готов перейти к главному, я выслушаю все, что он захочет мне сказать. У меня чувство, что он тянет волынку, но я не знаю, какой она формы или даже что это за волынка…

Жоэль жестом подозвал официантку и попросил перец.

— Думаешь, его что-то беспокоит? Он что-то от тебя скрывает?

— Не знаю. Как будто он ждет, что я задам ему конкретный вопрос, и тогда он произнесет ответ, который вынашивал долгие годы.

— Понимаю. А поскольку новая Джинн считает, что когда задаешь вопросы…

— Не получаешь ничего, кроме ответов… да, ты понимаешь мою дилемму: я не хочу устраивать ему допрос. Если бы я знала, хотя бы в общих чертах…

— Это придет, — сказал он, щедро посыпая мясо молотым перцем. — Дай ему время. Дай себе время.

Он отрезал кусок стейка, медленно поднял вилку, как титановую ракету, и по правильной траектории направил ее к моим губам.

— Как ты узнал, что…

— Я прочел это в твоих глазах.

— Джинн, ты мне нужна.

Мой мобильный зазвонил в самый разгар консультации. Увидев номер Сесиль, я взяла трубку:

— Что-то не так? Симптомы возобновились?

— Нет, все хорошо, даже очень хорошо, но послезавтра годовщина смерти отца, я хочу сходить к могиле, я уже давно там не была… и не хочу идти одна. Знаю, надо было предупредить тебя заранее, но что ты…

— Конечно! Послезавтра вечером я свободна, мне за тобой заехать?

Кладбища я ненавидела всегда. Я не была на кладбище (в церкви — да, к несчастью: на похоронах матери, брата и сестры школьной подружки, но за траурным кортежем не шла) с семи лет. Тетя Мари, старшая сестра моей мамы, скончалась «после продолжительной болезни», и однажды утром папочка разбудил меня и объявил, что мы идем на ее похороны. Это показалось мне странным, потому что с тетей мы встречались очень редко, у меня сохранились о ней лишь смутные воспоминания из раннего детства. Я помнила женщину с худым и печальным лицом, которое я всегда видела издалека: она сидела за другим концом длинного стола — в те редкие дни, когда мы ходили обедать к бабушке с дедушкой. Мне не врезалась в память ни одна ее черта, хотя я очень хорошо помнила, как кололся подбородок дедушки, когда он меня целовал, и как пахли бабушкины волосы. Но папочка хотел, чтобы мы туда пошли, и я в конце концов поняла, что ему хотелось заодно положить цветы на могилу моей мамы, которая все-таки была его женой… или подругой, ведь кем-то же она ему приходилась, раз я появилась на свет, раз я сегодня здесь и рассказываю все это. Когда я была маленькой, он никогда не говорил со мной об их отношениях, я никого об этом не спрашивала и прекрасно выросла без этой информации.

Папочка монахом не был. Он всегда свободно и откровенно говорил со мной о сексуальности, причем делать это начал очень рано, так уж вышло, и никогда не скрывал, что у него есть сексуальная жизнь, хотя и никогда ее не афишировал. В детстве я часто видела его женщин, некоторые из них даже периодически появлялись на нашей орбите, но никогда под нашей крышей, и никогда достаточно надолго для того,

чтобы я успела к ним привязаться, как будто я всегда знала, что это невозможно. Я знала, что у него есть мужская жизнь, жизнь мужского тела, как и у меня однажды начнется женская жизнь. Я знала, что в жизни мужчины появляются женщины, но для того, чтобы он по-настоящему увлекся, женщина должна быть исключительной. Доказательство: мама ненадолго задержалась в его жизни — как только появилась та, что стала самой любимой папиной дочкой, она уступила место мне.

Знаю, это странно: девочка, которая сразу после рождения потеряла мать и никогда не спрашивала о ней отца; которая смотрела на мать как на приходящего отца, роль которого ограничивается тем, чтобы закинуть семя и исчезнуть, и считала ее просто производительницей; которой вполне хватало того, что она выросла с отцом и ничего другого не просила, как будто чувствовала, что не было такого вопроса, который можно было бы задать. Невероятно, правда?

Какая невероятная история. Эта фраза пришла мне на ум в тот самый миг, когда я парковалась на пустой стоянке перед кладбищем. Сегодня, почти в тридцать лет, я впервые осознала всю волнующую странность семейной истории, в которой действительно не хватало многих элементов — не так много, как в пазле Энцо в тот день, когда он пригласил меня вместе закончить его, но все же достаточно для того, чтобы кажущаяся простота сказки, которую я запевала тысячи раз («Моя мама умерла, когда я родилась. Мы с отцом всегда жили одни. Нет, он меня не обижал. У меня все хорошо, спасибо. А как у вас дела?») в ответ на вопросы, которые мне задавали подруги, их родители, наши преподаватели или мужчины, которые вели себя со мной очень бестактно (Не трогай моего папу, придурок!), вдруг представилась мне после того, как я прокрутила фразу-пазл во все стороны, заменила первый элемент другим, взятым из другого места из кучи слов на складе в моей голове, поменяла местами два следующих слова и засунула четвертое в виртуальное пространство между ними — во всей ее ясности: эта история невероятная.

— Тебе это точно удобно? — спросила Сесиль, взявшись за ручку двери.

— Конечно. Мне даже приятно, что ты попросила меня сходить сюда с тобой. Я знаю, как важен был для тебя отец и как ты по нему скучаешь.

В то время как я по маме…

Могила была в очень запущенном состоянии. Мы вместе выдернули сорняки, я выбросила осколки цветочного горшка, а Сесиль вытерла пыль и грязь с надгробной плиты.

Когда мы закончили уборку, Сесиль встала перед могилой, соединила руки перед собой и стала молча и сосредоточенно смотреть на нее, едва заметно шевеля губами. Было ясно, что она разговаривает с ним, портретом ее отца — улыбающегося человека с усами и сигаретой, в рубахе и брюках, одна рука спрятана в кармане брюк, а другая тянет за одну из широких подтяжек. Потом Сесиль улыбнулась ему, вздохнула и сказала:

— Твоя мама здесь похоронена?

— Здесь? Ты имеешь в виду, на этом кладбище? Да. В семейном склепе. Там похоронены тетя Мари и бабушка с дедушкой.

— У тебя есть двоюродные братья и сестры?

— Со стороны отца, они живут в Канаде. У тети детей не было, она всегда оставалась с родителями.

Она подошла ко мне и взяла меня за руку:

— Хочешь, сходим на могилу твоей мамы?

Вопрос застал меня врасплох. Потому что я его ждала. Я надеялась его услышать.

— О… Даже не знаю, найду ли я склеп… В последний раз, когда я сюда приходила, мне было семь лет. Когда бабушка с дедушкой погибли в автомобильной катастрофе, мне было четырнадцать, я проводила лето в Англии, папа мне ничего не сказал, в любом случае, мы были не очень близки, и на их похоронах я не присутствовала.

— Я слышала, ты много раз повторяла, что ничего не забываешь…

— В последнее время я научилась забывать… Но давай попробуем.

Я сунула руки в карманы плаща и посмотрела на голубое небо, по которому плыли редкие облака. Было солнечно, но прохладно. На деревьях уже начали появляться почки, я расслабилась и доверилась ногам, которые сами несли меня вперед. Сесиль взяла меня под руку. Тепло ее руки, движения тела, прижавшегося к моему боку, успокаивали и подбадривали меня, и я шла спокойно и решительно по центральной аллее вглубь кладбища, не выпуская из вида высокую колокольню кафедрального собора Турмана. На развилке я свернула направо, и мы пошли по аллее, ровной осью отходившей от высокого шпиля собора. Это был очень высокий шпиль, заостренный и с отверстиями на уровне платформы колоколов, которые издалека были похожи на угольное ушко, странным образом оказавшееся посредине иглы.

Мы шли вперед, а шпиль, казалось, постепенно уходил вдаль за стену в глубине кладбища. Когда его «угольное ушко» скрылось из вида, я остановилась и указала направо, на широкую мраморную темно-зеленую плиту:

— Это здесь.

На стеле было написано: «Семья Мержи».

На надгробном камне были высечены четыре имени.

— Твою маму звали Камилла, как певицу, — заметила Сесиль.

— Да, но это почти все, что я о ней знаю.

— Здесь давно не убирали…

Так давно, что никто не прикасался к горшку, прямо под именем моей мамы; у меня ощущение, что он стоит точно на том же месте, где стоял, когда я была здесь в последний раз.

— Этим больше некому заниматься, — сказала я.

— Давай уберем вместе. Это могила твоей мамы.

— Да.

Пока я выдергивала сорняки вокруг плиты, Сесиль передвинула ящик для цветов и горшки, чтобы их вымыть.

— Джинн…

Я подняла голову. Сесиль стояла и держала в руках горшок с увядшим кустиком. Она отошла от плиты и подозвала меня к себе.

— Смотри.

— Странно, да? Бабушку звали, как дедушку и ее старшую…

— Дело не в этом. Твоя мама родила тебя в шестнадцать лет?

— Что? Что ты такое говоришь?

— Посмотри на даты.

Я читала, перечитывала, считала, одиннадцать минус пять, шесть, я покачала головой, нет, я ошиблась, и снова начинала считать, однако пять плюс шесть получается одиннадцать, это точно, я была потрясена, я даже достала из кармана бумагу и ручку и стала решать этот пример письменно. Это невозможно. Эта история невероятная. Эта история невозможная. Мне захотелось взреветь, ноги подкосились, я упала на колени, теперь плита была еще ближе, я прочла имя мамы, Камилла, и подумала: Это глупо, горшок с цветами стоит как раз напротив года ее рождения, мой год рождения написан рядом, но почему нельзя прочесть ее год? Я отпустила руку папочки, запрыгнула на плиту и попыталась передвинуть горшок с красными цветами, которые заслоняли цифры после 1 и 9, но чья-то рука схватила меня за рукав и оттащила назад так резко, что я упала на землю.

— Не трогай, грязно!

Бабушка. Я попыталась объяснить ей, что собираюсь сделать, но она посмотрела на меня взглядом, который говорил: «Даже не пытайся».

Я посмотрела на свои руки, они не были грязными, я не понимала, я видела, как она пришла с горшком в руках, она его только что купила. Я встала, отряхнула комбинезон, мне очень нравятся комбинезоны, гораздо больше, чем юбки, папочка протянул мне руку, c’mon, let’s go, Sweetheart[80], я взяла его за руку, он повел меня, я слушала, как шуршит гравий под его шагами. Я повернулась и увидела бабушку, которая вознесла руки к небу, ее плечи дрожали — теперь я понимаю, что она рыдала, — а дедушка стоял прямой как палка, подняв к ней руки, но не решаясь к ней прикоснуться, а внизу, в конце аллеи, со шпиля собора, который медленно поднимался из-за стены, на меня смотрело игольное ушко.

