Гносеологические аспекты философских проблем языкознания

[15]

§ 1. Проблема взаимоотношения языка, мышления, познания в неогумбольдтианском языкознании, в неопозитивистской философии и некоторых направлениях семиотики

Связь языка и мышления, их взаимодействие признается в самых различных лингвистических и философских направлениях. Однако вопрос о характере этой связи, о роли, которую играет каждое из этих явлений в процессе их взаимодействия, продолжает оставаться дискуссионным и решается с принципиально различных позиций. Между тем от того, как решается вопрос о характере связи языка и мышления, зависит не только научная концепция о сущности языка и мышления, о сущности человеческого познания, но это имеет принципиальное значение и при решении проблемы о статусе культуры человеческого общества, о факторах, определяющих ее развитие.

Культура в широком смысле этого слова определяется как совокупность материальных и духовных ценностей общества и подразделяется на материальную и духовную. Как совокупность материальных и духовных ценностей общества она опосредована мыслительной деятельностью человека, в связи с чем в этом смысле возникает вопрос о ее зависимости от мышления. Поскольку же человеческое мышление так или иначе взаимодействует с языком, неизбежным становится и вопрос о характере взаимоотношения языка, мышления, познания и культуры, который имеет принципиальное значение для широкого круга общественных наук: философии, социологии, этнографии, языкознания и др., предметом исследования которых являются названные выше явления.

Тот факт, что мышление манифестируется посредством многочисленных языков, существенно отличающихся друг от друга по своему грамматическому строю, совокупности значений, зафиксированных в их лексике и грамматических формах, послужило основанием для теорий, согласно которым язык является определяющим фактором по отношению к мышлению, его познавательной деятельности, а следовательно, и культуре.

В той или иной форме такого рода теории развивались в некоторых направлениях языкознания и семиотики, а также философии и социологии. В языкознании эта точка зрения была детально разработана неогумбольдтианством в двух его разветвлениях – американском и европейском.

Концепция В. Гумбольдта о взаимоотношении языка и мышления характеризуется следующими основными моментами. В. Гумбольдтом впервые в достаточно отчетливой форме было сформулировано положение о том, что язык есть не только средство общения, но и необходимое условие осуществления процессов абстрактного, обобщенного мышления.

В. Гумбольдт подчеркивает далее, что мышление «про себя» также может происходить только с помощью языка. Так, он пишет:

Однако ему же принадлежит положение, что в неразрывном единстве, которое образуют язык и мышление, определяющая роль принадлежит языку.

Из тезиса о том, что язык оказывает решающее воздействие на мышление, является основным фактором, определяющим его характер, его становление и развитие, неизбежно следует вывод, что язык определяет также характер познавательной деятельности человеческого мышления, ее результаты в целом, т.е. мировоззрение. Хотя точке зрения В. Гумбольдта по этому вопросу свойственны и известные противоречия и колебания, он пишет:

Эти положения концепции В. Гумбольдта о языке как факторе, определяющем характер человеческого мышления, его познавательной деятельности и мировоззрения, получили дальнейшее развитие в американской этнолингвистике (американском направлении неогумбольдтианства) и в европейском направлении неогумбольдтианства. Одной из причин, способствовавших возникновению этого направления в американском языкознании, несомненно послужило то, что изучение языков американских индейцев, проводившееся в широких масштабах американскими лингвистами, выявило, что данные языки значительно отличаются по своему грамматическому строю и лексическому составу от индоевропейских, бывших доселе основным предметом исследования языковедов. Уже один из основоположников научного изучения индейских языков Ф. Боас отмечал, что

Исследованием индейских языков занимались также Э. Сепир и Б. Уорф – основоположники американского направления неогумбольдтианства, известного как гипотеза лингвистической относительности Сепира – Уорфа. Сущность взглядов Э. Сепира по данному вопросу характеризует следующее его высказывание, впоследствии взятое Б. Уорфом в качестве эпиграфа к одной из его основных работ по этой проблеме («Отношение норм поведения и мышления к языку»):

Эти взгляды Э. Сепира получили свое дальнейшее развитие прежде всего в работах Б. Уорфа, а затем А. Хаймса и др.