Я не могла пошевелиться. Я продолжала стоять на коленях, подавленная, перед мраморной плитой с именами и непонятными датами, маленькая девочка ушла с папой, а я осталась, дрожа как листок, у меня все болело, мне хотелось плакать, но слез не было, я не знала, что мне нужно поплакать, не понимала, где нахожусь, что я здесь делаю, я только знала, что меня зовут Джинн, Жанни, Жан, Джинни, я замерзла, был день и одновременно ночь, я не могу стоять, я не смогу сесть за руль, нужно позвонить Жоэлю. Приди за мной, приди за мной, я не могу, я больше ничего не знаю, мои руки протянуты вперед, пальцы лежат на цифрах.

— Джинн? Что с тобой? Джинн?

Голос Сесиль донесся откуда-то издалека. Она теребила меня за рукав.

Я задрожала и закричала:

— Позвони… Жоэлю. Позвони ему! Пусть приедет…

Она залезла в карман моего плаща, достала мобильный, но я видела, что она повертела его в руках и уронила на землю. Я проделала над собой нечеловеческое усилие, наклонилась за ним, взяла двумя руками, руки дрожали так сильно, что я ничего не видела, я нажала на * и на 1, один раз, два, три раза, а когда я увидела, что на экране появилась стрелочка вызова, подумала: «Звони…» Больше я ничего не видела, не знала, сколько прошло времени, я услышала шаги на гравии, чьи-то руки меня подхватили, кто-то держал меня, чтобы я не упала, и потащил меня к началу аллеи. Плачущая Сесиль шла впереди меня, она произносила слова, которые я не понимала, я оглянулась, у могилы никого не было, больше никого. Не отпускай меня, Жоэль, веди меня — It’s me, Jeannie, I’m here[81], я здесь. — Daddy? — Да, моя девочка, c’mon, let’s go, Sweetheart.

Башня

Я лежала на спине в кроватке с очень высокими краями, у меня были маленькие пухлые ручки с маленькими пальчиками, которые дергались и опускались к губам, и я их обсасывала ням-ням, а потом они снова поднимались вверх и больно падали мне на нос — аййй.

На фоне прямоугольного неба я видела склонившиеся надо мной растерянные, испуганные, ошеломленные лица, которые смотрели на меня, вытаращив глаза — Что это? — гримасы отвращения — Какой ужас! — слезы — Какое несчастье! — рыдания — Нельзя ее так оставлять, нужно обязательно показать врачу…

Я не хотела, чтобы они звали врача, не хотела, чтобы ко мне прикасались. Не хотела, чтобы врач трогал меня своими грязными лапами. Пусть только попробуют до меня дотронуться! Я красивая, однажды я свершу великие дела, впрочем, вначале я просто встану. Нужно только ухватиться за бортик, и…

Изо всех сил я подняла кулак к небу — я себя в обиду не дам, — маленькая пухлая ручка удлинилась и выросла, маленький кулачок раскрылся, пальцы вцепились в спинку дивана, и я села.

— Смотрите!

Они, все трое, были здесь: Жоэль, Сесиль и мой отец. Сидели вокруг меня. Сесиль заламывала руки и выглядела очень уставшей, бедняжка, мне сказали, что она не спала всю ночь. Папа сидел по другую сторону низкого столика, склонившись вперед, сцепив пальцы, с мрачным лицом, мне сказали, что он резко постарел, бедный папочка. Жоэль сидел на краю дивана, мертвенно-бледный, с осунувшимся лицом, — Что такое, дорогой? — мои ноги лежали на подушках, его руки сжимали мои лодыжки. Очень крепко. На мне была пижама, а сверху плед.

Болела голова. Это была не мигрень, а головная боль как при похмелье или после истерики… или во время гриппа, головная боль, как будто тебя избили до полусмерти.

Была ночь.

Во рту было вязко, мозг затуманен, я не знала, что выпила и почему у меня такое похмелье, но, судя по всему, выпила я немало.

Почему они так на меня смотрят? Может, кто-то умер?

— Я спала? Сколько времени? Daddy?

— Половина седьмого. У тебя кататония[82] со вчерашнего вечера. Мы как раз говорили о том, что нужно вызвать врача и отвезти тебя в больницу.

Я потерла лицо:

— Что?

— Ты не помнишь? — тоненьким голоском спросила Сесиль.

— Что?

— Как мы ходили на кладбище.

— Ах… кладбище… О, папочка…

Мое горло сжалось, я разом все вспомнила, упала на спинку дивана, стала искать руку Жоэля, протянула руку к папе, он вскочил с места:

— I’m here, Sweetie[83].

— Не двигайся!

— Осторожно! — мягко сказал Жоэль, обнимая меня за плечи.

— Со мной все в порядке, просто я хочу его видеть. I’m sorry, Dad[84]. Я только хочу, чтобы ты сидел напротив, я хочу тебя видеть, слышать и задавать тебе вопросы, хорошо? (Туман в голове вдруг развеялся, и я вспомнила все: кладбище, плиту, цветочный горшок, даты, которые никак не согласовывались, злобные слова бабушки.) Я все вспомнила! Я не сержусь, мне не страшно, мне просто нужно прийти в себя, хорошо? Okay, Daddy?

— Хорошо….

— Ты уверена? — спросил Жоэль.

Я глубоко вздохнула:

— Уверена. Со мной все в порядке. У меня немного болит голова, но в целом я чувствую себя хорошо. У меня был… шок. Но все прошло. Я не умру. Просто мне нужно время, чтобы прийти в себя. Я хочу пить. Пить. Воды… Холодной…

Сесиль побежала на кухню, вернулась со стаканом, наполненным кубиками льда и налила в него воды. Я опустошила стакан, вернула, она наполнила его снова, вода текла по щекам и подбородку, я не обращала внимания, я выпила один за другим четыре стакана, вода была холодная и приятная, я вытерла губы рукавом.

— Итак, — сказала я.

Их глаза засверкали, я почувствовала, что улыбаюсь, это было бы смешно, если бы не было так грустно. Я потеряла сознание, она ждали продолжения, как будто во время моего… отсутствия я ушла в четвертое измерение в поисках объяснения, как будто хотела встретить дух, который передал бы мне сообщение, смысл жизни, последнее слово…

Но я знала, что правда здесь, и больше нигде.

— Итак, это невероятная и невозможная история.

— Какая история? — спросил Жоэль, и по его лицу я поняла, что в течение тех часов, что я была без сознания, он перестал дышать, жить, чувствовать, что его сердце только-только начинает биться.

Я наклонила к нему голову и прикоснулась свежим губами к его сухим губам:

— Моя история, Love. — Я указала на папу. — Жоэль, познакомься, это мой папа, Джон Этвуд. Джон, познакомься, это мой друг, Жоэль.

— Мы уже…

— Возможно, но я не хочу этого знать. Я хочу знать то, что я должна знать, кто такая Камилла и кто моя мама. И почему, Джон… и я буду продолжать называть тебя Джоном, пока не получу ответ… потому что в эту минуту я знаю, кто такие Сесиль и Жоэль, но уже не знаю точно, кто ты и почему мне вчера на кладбище стало плохо. Who are you, John Atwood[85]?

— I’m your father. Я твой отец, будь уверена.

— Правда? В этом нет сомнения? Как правило, сомнения вызывает личность отца, а не матери, но в том, что касается меня, я уже ни в чем не уверена, поэтому позволь мне прояснить некоторые моменты…

Странно, но мои слова его не рассердили, он был в себе уверен.

— Я твой отец. Я тебя вырастил…

— Да, но ты уверен, что ты меня зачал?

— Да. Когда ты была маленькая, мы вдвоем проходили тест на ДНК.

— Значит, ты не был уверен?

— Конечно, я был уверен. Ты — моя дочь, и даже если бы тест показал иное — ты бы не перестала ею быть. Я сделал тест не для того, чтобы убедиться, а чтобы защитить тебя.

Я глубоко вздохнула. Сесиль улыбнулась.

— Он твой папа! — робко сказала она. — Успокойся…

— Да. Нет, не «успокойся». Мне необходима прочная опора, от которой я буду отталкиваться и идти вперед. Пап, Камилла не моя мама, правда?

— Нет.

— Кто моя мама? Мари?

— Да.

Я не буду спрашивать, как вы познакомились и что между вами произошло. Это меня не касается. То, что меня касается, так это то, как вы меня сделали, а для этого мне нужен план. Следующий вопрос…

— Кто такая Камилла? Сестра Мари?

— Нет, — ответил Джон.

— Значит, — сказал Жоэль, — если она не сестра Мари…

— Она ее дочь! — пробормотала Сесиль. — Камилла — твоя сестра, Джинн.

Я посмотрела на отца.

— Не знаю, — сказал он, покачав головой.

Боже, но ведь это само собой разумеется. Я покачала головой — it all makes so much sense[86] — и продолжила вместо него:

— Ты не знаешь, кто Камилла — моя сестра… или мой брат.

Из его глаз вдруг Ниагарским водопадом хлынули слезы.

— Oh, God!

— Oh, Daddy!

Я встала, но голова еще кружилась, я упала на диван, протянула руки к нему — иди сюда, — он сел рядом со мной, я прижалась к нему, скорее чтобы поддержать его и утешить, нежели чтобы успокоиться самой. Это мой отец, он всегда был им, он здесь, со мной ничего не случится, теперь моя очередь его поддержать.

— Jeannie, I’m sorry.

— It’s okay, I’m okay, Dad. I can handle it[87].

Я не стану спрашивать, почему ты ничего не говорил, ты мой отец, ты хотел как лучше, — кто я такая, чтобы тебя судить? Я не жила твоей жизнью. Я смотрю на себя, я вижу, какая я, ты можешь мной гордиться, тебе не в чем себя упрекнуть, мне тебя не в чем упрекнуть.

— Поговори со мной. Скажи мне, чего ты хочешь, что можешь, но говори со мной. Дай мне крупицы, крохи этого пазла, даже если он огромный, нескольких кусочков может оказаться достаточно, чтобы завершить большую картину.

Я сказала это, думая, что он не сможет мне ответить, но потом мне сказали, что это его освободило, и теперь его слова потекли так же стремительно, как и его слезы.

— Мари-Луиза Мержи, твоя бабушка, была женщина богатейшая и невероятно влиятельная, из высшей буржуазии Турмана. Она давала торжественные приемы, поддерживала тесные связи с политиками и промышленниками, самыми видными в регионе и даже в стране. Она была одной из самых уважаемых женщин города. Говорили также, что она была милейшей женщиной. Но в кругу родных она была человеком ядовитым, извращенным и властным, она вела себя как тиран и держала в страхе мужа и дочь… Она постоянно мучила их и изводила. Следила за каждым их шагом. Контролировала каждый их жест. Несмотря на столь строгий надзор, в пятнадцать лет Мари забеременела… от одноклассника… Мать сразу об этом узнала. Она увезла ее подальше от Турмана, и через семь с половиной месяцев они вернулись с девочкой, которую назвали Камиллой. Мари-Луиза и Луи объявили ее своим ребенком. Анатомический пол Камиллы был неопределенным, но Мари-Луиза сразу после ее рождения решила, что ребенок, что бы ни случилось, будет девочкой. Обсуждению ее решение не подлежало. Она не подпускала Мари к ребенку и с тех пор стала обращаться с ней как с прислугой, а сама делала все, чтобы из Камиллы получилась идеальная девочка. Она наряжала ее как куклу, учила, как себя вести, а также проконсультировалась со всеми хирургами Франции и Наварры. За свою короткую жизнь Камилла перенесла семь операций. Последний раз — за две недели до твоего рождения. Каждый раз, когда Камиллу клали в больницу, Мари-Луиза оставалась в ее палате и не спускала с нее глаз. Но уследить за всем она не могла…

В его глазах я прочла то, что он собирался сказать.

— Камилла умерла… или умер…. от последствий последней операции.

Отец наклонил голову.

— Через несколько дней после того, как Камиллу положили в больницу и ее родители все время дежурили у постели больной, Мари позвонила мне. Она была в отчаянии. Она ждала ребенка, восемь с половиной месяцев ей удавалось скрывать свою беременность (не знаю как). У нее начались схватки, и она позвала меня на помощь.

— Ты не знал, что она беременна?

— Нет. Она мне ничего не сказала. На тот момент я не видел ее уже несколько месяцев.

В этой проклятой семье все что-то скрывают.

— Настало время это изменить…

— Что?

— Ничего, продолжай…

— Мари была уверена, что мать, узнав о ее беременности, снова отнимет у нее ребенка.

— Вашего ребенка.

— Да. Но пока она не рассказала мне о твоем существовании, я был для тебя никем. Я не имел никакого права. И больше не мог с ней видеться. Мари-Луиза ее не выпускала. Она немного отпустила вожжи в первый раз, когда Мари была подростком, а потом в год, предшествовавший твоему рождению, потому что посвятила всю себя Камилле. Но в конце концов она узнала, что Мари снова беременна…

Он замолчал. Я ничего не говорила.

Он вздохнул и продолжил:

— Мари была уверена, что ей никогда не вырваться из материнского плена. Однако я делал все, чтобы ей помочь. Она мне ничего раньше не говорила потому, что не могла сказать. Понимаешь?

— Да, понимаю. Очень хорошо. Одно и то же испытание выпало на ее долю два раза.

— Да, но на этот раз я ей сказал — и она это почувствовала, когда я примчался к ней, чтобы отвезти в больницу, — что она не одна. Теперь у нее был человек, на которого она могла положиться. Было бы лучше, если бы она обратилась ко мне раньше, но и тогда еще не было слишком поздно.

— Что вы сделали?

— Акушерка моих друзей и молодой врач, с которым она работала, приняли нас и сказали, что помогут ей родить и по возможности оттянут административные процедуры, чтобы никто не узнал, что она в роддоме. После твоего рождения мы решили как можно скорее бежать из города, сразу, как к Мари вернутся силы. Тогда бы мы пошли и зарегистрировали тебя вместе. Мари всегда думала, что убежать от матери невозможно, мысль о том, что у ее ребенка есть отец, придавала ей силы. Ребенка, который на этот раз… — Из его глаз снова брызнули слезы. Я тоже плакала. — Ребенка, который на этот раз должен был родиться нормальным… — Он закрыл лицо руками. — I’m so sorry, Jeannie[88].

— Don’t be sorry, Daddy, you don’t have to be sorry of anything, you didn’t do me any harm[89].

— I know, but[90]… Мари… Твоя мать… Увидев тебя, она потеряла голову.

— Когда она тебя увидела? О! — вскричала Сесиль. — Можно, я уйду?

— Если ты сдвинешься с места, я верну тебе твой сальпингит! — сказала я, тыча в нее пальцем, и вдруг, удивившись своей реакции, разрыдалась (о боже!). — Прости меня, Сесиль, я не…такая, как все, но я не чудовище, как моя бабушка…

Сесиль встала, села на низкий столик и взяла мою руку, не знаю, сколько рук теперь меня сжимало, но под гнетом горя мы склонились все вчетвером, наши головы касались друг друга, и никто не разжимал объятий.

— Не знаю, какая ты, Джинн Этвуд, — сказала Сесиль, — но я знаю, что у тебя есть…

— Яички? — сказала я, разрыдавшись еще сильнее.

— Нет, конечно нет! Я знаю, что в тебе слишком много достоинства и честности, чтобы ты была чудовищем. Так что прекрати говорить глупости!

Я перевела дух:

— Daddy… Продолжай.

Он с трудом вырвался из наших объятий, встал и подошел к окну:

— Мари растерялась, она сошла с ума. Она стала звать мать, разговаривала как маленькая девочка, больше не хотела меня видеть и слышать, она даже отказывалась…

— Что? Говори!

— Смотреть на тебя, брать на руки. Я сделал все, что мог…

— Знаю. Уверена, тебе не в чем себя упрекнуть…

— Нет, мне есть в чем себя упрекнуть! — вскричал он. — Через час после твоего рождения пришла Мари-Луиза. Ее предупредил знакомый врач из роддома. Она находилась неподалеку: Камиллу оперировали в гинекологическом отделении, и ее палата была всего двумя этажами ниже родильных залов. Увидев ее, я подумал, что готов ее убить, только чтобы она тебя не забрала. Но ты ее не интересовала. Мари в присутствии свидетеля заявила, что отказывается от тебя, и вызвала мать. Мари-Луиза торжествовала: она получила доказательство своей безграничной власти над дочерью. Она велела ей одеться и увела ее, даже не взглянув на тебя. А потом она начала мстить.

— Что она тебе сделала?

— Для начала она сделала так, что меня выгнали с работы.

— За то, что ты соблазнил клиентку своего банка?

Он повернулся ко мне и грустно улыбнулся:

— Тогда я еще не работал в банке, Sweetheart. Я стал банковским служащим через несколько недель после твоего рождения.

— Ты никогда мне об этом не говорил! Ах, я знала, что ты заслуживаешь большего, чем эта работа!!! Что ты делал до того, как занялся чеками?

— Я… работал в психиатрической больнице.

— В администрации?

— Нет, в отделениях. — Он обратился к Жоэлю: — Я так рад, что она вас встретила, Жоэль, и я уверен, что это не имеет никакого отношения к эдипову комплексу. Как говорил Фрейд, «иногда сигара — это просто сигара».

— Но, — сказала я, — что ты такое говоришь?

Жоэль вздрогнул:

— Он говорит… что был психологом.

— Детским психологом. Камилла была одной из моих пациенток, я несколько раз принимал ее, когда она была подростком, ее к нам направил их семейный врач — ему удалось убедить Мари-Луизу отвести ее к нам, чтобы помочь справиться с глубокой депрессией, вызванной частыми хирургическими вмешательствами. Я познакомился с Мари в тот день, когда она сопровождала Камиллу, пока Мари-Луиза мучила одного из психиатров, пытаясь выведать, что сказала Камилла… Теперь ты понимаешь, что мне есть в чем себя упрекнуть?

— Как это? Ты обидел Камиллу? Ты помог Мари-Луизе ее мучить?

— Конечно нет!

— И Мари ты не соблазнял?

— Нет, но я понял, что их связывает: Мари нужно было с кем-то поговорить, а поскольку прийти одна она не могла, она мне позвонила. Она страшно страдала. Я не мог повернуться к ней спиной и сказать: «Я не должен вас слушать». Мы поговорили. Мы много разговаривали. Постепенно… мы влюбились друг в друга. Эти отношения нельзя назвать безобидными. Хотя Мари и не являлась моей пациенткой, я был терапевтом ее дочери (которую она выдавала за сестру). Влюбиться в нее, позволить ей влюбиться в меня — это было преступление.

— Но ты ее не изнасиловал, черт побери! — воскликнула я и вскочила на ноги. — Ты пытался им помочь, ей и Камилле, вырваться из лап дракона, ты помог моей матери, ты сделал меня, признал и вырастил, так что мне плевать на твое преступление! Тебе не в чем себя упрекнуть!

— Жанни, — сказал Жоэль и положил ладонь мне на руку, чтобы меня успокоить.

— Что? В чем — Не трогай моего папу! — дело?

— У тебя есть право простить своему отцу все, что хочешь. Но смирись с тем, что он себя в чем-то упрекает…

Черт возьми, в следующий раз, когда мне вздумается влюбиться, надо выбирать парня поглупее, чтобы быть правой хотя бы иногда, когда я начинаю нести чушь. Как же я тебя люблю, Жоэль, я люблю тебя, но, проклятие, как же это сложно! Ну же, дыши, Скарабей, дыши, ты на ковре, но ты еще не повержена, дракон задал тебе трепку, но и у тебя еще силы не иссякли. И у тебя все еще есть копье…

Отец посмотрел на Жоэля и наклонил голову, благодаря его.

— Хорошо. Что еще эта дура сделала?

— Она нас сковала цепями. На следующий день после твоего рождения я пошел в мэрию, чтобы заполнить признание отцовства. Мне ответили, что эту бумагу должна подписать мать ребенка. Я решительно направился к Мержи, с твердым намерением предупредить власти, если Мари-Луиза незаконно лишит твою мать свободы. Мари-Луиза меня впустила. Она сообщила мне, что ночью Камилла умерла от последствий операции. В глазах Мари-Луизы только Камилла имела какую-то ценность. Мари больше не была ее дочерью, она была ее рабыней. Ты бы тоже стала ее рабыней, ведь ты дочь рабыни и незнакомца. Но если ее любимая дочка, находясь в роддоме, родила ребенка…

— Ты хочешь сказать…

— Она взяла документ, вписала в него имя Камиллы и положила его передо мной на стол.

— Она хотела, чтобы ты признал, что ты — отец ребенка одной из твоих пациенток??? Она хотела упрятать тебя в тюрьму?

— Нет, — мрачно сказал Жоэль, — она хотела сохранить за собой власть.