Гипотеза Сепира – Уорфа выдвигает следующие основные положения.

· Во-первых, утверждается, что язык определяет характер (тип) мышления, сам его логический строй. Так, говоря о соотношении грамматического строя языка и процесса логического мышления, Б. Уорф пишет:

Иначе говоря, гипотеза Сепира – Уорфа отрицает общечеловеческий характер мышления, наличие общего для всех людей логического строя мышления.

· Во-вторых, согласно этой гипотезе характер познания действительности зависит от того, на каких языках мыслят познающие субъекты, так что при коренных различиях языков, которыми они пользуются, процесс их познавательной деятельности и его результаты также будут существенно отличаться друг от друга.

В связи с высказыванием Б. Уорфа следует сразу же заметить, что сегментацию, расчленение мира в процессе абстрактного познания неправомерно ставить в полную зависимость от языка хотя бы уже потому, что расчленение действительности осуществляется на уровне чувственного познания не только у людей, но и у животных, не обладающих языком, что проявляется в так называемом опредмечивании ощущений, в такой характерной особенности восприятия, как его целостность – та или иная совокупность ощущений объединяется в одном образе восприятия как результат воздействия различных свойств какого-либо отдельного предмета. Эта характерная особенность восприятия в психологии определяется следующим образом:

· Логическим следствием из положения о полной зависимости характера познания действительности от языка является третий принцип гипотезы Сепира – Уорфа, согласно которому человеческое познание не имеет объективного, общезначимого характера. Б. Уорф формулирует его как принцип относительности.

Как мы видим, отождествление языка и мышления, содержательной стороны языковых единиц и содержания человеческого сознания приводит Б. Уорфа и его последователей к выводам философского (гносеологического) значения. Философские позиции этих авторов могут быть определены как агностицизм, а точнее говоря, как своего рода лингвистический агностицизм или идеализм.

Вместе с тем нельзя не отметить, что взгляды Б. Уорфа на связь языка и мышления не лишены противоречий. Так, он считает, например, возможным процесс мышления без языка:

Если согласиться с Б. Уорфом, что язык есть нечто внешнее по отношению к глубинным процессам сознания, то в таком случае остается неясным, как язык может оказывать определяющее влияние на мышление. Аналогия: язык – мышление, химические процессы – внутриатомные процессы никак не может подкрепить указанного положения Б. Уорфа.

В другом месте он утверждает, что язык отражает массовое мышление и изменяется в связи с его изменением (см. ниже), т.е. активная роль в соотношении «язык – мышление» отводится уже не первому, а второму его члену.

Основные положения европейского неогумбольдтианства (Л. Вайсгербер, Г. Гольц, Г. Ипсен, П. Гартман и др.) по вопросу о соотношении языка, с одной стороны, мышления и познания, с другой стороны, во всем существенном оказываются весьма близкими к гипотезе Сепира – Уорфа, о чем, например, свидетельствует следующее высказывание Л. Вайсгербера:

В этом направлении неогумбольдтианства[27] язык также рассматривается не как орудие, средство осуществления мышления, в той или иной степени адекватно отражающего объективную действительность, а как некий промежуточный мир (Zwischenwelt, иначе Wirklichkeit) между объективной действительностью (Außenwelt, иначе Sein, Realität) и мышлением, сознанием (Innenwelt, иначе Bewußtsein), характер которого определяет тип мышления, так что мышление каждого народа имеет чисто национальные черты, и его развитие целиком определяется имманентным развитием национального языка.

Для Вайсгербера язык есть «первичная действительность», и человек по существу познает не объективную действительность, существующую вне и независимо от него, а тот язык, носителем которого он является. Ни одна из различаемых Вайсгербером ступеней человеческого познания – чувственная и рациональная (причем вторая рассматривается как совершенно независимая от первой) – не дает, по его мнению, объективного знания о действительности; каждый народ имеет специфическую «картину мира», характер которой определяется тем языком, носителем которого он является.