— Точно. Заставив меня подписать эту бумагу, она получала над нами власть, над тобой и мной, удерживая нас при этом на расстоянии. Пойми: она не хотела от тебя избавляться, слишком много чести для тебя. Но я оказал ей услугу: я собирался заниматься тобой. И поскольку я отец ее внучки, я мог гарантировать исполнение всех касающихся тебя решений, которые принимались на семейном совете, который она возглавляла. Пока ты не достигла совершеннолетия, я не мог увезти тебя далеко.

— А самое главное, — вмешался Жоэль, — что этот документ официально подтверждал, что Камилла — женщина, и награждал ее героической ролью матери, умершей во время родов. Таким образом, Мари-Луиза выиграла во всем.

— Почему ты подписал эту бумагу?

— Если бы я этого не сделал, ты бы считалась отказницей, потому что твоя мать, родив тебя…

Моя мать…

— …не дала тебе своего имени. Тебя бы передали в социальные службы, а потом тебя бы удочерили другие люди, и ты бы никогда не узнала, кто твои родители. Я бы потерял тебя навсегда.

— Это… чертовщина какая-то, — сказала Сесиль.

Я долго не могла ничего сказать. Перепуганная Сесиль прижалась ко мне. Жоэль встал и зашагал взад-вперед по комнате.

— Ты должен был отказаться! В конце концов, отказаться от меня — значило уберечь меня от этого монстра. И ты остался бы свободным.

Глаза отца сверкнули.

— Я ни на секунду об этом не задумался, девочка моя. Я думал лишь об одном: я не хотел, чтобы тебе причинили зло. Согласившись подписать договор с дьяволом, я мог защитить вас, тебя и твою тайну.

Мою тайну…

— …интерн, принимавший роды у Мари, был замечательным человеком. Когда ты родилась, он ничего не сказал, на несколько минут положил тебя на живот Мари, потом передал тебя мне, и я тебя искупал. Когда я наклонился, чтобы опустить тебя в воду, я увидел… какая ты. Но интерн стоял рядом, он говорил со мной и успокаивал меня, а ты открыла свои огромные глаза и посмотрела на меня… Я заговорил с тобой, и с той минуты только это имело значение: я смотрел на тебя, разговаривал с тобой, ты смотрела на меня, ты меня слушала. Я был отцом новорожденного ребенка, и этот ребенок слушал мой голос, как будто… — он заговорил сдавленным голосом, — как будто он меня узнал.

— Ты помнишь, как звали того интерна? — с трудом спросила я.

— Конечно, я этого никогда не забуду. Доктор Мансо.

Оливье…

— Потом он захотел показать тебя Мари. Мари спросила, кто ты — мальчик или девочка. Разумеется, ни я, ни он не могли ей ответить. Она сразу все поняла, потеряла голову, стала кричать. Он дал ей успокоительное, вручил тебя мне, попросил акушерок дать нам время и не звать педиатра сразу, чтобы мы смогли обдумать все, что произошло. Ты чувствовала себя превосходно, тебе никакой врач был не нужен, тебе нужна была только бутылочка, а ее тебе мог дать я. Когда пришла Мари-Луиза, Мари лежала, опьянев от успокоительного, у тебя еще не было ни имени, ни пола, и никто не сказал бабушке о твоей… особенности. Я держал тебя на руках, ты спокойно спала. Мари-Луиза увела Мари и даже не посмотрела на тебя, даже не спросила, какого ты пола. Через некоторое время пришел педиатр. Он не задал мне ни одного вопроса, ничего не объяснил, а ты, несмотря на то что с самого рождения была необыкновенно спокойная, начала кричать: он тряс тебя, как куклу. Затем он холодно объявил мне, что, скорее всего, придется это «уладить» и сделать тебе операцию. Я растерялся, не знал, что делать, очень боялся, что Мари-Луизе станет известна твоя тайна и она подвергнет тебя таким же пыткам, что и Камиллу. Я совершенно растерялся. Через час пришел доктор Мансо, я рассказал ему об эпизоде с педиатром, он меня успокоил, сказал, что это плохой врач и он вызовет к нам своего друга-специалиста. Тот и наметил для меня план дальнейших действий.

— Специалист? Другой гинеколог?

— Не гинеколог, а хирург другой специальности. Он пришел после операции на почке, он мне сам об этом рассказал. Но его имя я не запомнил.

Ланс! Ив Ланс был урологом, прежде чем стал работать в отделении неотложной помощи…

— Что сказал хирург?

— Что ты совершенно здорова, что делать операцию не стоит, а поскольку уверенности нет, я в вопросе твоего пола должен полагаться на свою отцовскую интуицию. А если ошибусь, еще будет не поздно помочь тебе выбрать тот пол, который тебе нравится…

Это невозможно, я должна была его слышать…

— Какой замечательный человек!

— Он оказался гораздо более мягким, чем педиатр. Он обращался с тобой бережно, взял тебя на руки, говорил с тобой, и ты открыла глаза, как тогда, когда я тебя купал через несколько минут после твоего рождения. А потом он посоветовал мне поскорее уйти из больницы, пока педиатры не успели до тебя добраться. И как можно скорее выбрать тебе имя. Я оставил тебя на час и, вернувшись из вынужденного похода к Мари-Луизе, получив фальшивый документ, который она заставила меня подписать и подписала сама вместо Камиллы, дал тебе имя. Когда я был подростком, у меня были друзья из Квебека, которые никогда не звали меня Джоном, а только Жаном. Когда я был ребенком, я смотрел сериал I Dream of Jeannie[91]. Я назвал тебя «Жан». По крайней мере, в этом я ошибиться не мог.

— Ты и в другом не ошибся, дорогой папочка. Ты почувствовал, что я — девочка, ты вырастил меня как девочку, и сегодня я готова тебе заявить — даже несмотря на то, что думаю как мужчина, — что твоя отцовская интуиция тебя не подвела.

— Знаешь, на этот счет у меня никогда сомнений не было…

— Но если я не интересовала Мари-Луизу, зачем меня водили по воскресеньям к бабушке с дедушкой?

Он почесал затылок и снова сел напротив меня:

— Ты не интересовала ее как личность. Но даже несмотря на столь неудобный факт и подпорченную репутацию от того, что ее дочь забеременела в шестнадцать лет, ты была ее трофеем, ты была ей нужна. Заставив меня подписать признание отцовства, Мари-Луиза захотела, чтобы я был в ее распоряжении, она хотела показывать тебя своим друзьям, когда ей заблагорассудится. Но я не позволил собой манипулировать до такой степени. Я был молодым психологом, мне было всего тридцать лет…

Столько, сколько мне скоро исполнится.

— …но я не вчера родился, и даже если она меня держала, то не контролировала. Я не был ее мужем, не был одной из ее дочерей. Она зависела от меня в такой же степени, в какой я зависел от нее. Я решил перейти в контратаку и стал являться в ее дом без предупреждения, чтобы выбить ее из колеи. Когда я являлся в самый разгар приема, на который не был приглашен, держа на руках восхитительную кроху, она не могла выставить меня вон: ты была ее внучкой… Наши внезапные визиты перевернули ее четко выстроенный мир с ног на голову, к тому же мы приходили в ее дом. Тогда она решила пойти на компромисс, и мы условились, что я буду приводить тебя каждое второе воскресенье. Ей это позволяло сохранить контроль, а мне облегчало жизнь. Кроме того, так Мари могла тебя видеть. А ты могла видеть свою мать. Мне хотелось, чтобы хотя бы издалека, но ты ее видела…

— Я не помню, чтобы ходила к ним после… похорон «тети Мари».

Его лицо впервые за все это время немного расслабилось.

— Мы приходили туда еще несколько месяцев. Через три недели после смерти Мари у твоего дедушки Луи случился приступ, после которого он потерял речь, стал нуждаться в помощи и… стал совершенно безразличным к придиркам супруги. Внезапно возле твоей бабушки не осталось никого, кого она могла бы подвергнуть тирании. Каждый раз, когда мы к ней приходили, она становилась все более раздражительной и нетерпеливой. Она уже не была властной женщиной, то холодной, как лед, то горячей, как вулкан, которая держала в страхе всех окружающих. Ей было больше нечего контролировать. Впервые в жизни она оказалась лицом к лицу с кем-то, кто ее совершенно не боялся.

— С кем?

— С тобой, милая моя! Подрастая, ты стала демонстрировать необыкновенную силу характера. В школе ты дралась со старшими детьми, которые обижали младших. Ты обожала некоторых учителей, но была беспощадна к тем, кто издевался над детьми. Что до твоей бабушки, то, когда во время наших визитов она хотела заставить тебя сказать или сделать то, чего ты не хотела, ты смотрела ей прямо в глаза и спокойно отвечала: «Нет, бабушка». Ты ее совсем не боялась. Ты никогда ее не боялась. Ты заговорила очень рано, и резко одергивала ее, особенно когда она обращалась к Мари. В три года, когда она обратилась к Мари в презрительной манере, ты посмотрела на нее и сказала: «Бабушка злая!» От этого она лишилась дара речи. Она никогда такого не видела. Позднее, когда тебе было семь или восемь лет, когда она начала ругать Луи за то, что он не может есть самостоятельно из-за паралича, ты взяла ее за руки, резко дернула и толкнула, сказав: «Оставь дедушку в покое!» Я очень хорошо помню эту сцену: она сидит на полу, ты стоишь напротив нее, сжав кулаки, в комбинезончике, и по ее глазам я понимаю, что она тебя боится. Она стала отменять наши обеды и вскоре дала мне понять, что больше не хочет нас видеть. А поскольку ты к ней не просилась… Через несколько лет старики погибли в автокатастрофе. За рулем была она…

— Сдохни, гадина! — пробормотала Сесиль.

— Ну вот, Sweetheart. Теперь ты знаешь все.

— Ммммм… Почти. В пазле остались дыры, нужно приподнять коврик и поискать потерявшиеся фрагменты, всего два или три…

— Какие?

— Ну, для начала, даже мертвые нуждаются в признании. Мари… мама… и Камилла заслуживают того, чтобы мы исправили то, что с ними сотворила Мари-Луиза, и чтобы правда была восстановлена. И потом, я так и не получила ответа на вопрос, который мучает меня с тех пор, как ты отправил мне свое первое письмо, в феврале.

— Какой вопрос? Почему я не рассказал тебе всего этого, когда твои бабушка с дедушкой умерли?

— Нет. Думаю, это мне известно. — Я ему подмигнула. — По крайней мере, я могу себе представить. Когда они погибли, мне было четырнадцать лет. Ты боялся — ведь ты настоящий психолог, — что это станет для меня слишком сильным ударом. Потом я занялась медициной и долго была одержима мыслью о восстановительной хирургии половых органов. Разве это был подходящий момент, чтобы волновать меня, раскрыв тайну нашей семьи? Короче, ты ничего не сказал, как и все родители, потому что ждал «подходящего момента». Только подходящий момент никак не наступал. В тот день, когда ты решил уехать и жить своей жизнью, ты не захотел рассказывать мне об этом в аэропорту, и я тебе за это благодарна, Daddy.

Он рассмеялся:

— Вижу, курс психологии действительно пошел тебе на пользу!

Я откинула плед, встала, сделала два или три шага. Мне стало лучше, голова кружилась уже не так сильно.

— Я этому научилась, но не на курсах и не… — я улыбнулась Жоэлю, — в постели… Вот уже несколько недель как я слушаю женщин, которые целыми днями рассказывают мне о своей жизни. Они помогли мне понять, что даже плохие мотивы можно уважать. Иногда у человека просто нет выбора. Мне действительно трудно признать то, что ты, с одной стороны, помог мне принять себя такой, какая я есть, а с другой стороны, не смог рассказать мне мою историю. — Я подошла к нему. — Только сегодня я уже знаю, что необязательно понимать все и сразу, что нужно время… Я потрясена, это правда, но меня это не убило. Я не хочу закрывать глаза на последствия, которые имели твои решения, как для тебя, так и для меня: ты решил подчиниться тирании этой женщины, чтобы защитить меня от ее зловредности… Ты мог бы от меня отказаться. Ты мог бы почувствовать, что Мари тебя предала, и перенести свою обиду на меня. Но нет. С твоей поддержкой я выросла, получила образование, которое хотела получить, и даже, против своей воли, не превратилась в полную дуру. А вчера я подумала, что абсолютно счастлива.

— Сегодня ты уже не счастлива?

— Я слишком потрясена, чтобы мыслить категориями счастья. Но я знаю одно: когда я родилась, ты был рядом; когда я росла, ты был рядом; вчера, когда я пережила самое сильное потрясение в жизни, ты был рядом. Я, человек, привыкший считать, что никогда не ошибаюсь, только и делаю что обнаруживаю, что так ошибалась с счастьем… Интересно, буду ли я отныне набирать номера телефонов с закрытыми глазами! А сегодня утром ты здесь, чтобы рассказать мне историю, которую мне было необходимо услышать. Ничто из того, что ты мне только что открыл, не ставит мою жизнь под сомнение. Напротив, отлично освещает некоторые ее аспекты.

И позволяет мне сложить оружие.

Сейчас я испытываю грусть и ярость, когда думаю о том, что пришлось пережить Камилле и Мари, но я не чувствую себя ущемленной этой трагедией и, самое главное, я не страдаю. (Я помассировала висок.) Просто у меня… очень сильно болит голова, но я думаю, что это неизбежно… в данном случае. Итак (я протянула руку к лицу папы и погладила его по щеке), я хотела сказать (глаза наполнились слезами, снова, черт, я-то думала, их больше не осталось)… Thank you, Dad[92]…

Он меня обнял:

— You’ve changed so much, Darling[93]…

— Думаешь? Но все же не слишком сильно? Ты меня узнаешь?

— Я тебя узнал даже раньше, чем ты родилась. Это необратимо.

Потрясенные, но умиротворенные — по крайней мере, на некоторое время, — мы вчетвером сели за стол, чтобы съесть завтрак, который приготовили вместе.

— Какой вопрос ты мне хотела задать?

— Ты пять лет не давал о себе знать, но точно в тот день, когда был мне нужен, ты оказался рядом. Это кажется чудом, но поскольку я в чудеса не верю, я подумала: ты написал, что хочешь возобновить отношения… Первое: потому что решил, что настал «подходящий момент»? Второе: потому что собрался жениться и хотел моего благословения? Третье: потому что у тебя неизлечимая болезнь на последней стадии и тебе захотелось обнять меня в последний раз перед тем, как умереть? Подумай хорошенько, прежде чем отвечать.

— None of the above, Sweetie![94] Что ты напридумывала?

— Хорошо. Женщины всегда подозревают мужчин в одном и том же: что у тебя была какая-то задняя мысль.

— Была, я тебе о ней написал. Я по тебе скучал. Хотел тебя увидеть. Разве желание — недостаточный мотив?

Герб

Я взяла выходной. Я хотела залезть под ковер, собрать недостающие кусочки, очистить их от пыли, убедиться в том, что они не утратили форму, не порвались, не испортились от времени. И проверить, что это именно те фрагменты, которые мне нужны. Никогда ведь не знаешь, пьяный производитель пазлов мог подсунуть в коробку неподходящий фрагмент — W вместо X или, что касается нас, X вместо Y.

Мари-Луиза умерла, но мне нужно было убедиться, что злая воля, погубившая маму и Камиллу, а нас с папой сковавшая по рукам и ногам и приговорившая к молчанию, ее не пережила.

Кроме того, я хотела узнать, кто искалечил мою сестру (или моего брата). Я хотела узнать имена тех, кто его убил.

Я знала, где найти эти имена.

А еще мне нужно было кое-кого поблагодарить.

Я вошла через 77-е отделение. Было без пятнадцати два. Проходя перед открытыми дверьми, я увидела, что кабинет консультаций и кабинет Анжелы пусты. Из-за конторки доносился стук клавиш.

— Что ты здесь делаешь, дорогая? — спросила Алина, когда я встала возле нее. — Я думала, ты взяла выходной.

— Я решила провести расследование в интересах своей семьи. И кое с кем поговорить. Как дела?

Алина помрачнела:

— У меня все в порядке, а вот Франц меня беспокоит. Он становится все печальнее. Он то и дело повторяет, что, возможно, прожил жизнь зря.

Ошеломленная, я развела руками и посмотрела на небо:

— Как это, прожил зря? А ты? А Манон?

— Он говорит не о нашей жизни, а… — она указала на коридор, — об этой, о своем профессиональном выборе. Он постоянно говорит о пациентке Альфа, это меня бесит. В конце концов, я посоветовала ему поговорить об этом с тобой, теперь вас двое, и если вдруг она придет на консультацию к тебе…

Я покачала головой: Дорогая, это напрасный труд.

— Держу пари, он ответил: «Об этом не может быть и речи! Я не могу велеть Джинн опрашивать всех женщин, родившихся с тем или иным синдромом и предупреждать меня, если одна из них окажется похожей на ту, что я жду! Это было бы нечестно по отношению к ним обеим!» Или что-то в этом духе.

— Да, ты хорошо изучила моего мужа, — вздохнув, сказала она.

— И он хорошо меня изучил. Он прекрасно знает, что если я ее увижу, то не смогу с ней поговорить. Но иногда — я это поняла лишь в последние дни — тот, кто больше всего занимает наши мысли, не является корнем проблемы. Может быть, его мучает вовсе не она. Может быть, она всего лишь предлог. Может быть, она что-то символизирует. Если это так, ты можешь ему помочь. Вы много говорите друг с другом, ты его давно знаешь, ты ему поможешь…

Она отрицательно покачала головой:

— Когда с ним случилась эта история, мы еще не были знакомы, тогда мне было… двенадцать. Потом он рассказывал мне обо всех женщинах, которых знал, но о ней не говорил ни слова.

— Понимаю.

Она помолчала, потом сказала:

— Мы познакомились, когда мне было девятнадцать… — Она указала на кабинет Анжелы: — В кабинете Анжелы.

— Правда?

— Ммммм…

Я видела, что она готова рассказать больше, но сегодня у меня были другие планы.

— Я очень хочу послушать о тех временах, но… может быть, в другом месте? Более спокойном.

Ее лицо просветлело.

— Значит, мы куда-нибудь сходим?

— Отличная мысль. — Я посмотрела на часы, которые дал мне папа. — Мне пора.

— Сегодня увидимся?

— Вряд ли.

Она меня обняла.

Я толкнула двойную дверь коридора роддома и оказалась на лестнице, ведущей вниз, в отделение ДПБ.

Коридор отделения ДПБ был пуст, из буфетной доносился звон посуды. На этот раз, пройдя через дверь подвала, я намеренно свернула направо. Я точно знала, куда идти.

По всей длине коридора по-прежнему стояли металлические шкафы с выдвижными ящиками и написанными на них цифрами и буквами. Я могла найти в них то, что мне было нужно.

Я одну за другой открывала металлические дверцы и внимательно просматривала надписи на ящичках: 1989, 1987, 1983… Я открыла еще одну дверь.

Помещение снова изменилось. Это была уже не комната, а квадратный кабинет. Вдоль перегородок поставили такую же мебель, как в коридоре, а также шкафы с картами, высокие этажерки с тетрадями, книгами, бумагами, картами в картонных коробках, регистрами, а еще старые ЭВМ — «Amstrad», «Apple IIc», «PCAT», «Olivetti» с двумя дисководами… Коробки с дискетами… Настоящий маленький музей вычислительной техники.

— Здравствуй, Джинн.

Я обернулась и не сразу узнала человека, стоявшего за моей спиной. Это была женщина лет шестидесяти, с морщинистым, но улыбчивым лицом. Ее длинные волосы, черные с белыми прядями, были аккуратно заколоты. На ней были халат поверх блузы и юбка. Руки в карманах. На груди висел бейдж с именем и должностью: «Р. Серлинг. Редактор».

— Ре…Рене?

— Вы помните мое имя? Очень приятно.

Но я вас видела уже два раза, и оба раза вы были муж…

— Здесь все так изменилось… — сказала я, смутившись, что случалось со мной всегда, когда я оказывалась в этой комнате.

— Да, здесь стало гораздо лучше! Теперь я могу работать.

— Работать? Чем вы занимаетесь?

— Я разбираю архивы больницы «Север».

— Карты пациентов? — спросила я, указывая на полки и шкафы.

— В том числе. Помимо карт здесь хранятся дела врачей и персонала. А также техническая документация.

— Как давно… вы здесь работаете?

— О, боже! Всю жизнь. Мне очень жаль, прежде, когда вы сюда заходили, я была не в форме, мы не могли поговорить, но девочки рассказывают о вас много хорошего. Значит, это правда? Вы на какое-то время останетесь здесь и будете работать с Францем, Алиной и Анжелой?

— Да, — ответила я, — потому что они разрешили мне остаться…

— А еще потому, что они научили вас ценить себя, я уверена. И наоборот.

Я почувствовала, что краснею:

— Да. Вы правы. Когда я сюда пришла, я не могла оценить их по достоинству.