Положение о субъективности человеческого знания тесно увязывается Вайсгербером с принципом произвольности языкового знака – этот последний, по его мнению, есть своего рода результат «произвола духа» и своей идеальной стороной не отражает объективной действительности.

Во многом опираясь в своих философских принципах на философию символических форм Э. Кассирера, Л. Вайсгербер и здесь следует за ним.

Если учесть, что, отождествляя язык и мышление, содержательную сторону языковых единиц и содержание человеческого сознания, Л. Вайсгербер по существу не выделяет понятие как что-то существующее наряду с языковыми значениями, то положение о произвольности идеальной стороны языковых единиц не может не привести его к выводу о субъективности человеческого познания вообще, к отрицанию того, что в процессе познания человек с той или иной степенью адекватности отражает объективную действительность, существующую вне и независимо от него[29].

Общие принципиальные установки с этими двумя направлениями неогумбольдтианства имеет то течение в семиотике, которое рассматривает естественные (и искусственные) языки как модель мира, однозначно определяющую познавательную деятельность человека, или утверждает, что та или иная научная теория и вообще человеческое знание есть лишь система знаков.

Эти направления в языкознании и семиотике идут в общем русле с экзистенциалистской герменевтикой[30] и двумя основными течениями философии неопозитивизма – общей семантикой и лингвистической философией, общим для которых является тезис о языке как единственной данной человеку реальности. Но особую близость с неогумбольдтианством и рассмотренным выше течением семиотики обнаруживают указанные направления неопозитивизма. Представители этих направлений объявляют язык единственным предметом исследования философии. По их мнению, философские проблемы возникают в результате непонимания языка, его неправильного употребления, и для их решения достаточно описать фактическое употребление языка, связанное с этими проблемами. Как чисто языковая рассматривается ими и проблема человеческого знания вообще и вопрос об его истинности, в частности.

Далее, если вначале Л. Витгенштейн исходил из того, что язык так или иначе отражает действительность, то в последующем основным тезисом лингвистической философии становится противоположное утверждение о том, что язык вообще не отражает действительность[32].

Гипотеза Сепира – Уорфа была подвергнута критике и в том числе в американской лингвистике[33]. Вместе с тем она получила поддержку, и после смерти Б. Уорфа (1941) были предприняты попытки ее дальнейшего обоснования и развития. Д. Хаймс, принимая принцип лингвистической относительности Б. Уорфа, дополнил его принципом функциональной относительности языков, согласно которому между языками существует различие в характере их коммуникативных функций[34]. Однако если Б. Уорф полагал, что языковые различия являются причиной различий в мировоззрении, культуре и характере мышления носителей соответствующих языков, то Д. Хаймс считал, что различия в использовании языка обусловлены социальными факторами и в том числе отношением носителей языка к его использованию. Другой американский социолингвист У. Брайт предпринял попытку установить корреляцию между социальной дифференциацией языка и структурными, и функциональными различиями его социальных подразделений. Рассматривая в этой связи семантические различия кастовых диалектов (брахманского и небрахманского) тамильского языка, У. Брайт пытался увязать их с различием «познавательной ориентации» носителей данных диалектов[35]. Гипотеза Сепира – Уорфа получила довольно широкий резонанс и вне лингвистики. Характерно в этом отношении следующее высказывание писателя Бернара Дадье (Берег Слоновой Кости):

Более того, по мнению Б. Дадье, остается открытым вопрос о том, что

Гипотеза Сепира – Уорфа как научно достоверная теория пропагандируется и на страницах научно-популярных изданий[38]. Хотя и не столь широкое распространение получила также концепция Л. Вайсгербера и других представителей европейского неогумбольдтианства. «Живучесть» американского и европейского неогумбольдтианства объясняется рядом причин.