— Верно. Вы очень злились. И сильно нервничали.

— Да…

Откуда она знает?

— Мне знакомы такие колебания. Но в итоге я себя нашла… — Она указала на кабинет, в котором мы находились: — Долгое время это место было таким же, как я. Изменчивым. — Она рассмеялась. — Однако недавно нам обоим стало гораздо лучше. О, боже, простите! Я болтаю, болтаю, задерживаю вас. Чем я могу вам помочь?

Я секунду поколебалась.

— Я ищу карту одного пациента.

Она достала из кармана халата карандаш и маленький блокнот и приготовилась записывать, как официантка в кафе. Я помнила, что прежде она была на голову ниже меня, а сегодня она была со мной одного роста. Я посмотрела на ее обувь. На ней были туфли на плоской подошве.

— Пациента какого рода? — спросила она, хитро улыбаясь.

— Если бы я знала…

— Вам известна его фамилия?

— Мержи. Имя: Камилла.

— Пол?

— Женский. Официально…

Рене покачала головой.

— Дата рождения?

— Тысяча девятьсот шестьдесят пятый. Точная дата мне неизвестна.

— Отделение, в котором она лежала?

— Гинекология.

— Отлично, — сказала она и перевернула страницу блокнота. — Я легко ее найду..

Я раскрыла рот, она заметила мою нерешительность:

— Да?

Черт. Я не обязана ее читать.

— Может быть, вы найдете и второго пациента? Только боюсь, это будет задача посложнее.

— Доверьтесь мне. Вам известно его имя?

— Нет.

— Мммм… Пол?

— Неопределенный.

— Мммм… Отделение?

— Это был младенец нескольких недель от роду. Думаю, неонатология.

— Хорошо… Дата госпитализации?

— Это было давно, но когда точно? Я знаю, что тогда там работал доктор Мансо.

— Мммм… Еще одно ценное сведение.

— Да, но думаю, больше я ничего сказать не смогу…

— Может быть, имя другого врача, который им занимался?

— О, конечно! Франц Карма.

— Хорошо. Вам известно что-нибудь еще?

— Нет, к сожалению…

— Хорошо. Я посмотрю, что смогу сделать, — сказала она, убирая блокнот. — Но, как вам известно, из соображений конфиденциальности карты пациентов доступны третьим лицам лишь в крайних случаях…

— Да, понимаю. Но я не знаю, является ли мой случай…

Она открыла металлическую коробку, лежащую на столе:

— Я дам вам заполнить анкеты, по одной на каждого пациента. Мне очень жаль, что приходится отнимать у вас время, но вы же знаете администрацию…

Она указала на одно из кресел, положила передо мной две прямоугольные картонные карточки с надписью: «Поиск карты», на которых один раздел назывался «информация о пациенте», второй — «личность и статус просителя», а третий — «медицинский повод для поиска».

Я тщательно заполнила первые два столбца каждой карточки и долго думала над тем, что написать в третьем.

Наконец на карточке Камиллы я написала Ретроспективное исследование, а на второй — Перспективное исследование.

Я протянула их Рене. Она села за стол, изучила их, посмотрела на меня поверх очков, наклонила голову, достала из ящика печать, проштамповала обе карточки и встала:

— Вы можете подождать?

Она скрылась за шкафом.

Я посмотрела на часы. Они остановились.

— Может быть, мне лучше зайти по…

— Держите, — сказала она. — Мне очень жаль, я немного замешкалась, но иногда то, что лежит под носом, замечаешь в последнюю очередь.

Она протягивала мне толстую карту в желтой обложке, усыпанную бесчисленными цветными заплатами, наклеенными одну на другую, — свидетельства беспрерывных консультаций и госпитализаций. Мое горло сжалось. Это была карта Камиллы.

— Это она?

— Она, — сказала я. — Думаю, вторую будет найти не так просто.

— О, простите! Тысячу извинений! Мне следовало положить ее сверху!

Она скользнула рукой под толстую желтую обложку и достала другую карту, тонкую, белую, анонимную. Я ее открыла, заметила несколько листков и сразу захлопнула:

— Но… на ней нет имени.

— Да… Прежняя обложка истрепалась. Я вложила карту в пустую обложку.

— А… вы уверены, что это та карта, которую я ищу?

— Согласно информации, которую вы мне дали, карта та. Хотите проверить?

Я не могу, это не моя пациентка.

— Нет, нет, я вам полностью доверяю. Сколько времени я могу держать их у себя?

— Столько, сколько вам понадобится. Только не забудьте мне их вернуть, ладно? Если они когда-нибудь потребуются кому-то еще…

Она вернулась к письменному столу и протянула карточки, которые я только что заполнила:

— Не могли бы вы поставить здесь свою подпись, чтобы подтвердить, что я вам их выдала?

Я достала из кармана ручку и расписалась.

Ланс

Я шла по коридору, ведущему к отделению неотложной помощи, и чувствовала, что карты обжигают мне пальцы. Белую карту я не открою. Это должна сделать не я. При мысли о том, что я найду в карте Камиллы, у меня свело живот. Я не готова прочесть отчеты об операциях, я даже не уверена, что хочу их читать. Кому захочется читать описание пыток, которым врачи-нацисты подвергали заключенных лагерей? Мне нужно узнать не это. Мне нужно только узнать, кем были эти нацисты, которые мучили и убили моего старшего брата (сестру).

Я поднялась по лестнице и оказалась в коридоре отделения неотложной помощи. В отделении было непривычно спокойно. Даже как-то тревожно. Две сиделки пили кофе в буфетной. Четверо — санитар, две медсестры и девушка-интерн — играли в белот[95]. Всё вокруг напоминало первые пятнадцать минут серии «Скорой помощи»… непосредственно перед крупной аварией на шоссе. Я крепче прижала карты к себе.

Дверь Ланса была открыта, как всегда: врачи отделения неотложной помощи знают, что их могут вызвать в любой момент. Я постучала в дверную раму и просунула голову в кабинет. Лежа на старом, потрепанном диване в помещении, которое служило ему одновременно кабинетом, залом для совещаний с интернами и библиотекой, Ив Ланс спокойно читал еженедельник «Канар аншене». Он поднял голову и, узнав меня, широко улыбнулся из-под очков. Как-то раз, во время моего дежурства, он сказал, что я похожа на его дочь…

— Я вам не помешаю?

— Нисколько. Как дела?

Я глубоко вздохнула:

— Могло быть и хуже.

— Садись, — сказал он, убрав ноги с дивана и постучав по нему ладонью. Затем указал на карты у меня на коленях: — Ты хотела поговорить со мной о пациенте?

— Нет, я пришла, чтобы вас поблагодарить.

— За что, скажи на милость?! — удивился он.

— Ну, вы… очень много для меня сделали.

— Ты очень хорошая. И очень одаренная, ты это знаешь. Я не дождусь, когда твой начальник ненадолго отпустит тебя и ты придешь сюда на дежурство.

— О, я обязательно приду, только сегодня я пришла по другому поводу. Я объясню. Много лет назад, когда вы еще занимались урологией, Оливье Мансо обратился к вам за хирургическим советом по поводу младенца третьего пола…

Ланс улыбнулся еще шире, но при этом покачал головой:

— Думаю, ты ошиблась.

— По… почему?

— Потому что я никогда не занимался такой хирургией. Не думаю, что кто-нибудь обратился бы ко мне за советом.

Я положила руку на разноцветную обложку:

— Но я знаю, что урологи оперировали…

— Да, но тогда у нас было две бригады. Я заведовал той, что не имела к этому никакого отношения. Если Оливье и просил у кого-то совета, то точно не у меня. Зная его, я уверен, что и к агреже, который управлял другой группой, он не обращался: Оливье его ненавидел. Нет, если уж ему нужен был совет по хирургии или урологии, он бы обратился к своему другу.

— Бруно Саксу?

Ларс вытаращил глаза:

— Нет, к Францу. Францу Карме. Он тогда был интерном хирургии. Ты не знала? Он был одним из лучших, агреже считал его своим преемником. К сожалению, Францу часто приходилось ему ассистировать на таких вот операциях…

Я слышала его слова, но не понимала их. Я снова и снова прокручивала в голове эту фразу, но это не помогало мне ее понять. Я не хотела понимать. Я опустила глаза на карту Камиллы. Мне стало нечем дышать, как будто на меня обрушились глыбы льда и свинца. Я открыла карту; мне казалось, что обложка весит целую тонну. К первой же странице была прикреплена голубая справка.

Имя: Камилла Мержи.

Причина смерти: послеоперационный сепсис[96].

Врач, констатировавший смерть: доктор Франц Карма, интерн и уролог.

Не помню, произнесла ли я что-нибудь. Не помню, как вышла из кабинета Ланса. Не помню, как спустилась по лестнице. Не помню, как бежала, так быстро, что едва не задохнулась. Помню только боль в груди, тиски в горле и слезы в глазах.

Не помню, как поднялась по лестнице в отделение ДПБ. Помню, что оказалась перед двойной дверью, постояла перед ней, затем толкнула ее что было силы.

Не помню, был ли кто-то в коридоре, помню только, что дверь была открыта, что я вошла в кабинет и что Синяя Борода сидел там, сгорбившись, как старичок, над ноутбуком и грудой страниц с текстом, испещренным пометками.

Помню, как захлопнула дверь, как подняла карту над головой и бросила ее на него, на стол, на компьютер.

Помню, как закричала:

— Мучитель! Убийца! Сволочь! Ты убил… Вы убили Камиллу! Моего брата….мою сестру…! Готовься… я вас убью!!!

Помню, как он встал, в глазах растерянность, волосы взлохмачены, борода всклокочена. Не помню, прикасался он ко мне или нет, помню, что я вдруг очень испугалась, испугалась его, и отпрыгнула к шкафу. Помню, как съехала по шкафу на пол и заплакала, закрыв голову руками.

Помню, я подумала: я его убью, я умру, я хочу его убить, я хочу умереть.

Помню, я услышала, как он подошел ко мне.

Помню, я подумала: пусть доведет до конца. Пусть доведет до конца грязную работенку, которую начал.

Помню, как загрохотал стул.

Помню, как я услышала, как что-то упало на пол.

Помню, я открыла глаза и увидела Франца Карму, мертвенно-бледного, стоящего передо мной с картой Камиллы в руках.

Помню, он дышал очень часто и громко, как человек, которому не хватает воздуха.

Помню, как открылась дверь и на пороге появилась Алина. Помню, Карма сказал: «Прошу тебя, оставь нас».

Помню, как он тяжело опустился на стул и сказал: «Позволь я тебе все объясню».