· Во-первых, пока еще не существует достаточно разработанной теории, которая бы на большом фактическом материале с привлечением широкого круга самых различных языков показала, в какой мере язык оказывает обратное воздействие на мышление, что, несомненно, имеет место.

· Во-вторых, неогумбольдтианство в языкознании представляет собой лишь одно из проявлений позитивистских тенденций, в той или иной мере свойственной различным отраслям науки в капиталистических странах.

· Наконец, неогумбольдтианство в языкознании, а также указанные выше направления в семиотике, имея в качестве своей философской базы неопозитивизм, в свою очередь используются в качестве специального научного обоснования философии неопозитивизма, в связи с чем эти направления в языкознании и семиотике получили и получают поддержку и широко используются представителями неопозитивистской философии.

Вместе с тем, оценивая научное значение концепции, развиваемой в неогумбольдтианском языкознании, было бы неправильно не учитывать, что существуют некоторые реальные факты в области соотношения языка, мышления, познания и культуры, которые привели к ее возникновению, и что ошибка представителей этой концепции заключается в том, что значение указанных фактов было ими абсолютизировано. Уместно в этой связи напомнить следующее высказывание В.И. Ленина о гносеологических корнях идеализма:

§ 2. О влиянии языка на мышление, познание и культуру

Язык действительно оказывает известное влияние на мышление и познавательную деятельность человека.

· Во-первых, язык обеспечивает саму возможность специфически человеческого, т.е. абстрактного, обобщенного мышления и познания.

· Во-вторых, в языке в той или иной мере фиксируются результаты предшествующих этапов познания действительности (в значениях слов, в его грамматических категориях и т.п.).

Очевидно, что предшествующий уровень познания действительности, в определенной степени зафиксированный в языке, не может не оказывать известного влияния на последующие этапы познавательной деятельности человека, на сам подход познающего субъекта к объектам действительности, в частности, в связи с категоризацией мира в языке. Поэтому можно говорить о своего рода языковой апперцепции, проявляющейся в той активной роли, которую язык играет в познании.

И здесь существует глубокая аналогия между той активной ролью, которая принадлежит языку в процессе абстрактного, обобщенного познания, и апперцепцией в процессе чувственного познания объективной действительности. Апперцепция в последнем случае проявляется в зависимости восприятия от общего содержания психической деятельности человека.

Человеческое познание в целом не является пассивным, зеркальным отражением объективной действительности. Оно имеет активный характер и происходит в процессе взаимодействия человека и среды. На уровне чувственного познания его активность, в частности, проявляется в таком свойстве восприятия, как константность восприятия величины, формы и цвета предмета, когда, например, субъективно предмет воспринимается как один и тот же по своей величине, хотя он находится на различных расстояниях от человека и его изображение на сетчатке глаза не может вследствие этого не иметь различной величины.

Диалектический характер абстрактного, обобщенного познания действительности заключается, в частности, в том, что в процессе адекватного отражения действительности человеческое мышление на каких-то этапах познания должно абстрагироваться от всей сложности познаваемых объектов, рассматривать их только в некоторых свойствах, непрерывные процессы и явления рассматривать как дискретные и т.п., т.е. как бы конструировать некие идеальные объекты, абсолютизируя отдельные объективно существующие свойства объектов.

В.И. Ленин, указывая на эти моменты субъективности человеческого познания, писал:

В.И. Ленин подчеркивал также, что человеческому познанию свойствен активный характер.

В частности, для человеческого мышления на определенных этапах познания оказывается необходимым рассматривать свойства предметов или действия как самостоятельно существующие предметы, что является причиной таких языковых явлений, как субстантивация, конверсия или образование посредством особых морфем абстрактных существительных типа русских краснота и т.п. Именно в связи с этим в языке существуют такие общеграмматические значения, как предметность или действие, под которые подводятся соответственно не только реально существующие предметы типа стол и т.п. или реальные действия типа бежать и т.п., но и качества (ср. краснота), действия (ср. писание, бег) или состояния (ср. находиться) и т.п.

Таким образом, в языке, в языковых средствах фиксируются моменты субъективности процесса человеческого познания. Исследование этих аспектов языка, несомненно, имеет весьма существенное значение для выявления закономерностей человеческого познания, а также его исторического развития. Нельзя не учитывать здесь также и того, что в том диалектически противоречивом единстве, которое образуют язык и мышление, при определяющей роли мышления язык представляет собой относительно самостоятельное явление[44], обладающее некоторыми внутренними законами своей организации и развития. По указанным причинам язык, действительно, не может не оказывать известного обратного влияния на мышление и познавательную деятельность человека. Приведем один пример. Есть языки с конкретным счетом: при счете различных предметов (длинных, круглых предметов, людей и т.п.) в них употребляются различные числительные, которые, следовательно, указывают не только на количество исчисляемых предметов, но и на их качественную характеристику. Анализ показывает, что такого рода числительные состоят из собственно количественных обозначений, общих для всех соответствующих числительных, и вторых компонентов, которыми они и отличаются друг от друга. Такого рода конкретные числительные возникли в результате перерастания в сложные слова словосочетаний, образованных из уже ранее возникших абстрактных количественных обозначений и названий предметов счета (см. подробнее ниже, гл. 5 § 8.). Возникнув по внутренним законам развития самого языка, такие конкретные числительные, очевидно, не могут не оказывать известного влияния на сам характер количественных представлений носителей соответствующих языков. Однако в неогумбольдтианстве, а также в общей семантике, лингвистической философии и примыкающих к ним направлениях семиотики это обратное влияние языка на мышление и человеческое познание абсолютизируется, чрезмерно преувеличивается, почему эти теории и оказываются несостоятельными.

Если гносеологическим истоком предшествующих направлений идеалистической философии является абсолютизация активности человеческого сознания, мышления, в силу чего сознание, идеальное превращается в них в самостоятельную сущность, в субстанцию, то в неогумбольдтианстве, как и в смыкающихся с ним направлениях неопозитивизма и экзистенциализма, в результате абсолютизации активной роли языка в процессе познания, абсолютизации роли языковой апперцепции в такую самостоятельную сущность, в единственно данную человеку реальность превращается язык. В конечном счете в обоих случаях это происходит потому, что не учитывается роль практики, практической деятельности человека как источника, движущей силы и критерия истинности человеческого познания. Практика, впервые включенная в материалистическую теорию познания на марксистско-ленинском этапе ее развития, рассматривается в ней как чувственно-материальная деятельность, направленная на изменение форм объективной реальности, будь то природной или социальной[45]. В.И. Ленин писал, что

Практическая деятельность людей, в конечном счете служащая целям удовлетворения их потребностей, определяет направления познавательной деятельности человеческого мышления, выбор объектов познания. Различие в материальных и духовных потребностях, существующее между носителями различных языков, не может не привести поэтому и к известному различию между сферами значений, зафиксированных в соответствующих языках (принцип избирательности).

Зависимость, производность идеального и в том числе языковых значений от материального, от объективной действительности также проявляется в практической деятельности людей. Практика, понимаемая как общественно-историческая деятельность человеческих коллективов, выступает как критерий истинности человеческого познания, в ее ходе выявляется, соответствуют ли объективной действительности и в какой мере результаты познавательной деятельности человеческого мышления и в том числе те, которые зафиксированы в виде языковых значений[47]. Именно поэтому язык, сфера языковых значений не может оказывать решающего влияния ни на характер человеческого мышления, ни на результаты его познавательной деятельности.