Я вскричала: «Замолчите! Тут нечего объяснять. Вы мне солгали. Вы скрыли от меня, какой вы на самом деле палач!»

Я почувствовала, что постепенно страх стал уступать место ярости.

Помню, он пытался сложить обратно листки, выпавшие из карты, он ничего не видел, потому что был без очков, которые упали на пол. Помню, он покачал головой:

— Ты не можешь быть сестрой Камиллы… У нее была сестра, старшая… А их мать больше не могла…

Помню, как выражение его лица резко изменилось. Он все понял.

— Твоя мать — Мари! Камилла была твоим братом…

Помню, как я мгновенно оказалась на ногах, с мечом в руках, готовая броситься на дракона, и крикнула:

— Кто вам сказал, что это был мальчик? Как вы смеете говорить, что это был мальчик, когда вы…

— Это он мне сказал.

Мой гнев моментально улегся, как будто кто-то сильно ударил меня по лицу. Я медленно подошла к окну: «Говорите».

Дракон

Я хотел быть хирургом. Хотел оперировать, чтобы исцелять. Удалять опухоли, заменять больные органы здоровыми, зашивать раны, исправлять… аномалии.

У меня не было какого-то особого предпочтения, я хотел заниматься всем. Я не торопился. Я сказал себе, что однажды найду свой путь. Я принял участие в конкурсе в интернатуре и был принят… на очень хорошую должность.

Я был учеником Ланса и сразу полюбил этого великого человека. Он был забавным и чутким, непревзойденным хирургом, а уж в том, чтобы сидеть у постели больного, держать его за руку и успокаивать перед операцией, ему не было равных. Он был добрым и честным. Я хотел быть похожим на него. Когда меня определили в интернатуру, я выбрал урологию. Поскольку я был на очень хорошем счету, агреже, Мангель, второе лицо отделения, взял меня к себе и начал обучать.

Он был хорошим хирургом.

Но тяжелобольным человеком.

Он был помешан на хирургии половых органов. Зная, что это невозможно, он все равно мечтал быть первым, кто пересадит пенис и яички, которые будут функционировать на сто процентов. В то время как Ланс пересаживал почки, восстанавливал мочевые пузыри и лечил рак, Мангель калечил и уродовал все, что попадалось ему под руку. Он при каждом удобном случае отрезал у мальчиков крайнюю плоть. Вырывал простаты всякий раз, когда мужчина жаловался на то, что ему больно мочиться. Оперировал импотентов, вставляя им в член подвижное ребро, извлеченное из грудной клетки. Но его настоящей страстью были дети третьего пола.

В довершение ко всему он нашел единомышленника, еще более больного, чем он сам, — Гельмана, хирурга-гинеколога, настолько же помешанного на женских половых органах, насколько Мангель был помешан на мужских. Они сплотились в команду и стали заниматься интересными случаями. Камилла был одним из них. Гельман, которому мадам Мержи показала Камиллу вскоре после его рождения, сразу решил удалить ему пенис, который назвал «недостаточно развитым», чтобы сделать ребенка «больше похожим на девочку». Затем, подталкиваемый мадам Мержи, которая только об этом и мечтала, он периодически его «переделывал»: смастерил ему половые губы и имитацию влагалища, которую приходилось, когда Камилла стал подростком, время от времени «подправлять», чтобы она соответствовала его возрасту. Чтобы приблизить его к тому, что он считал совершенством.

Он его искалечил. В шестнадцать лет у Камиллы были страшные проблемы с мочеиспусканием, вызванные частыми вмешательствами. Гельман попросил Мангеля исправить его ошибки. Мать… то есть бабушка Камиллы была очень властной и эгоистичной женщиной. Она настояла на том, чтобы операцию провели в гинекологическом отделении, где она всех знала.

Гельман и Мангель собирались вместе провести Камилле большую восстановительную операцию. Они планировали удалить из его тела все «мужские» ткани и заменить их «женскими» органами, которые изготовили сами. Камилла стал их «большим проектом». Они уже представляли себе, как напечатают во всех медицинских журналах мира победоносную статью…

Разумеется, Мангель попросил меня ему ассистировать.

Я был его интерном. Отказаться ассистировать начальнику было немыслимо. Мне исполнилось двадцать четыре года, я был талантливым хирургом, я учился своей профессии и еще бредил идеями всемогущества, которые посещают всех врачей на определенных этапах обучения. К тому же в случае с Камиллой я наивно полагал, что внесу свой вклад в исправление ошибки природы и верну молодой девушке женственность, которой она была лишена из-за аномалии в развитии.

Большая операция прошла очень плохо. На операционном столе у Камиллы несколько раз начиналось кровотечение. Через пару дней после операции разошлись швы. А потом у нее… у него стали появляться вторичные заражения, одно за другим. Как-то раз вечером, спустя две недели после операции, я был на дежурстве, и меня позвали к нему. Все время после операции Камилла провел в состоянии прострации, отказывался говорить, его мучили такие боли, что он не мог произнести ни слова. Присутствие его «матери» лишь усугубляло дело. Странным образом, в тот день мадам Мержи на месте не было. Ее вызвали срочно решить какую-то проблему, и в первый раз медсестры взяли инициативу в свои руки и позвали интерна, вместо того чтобы позвонить хирургам на дом, как того обычно требовала мать. Когда я пришел, Камилла страшно мучился, раны не заживали, и, конечно, никто не хотел давать ему морфий. В отделении морфия не было, в те времена его держали под замком, и, чтобы его получить, приходилось заполнять кучу бумаг, а других мощных болеутоляющих в нашем распоряжении не было. Я позвал Оливье, у которого для таких случаев, как правило, был припасен морфий. Он дал мне несколько ампул. Я сделал Камилле первый укол. Я думал, что больной уснет, но он, напротив, вышел из забытья. Благодаря морфию его разум прояснился. Я остался возле него, чтобы убедиться, что боль немного стихла. Он взял меня за руку и сказал: «Вы первый, кто сделал мне добро».

Я ответил, что я — один из хирургов, которые его оперировали, я несу за него ответственность и не хочу, чтобы он страдал. Он посмотрел на меня и сказал: «Тогда помогите мне положить этому конец». Я его не понял. Тогда он в мельчайших подробностях описал мне все свои операции, все осложнения, все унизительные осмотры, которым подвергал его Гельман, демонстрируя своего больного новым интернам или врачам, прибывшим изучать «передовые технологии». Со временем он стал его любимым подопытным кроликом. Я пришел в отделение всего три месяца назад и всего этого не знал. Я был слеп и не видел того, что должен был видеть.

Камилла указал на пустую ампулу из-под морфия и сказал: «Что будет, если вы вколете мне несколько ампул подряд?»

Я очень испугался: больной вырвался из череды непрекращающихся страданий и больше не хотел туда возвращаться. Я прошел курс психиатрии и отлично знал, что в тот момент, когда больные, пережившие адские муки, выходят из прострации, они иногда решают действовать.

Он повторил: «Я прошу вас просто мне ответить. Что произойдет? Я имею право это знать: это касается моего тела, моей жизни».

Я ответил: «Это зависит от некоторых факторов. Некоторые погружаются в глубокий сон и просыпаются через длительное время. У других останавливается дыхание».

«Значит, я могу заснуть?»

«Да».

«Но вы не уверены?»

«Нет».

Он подумал и сказал:

«Вы знаете, кто я — мужчина или женщина?»

Его вопрос застал меня врасплох. Я никогда об этом не думал.

«Вы… мы пытаемся сделать вас… похожим на женщину».

«Но вы этого не знаете?»

«Нет».

И я добавил — и от этой фразы все мое тело покрылось мурашками: «Я не могу залезть в вашу голову».

Он сжал мою руку еще сильнее, чтобы я не ушел, и указал на свое тело под одеялом:

«С этим я смогу иметь детей?»

«Нет».

«Смогу ли я заниматься любовью, как… нормальная женщина?»

«Не знаю».

«А знаете ли вы, кем себя считаю я?»

«Нет…»

«Я — мальчик, которого мать наказывает за то, что он не родился идеальной девочкой, о которой она всегда мечтала».

«Вы… думаете, что вы мальчик?»

«Я-то могу заглянуть в свою голову. У себя в голове я мальчик. Я всегда это знал. Я всегда чувствовал себя мальчиком. Я никогда не понимал, почему мама одевает меня как девочку и отправляет на операции. Я ненавижу это тело, в котором она и врачи вынуждают меня жить. Я всегда буду его ненавидеть и не хочу с ним жить. Но вы не можете предложить мне другое тело!»

Я знал, что Камилла наблюдается у психиатров. Я спросил, говорил ли он им об этом когда-нибудь. Он ответил, что говорил, повторял, настаивал, но все напрасно. Впрочем, психиатры прикрывались врачебной тайной и отказывались говорить об этом с хирургами или матерью. Один психолог попытался донести до мадам Мержи, что у Камиллы есть на этот счет свое мнение, но она отказалась его слушать.

Я сидел рядом с шестнадцатилетним мальчиком, который разговаривал как взрослый, более зрелый и мудрый, чем все, кто его окружал, и вдруг почувствовал себя маленьким, жалким, глупым. Я никогда не думал о том, что он чувствует. Никто об этом не думал. Все были уверены, что никаких сомнений нет. А поскольку мать никого к нему не подпускала…

Поговорив со мной и выплакавшись, Камилла успокоился, посмотрел на меня как на равного и решительно сказал:

«Я не хочу жить в этом теле. Клянусь вам, слышите, клянусь, что в тот день, когда я выйду из больницы, я сорву шнурки со штор в своей комнате и повешусь. Я хочу умереть, я умру, но… — его голос сломался, — я не хочу умереть повешенным, не хочу умереть в страхе, что мать войдет в комнату и помешает мне, отвезет в больницу и заставит снова жить этой жизнью. Я больше не хочу страдать. Я просто хочу заснуть…»

Я был хирургом и понимал его отчаяние, и от его отчаяния мне стало страшно. Я встал и сказал: «Мне очень жаль, я ничем не могу вам помочь».

Он откинул одеяло: «Нет, вы даже не можете исправить то, что вы наделали!»

Его повязки были пропитаны кровью, гноем и мочой. Низ его живота — это была одна сплошная рана. Мы оба знали, что никто никогда не сможет это исправить.

Я повернулся к нему спиной и вышел. Закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Мое сердце колотилось как бешеное. Мне хотелось заплакать и избить первого, кто попадется мне на пути. А потом я услышал голос Камиллы, который сказал, думая, что я не слышу: «Вы ушли, чтобы не видеть меня и не слышать, а ведь я еще здесь…»

Я открыл дверь и сказал: «Я тоже еще здесь».

Карма

Он сказал: «Не могли бы вы посидеть со мной, пока я не засну? Не хочу быть один, когда стану засыпать».

Я остался с ним и держал его за руку. Через несколько минут он заснул. Я убрал в карман шприц и пустые ампулы, вышел из палаты, закрыл дверь и пошел к медсестрам. Когда я вернулся в палату, все было кончено.

Да, Джинн, я убил Камиллу. Теперь ты знаешь, как я это сделал.

По какому праву вы так поступили?

Он не знал, что говорил.

Вы могли попробовать остановить эту адскую машину…

Вы позволили собой манипулировать. Ребенку.

Как вы могли?

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Франц. — Как я мог присвоить себе право сделать то, что сделал? Впрочем, кто докажет, что все было именно так, как я рассказал? Кто докажет, что я сказал правду?

Я не ответила.

— Правильно, никто. Это знаю я один. Я живу с этим один уже почти тридцать лет. Я никому об этом не говорил. Даже Оливье. Даже Алине.

У меня пересохло во рту.

— Поэтому вы ушли из хирургии? — прорычала я. — Вы чувствовали себя виновным в убийстве человека?

Я сказала это, чтобы заставить его защищаться и оправдываться. Я надеялась, что он назовет массу оправданий, и тогда я смогу швырнуть их ему обратно в морду, одно за другим. Но он опустил голову и, помолчав, ответил:

— Ты не поймешь, но, даже если я никогда не прощу себе того, что убил Камиллу, я не сожалею о своем поступке. — Увидев, что я действительно его не понимаю, он покачал головой и продолжил: — После его смерти я часы, дни, недели ходил как зомби. Я не знал, что делаю, чего хочу, а еще меньше — кто я такой. Я думал, что занимаюсь этой профессией для того, чтобы лечить и восстанавливать. Но в случае с Камиллой я не сделал ни того, ни другого. А потом однажды, не знаю когда, Мангель остановил меня в коридоре и, хитро улыбаясь, сказал: «У меня есть для тебя интересный случай. Один педиатр только что сообщил мне о рождении младенца неопределенного пола. Очевидно, потребуется наше вмешательство. Иначе этот ребенок и его родственники будут страдать всю жизнь. Осмотри его и сам реши, как его оперировать. Я тебе полностью доверяю». Помню, я ответил как во сне: «Вы знаете, кто это — мальчик или девочка?» — «Нет, какая к черту разница?!» — «Как же мы узнаем, не изуродуем ли мы его? Хотя мы изуродуем его в любом случае…»

Он улыбнулся, положил руку мне на плечо и сказал: «Да, придется рискнуть. Но будь уверен, если это мальчик и если он придет и попросит его исправить, ты будешь как раз тем человеком, который ему нужен, чтобы пришить новые яйца».

Тогда я понял, что мне никогда не справиться с этими мясниками и кровопийцами. Их всегда будет больше, и они всегда будут сильнее меня. Каждый раз, когда я буду говорить: «Я отказываюсь оперировать», найдется кто-то, кто сделает это вместо меня. Я выбрал урологию, чтобы лечить, а не для того, чтобы калечить половые органы, и уж точно не для того, чтобы пришивать яички или, хуже того, искусственный пенис вместо того, что я ампутировал двадцатью годами ранее! Я не мог там оставаться, смотреть на то, как они калечат детей, и, видя, как эти дети мучаются, облегчать совесть, своими руками избавляя их от страданий. Я не мог ни остаться сообщником, ни превратиться в мясника. Тогда я понял, что должен уйти. Но прежде нужно было как-то помочь ребенку, которого мне полностью доверили.

В роддоме меня встретил Оливье. Он очень боялся, что придет Мангель, и очень обрадовался, когда вместо него пришел я. Я его успокоил. Потом я пошел взглянуть на ребенка, и, увидев, как отец держит ее на руках — держит ее на руках? — и дрожит от страха, что ей причинят зло, я подумал: может быть, я совершу глупость, сказав отцу, чтобы он взял ребенка и бежал как можно дальше от моего скальпеля, но если это так, то я сглуплю с ними, а не против них. Я успокоил отца, посоветовал ему как можно быстрее бежать из больницы и воспитывать ребенка, смотреть, как он растет…

Что он такое говорит?

— Подождите… Ваша пациентка Альфа — это она?

— Да.

Какая чушь…

— Почему вы решили, что это девочка?

— Не знаю… — Он пожал плечами. — Я это почувствовал. Я держал ее на руках.

— Но вы этого не знали! — сказала я, охмелев от ярости. Внезапно я почувствовала себя в ловушке того, чего не понимаю.

— Нет, я этого не знал.

Теперь я заорала во все горло:

— Вы вообще ничего не знаете! Вы никогда ничего не знали! Вы даже не уверены, что то, что вы здесь делаете, идет кому-то на пользу!!!

Он посмотрел на меня, удивленной моей внезапной истерикой:

— Нет, ты права, я ничего не знал. А сегодня знаю еще меньше.

— И вы действительно верите, — пробормотала я, — что эта пациентка-мечта придет пожать вам руку? Что она вдруг возникнет здесь как по мановению волшебной палочки и скажет: «Это не страшно, мсье Карма. Вы правильно сделали, что убили Камиллу и отпустили меня, вместо того чтобы изуродовать, как его. Поздравляю вас! Вот мое благословение!» Так?

— Нет. Я думаю, что, заставляя себя ждать того, кто никогда не придет, я смиряюсь с тем, что никогда себя не прощу. Впрочем, единственный человек, который мог бы меня простить…

— Я никогда бы не смогла вам этого простить!

Он бросил на меня бешеный взгляд, и я знала, что этот взгляд не обманывает.

— Я сказал это тебе не для того, чтобы ты меня простила.

— Тогда для чего?

— Я сказал это, потому что ты хотела узнать, что произошло с Камиллой…

Тот, кто не ищет правды, — или трус, или идиот…

— …и потому что это нужно было сказать.

… но тот, кто молчит сознательно, — преступник.

Комната снова закружилась. Я стояла на манеже, вокруг меня по кругу неслись деревянные единороги.

На полу, среди разбросанных бумаг, лежала обложка белой безликой карты.

Может быть, это и есть недостающий элемент пазла?

Машинально, ни о чем не думая, я ее подняла.

Он белый, но на что-нибудь да сгодится.

— Ну же, — глупо сказала я. — Хватит плакать! Вы сможете снова прикоснуться к своей маленькой протеже. Держите! Я достала ее карту.

— Ее… карту? Как ты ее нашла?

— Ее нашла не я, а Рене, архивариус.

— Кто такая Рене? — растерянно спросил он.

Я не понимала, куда его положить.

— Неважно, — сказала я, притопнув. — Это ее карта, точно! Откройте ее, и вы узнаете ее имя, сможете ее найти. Она наверняка обрадуется… может быть, она вас утешит (черт!), она…

Очевидно, он этого тоже не понимал.

— Ты ее читала?

— Боже, конечно нет! Вы же знаете, я никогда этого не сделаю! Это была не моя пациентка, а ваша! Вы убили моего брата, но вы мне его вернули. Прочтите эту проклятую карту! Я хочу… расквитаться с вами!

Он снова покачал головой и долго смотрел на карту, прежде чем ее открыть.

Что я здесь делаю? Я должна отсюда уйти. Я не должна позволить твоему мучителю, Камилла, себя разжалобить…

Я отошла от Кармы и преодолела пространство, отделявшее меня от двери, чтобы раз и навсегда уйти из его жизни и изгнать его из своей.

Но, дотронувшись до ручки двери, я услышала стон. И как дура — чёрт! чёрт! — обернулась.

Франц открыл белую обложку. Пролистал страницы, одну за другой… раз, два… вздохнул, закрыл карту и положил ее на стол.

— Ну и? Теперь-то вы знаете, кто это? Вам ведь только это нужно!!!

Он с грустью посмотрел на меня:

— Нет, я не знаю, кто это. Я этого никогда не узнаю.

Что-то не так.

Я сделала шаг в его сторону:

— Это не ее карта?

Этот фрагмент не из этого пазла. Хотя форма у него подходящая.

— И да, и нет. Речь идет о ней, но это не ее карта, это карта акушерства. В ней не содержится ничего, что помогло бы мне ее найти. Здесь не упоминается ни ее имя, ни имя ее матери.

Может быть, стоит повернуть фрагмент другой стороной, Скарабей. Да, вот так…

— Но тогда… откуда вы знаете, что это ее карта?

— Здесь указано имя Оливье… и фраза, которую я написал на скорую руку, добрый хирург, желавший, чтобы их оставили в покое: «Половые органы без аномалий», а за ней — моя подпись. — Он увидел на полу синюю справку, которая оторвалась от карты, и наклонился за ней. — Я ее видел… на следующий день после смерти Камиллы. Я забыл, что это случилось примерно в одно время… — Он посмотрел на меня.

Я — королева дураков.

— Как ты смогла найти эту карту, не зная имени пациентки?

Я…

— Мне… не нужно имя. Достаточно даты.

— Какой даты?

— Франц, это я…

— Я знаю, что это ты, красавица, — воскликнул он, — но о какой дате ты говоришь?

Зачем он меня перебивает, идиот?

— Семнадцатое мая тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

Дата, которую я написала на карточке.

— Дата рождения? Откуда ты ее взяла?

— Но… я ее всегда знала… — Я протянула к нему руку, как будто собиралась упасть. — Это дата моего рождения…

Карта упала на пол.

— Твоего…

Он встал…

Теперь-то ты понял, да или нет, черт возьми? Ты понял — или нужно, чтобы я объявила об этом торжественно, с барабанной дробью, трубами и скрипками? Все бы уже давно все поняли… Я, например, поняла, дура, дура, дура, на пять секунд раньше тебя…

…и он пошел ко мне, раскрыв объятия, я раскрыла объятия, он прижал меня к себе, я слышала рыдания, не знаю, его или мои, я бы так хотела все вам сказать, сразу все сказать, все волшебные слова, но боюсь их неправильно произнести, боюсь, что мои рыдания перекроют звук моего голоса, поэтому я его оттолкнула, не отпуская его рук, держа его одними пальцами, чтобы он как следует на меня посмотрел, и, сквозь слезы, вскричала: Какой же вы все-таки зануда, даже не дали мне сказать! Больше никогда меня не перебивайте, слышите? Если и есть кто-то, кого никогда нельзя перебивать, так это я! Вы ничего не видели, и я тоже, но иногда то, что лежит под носом, замечаешь в последнюю очередь!

Да, я здесь! Я — пациентка Альфа!