Специальные экспериментальные данные показывают, в частности, что языковая апперцепция, играя известную роль в процессе познания объективной действительности, в конечном счете всегда может быть преодолена в этом процессе, т.е. она отнюдь не определяет жестко и однозначно результаты познавательной деятельности человеческого мышления. Такого рода опыты[48] проводились с восприятием и запоминанием цветов носителями двух таких языков, которые по-разному сегментировали одну и ту же область цветового спектра посредством своих лексических обозначений. Так, например, если в русском языке синий и голубой цвета обозначаются двумя различными словами, то в английском и немецком языках они называются одним словом – соответственно blue и blau, а во вьетнамском языке одним словом xanh называются сразу три цвета – зеленый, синий и голубой, каждый из которых в русском языке имеет свое название. Наличие отдельных словесных наименований для тех или иных участков спектра облегчает их различение и запоминание, однако и то, и другое происходит и при их отсутствии, так как носитель соответствующего языка так или иначе фиксирует их посредством речевых произведений, соотнося соответствующий цвет с цветом конкретного предмета. Правда, в этом случае испытуемому требовалось больше времени на различение и запоминание цветов по сравнению с тем испытуемым, в языке которого каждый из соответствующих цветов имел свое отдельное словесное обозначение. Такого рода данные позволили Э. Леннебергу сделать вывод о том, что носитель того или иного языка

Та решающая роль, которую играет отражение объективной действительности в формировании языковых значений, «языковой картины мира», и, наоборот, отсутствие какой-либо однозначной, жесткой зависимости от последней результатов познавательной деятельности человеческого мышления особенно наглядно проявляются в тех случаях (своего рода естественных экспериментах), когда тот или иной язык в силу определенных исторических причин получает распространение в таких районах земного шара, природные и социальные условия которых существенным образом отличаются от тех, где жили его носители раньше. Это, например, имело место, когда испанский язык получил распространение в Америке после ее завоевания испанцами. Как хорошо показал Г.В. Степанов[50], при наложении той «языковой картины мира», которая сформировалась в испанском языке на родине его носителей, т.е. на Пиренейском полуострове, на те новые природные и социально-экономические условия, в которых испанцы оказались в Америке, испанский язык стал претерпевать существенные изменения: зафиксированные в нем и прежде всего, конечно, в лексике значения стали приводиться в соответствие с теми новыми реалиями, в которых оказались его носители, что в конечном счете привело к существенным сдвигам в лексической системе испанского в Америке, в результате чего между лексическими системами испанского языка на Пиренейском полуострове и в Южной Америке возникли значительные различия. Богатый фактический материал, приведенный Г.В. Степановым в этой работе, наглядно свидетельствует, таким образом, что «языковая картина мира» отнюдь не представляет собой некую самодовлеющую, имманентную сущность.

· В-третьих, рациональное зерно в теории неогумбольдтианства состоит также в том, что набор значений, фиксируемых в идеальной стороне языковых единиц и его грамматических категориях, в известной степени варьируется от языка к языку, и в этом отношении в конкретных языках проявляется своего рода избирательность[51], которая определяется факторами разного рода.

Эта избирательность, в частности, несомненно, связана с различием природных и социально-экономических условий, в которых живут носители соответствующих языков, на что уже обращалось внимание многими исследователями[52], и в особенности с практическими потребностями носителей соответствующего языка (ср. специализация названий снега у народов Крайнего Севера и ее отсутствие для названий цветковых растений, не имеющих для них жизненно важного значения; наличие 13 названий для бамбука во вьетнамском языке при одном лишь названии в русском языке и т.п.).

Однако содержание сознания носителей того или иного языка отнюдь не сводится к набору значений, зафиксированных в языковых единицах и грамматических категориях. Посредством ограниченного в каждом языке набора языковых единиц носитель соответствующего языка выражает в речи и такое мыслительное содержание, которое непосредственно не закреплено за какой-либо отдельной языковой единицей (ср. противоположное утверждение Л. Вайсгербера о том, что существует лишь то понятие, которое закреплено за отдельной языковой единицей).

Представители неогумбольдтианства и примыкающих к ним направлений семиотики и философии не учитывают, что содержание нашего сознания и содержательная сторона речи отнюдь не сводится к сумме значений тех языковых единиц, посредством которых репрезентируется сознание или которые используются в речи[53]. Именно в этом и состоит лингвистическая слабость указанных направлений.

Ни существенные типологические различия языков, проявляющиеся в структуре слова и предложения, а также характере грамматических категорий, ни действительно имеющие место различия в сфере значений, закрепленных за языковыми единицами различных языков, не оказывают такого решающего влияния на мышление их носителей, которое бы приводило к созданию особых типов мышления, различий в самом их логическом строе, в законах их мышления[54].

Более того, наличие типологических различий между языками не исключает существенной общности этих языков, позволяющей рассматривать различные конкретные языки как представителей одного рода – человеческого языка. Выявление этого общего, присущего всем конкретным языкам, давно уже является одной из основных задач языкознания, и ее решение осуществлялось и в рамках логического направления языкознания, ведущего свое начало от логической грамматики (и логики) Пор-Рояля, и в рамках теории понятийных категорий О. Есперсена и И.И. Мещанинова, а в последние десятилетия оно получило свое выражение в теории языковых или лингвистических универсалий. При этом многие типологические различия языков могут быть представлены как результат различной реализации универсалий, свойственных слову и предложению всех языков.

Очевидно далее, что если бы язык (или другие знаковые системы) жестко, однозначно определял характер мышления и познания действительности, невозможно было бы ни развитие мышления, ни развитие познания. В этом случае невозможно было бы также объяснить источник, причины развития и самого языка.

Непоследовательность различных представителей неогумбольдтианства проявляется в том, что они допускают возможность перехода человека к новому типу мышления и новым языковым средствам[55], что противоречит декларируемому ими положению о жесткой запрограммированности мышления тем языком, на котором оно осуществляется.

Ясно, что само создание сопоставительного языкознания (contrastive linguistics), в задачу которого, по мнению Б. Уорфа, входит

становится возможным только потому, что родной язык исследователя отнюдь не определяет так жестко и однозначно, как это декларирует Б. Уорф, его мышление и его познавательную деятельность – ведь только в этом случае он может уловить различия исследуемых языков и сравнивать те «картины мира», которые дает каждый из них.

Аналогичным образом и те задачи, которые ставит перед наукой вообще и языкознанием в частности Л. Вайсгербер (вскрыть «несоответствия между языковым познанием и чистым познанием», освободить человека от «языкового реализма» и от навязываемых человеку языком категорий времени и пространства; изучить «миропонимание» каждого языка, его влияние на мышление соответствующего народа с тем, чтобы человек смог выйти за пределы этого «миропонимания» и т.п.), – могут быть выполнены только при том условии, если мышление человека способно выйти за пределы содержательной стороны языковых единиц.

В противовес принципу лингвистической относительности Б. Уорфа Г.А. Брутяном был выдвинут принцип лингвистической дополнительности, который формулируется им следующим образом:

В данной формулировке принципа лингвистической дополнительности прежде всего обращает на себя внимание положение о том, что языковая картина мира, дополняющая его логическое отражение, носит экстралогический характер. Это положение повторяется Г.А. Брутяном неоднократно.

Из высказывания следует также, что язык создает у своего носителя не только особую картину мира, но и преобразует результаты его мыслительной деятельности, носящей логический характер. Говоря в этой связи о той роли, которую играет изучение иностранных языков, Г.А. Брутян утверждает:

Тезис о наличии особой, языковой картины мира, носящей внелогический характер, обусловлен другим принципом концепции Г.А. Брутяна, принципом имманентности языка. Так, он пишет, что

Г.А. Брутян, в частности, полагает, что развитие языка происходит по своим законам, независимо от развития мышления:

Принцип лингвистической дополнительности Г.А. Брутяна в совокупности приведенных выше основных положений представляется весьма спорным. Как мы видим, в основе его лежит тезис о независимости языка от мышления или, по крайней мере, языка от логического мышления, а также тезис об имманентном характере языка, а этот последний является основным и в гипотезе Сепира – Уорфа, а также в основных направлениях структурализма. Ниже (см. гл. II) мы попытаемся показать, что, хотя язык и представляет собой относительно самостоятельное явление, основным фактором, определяющим формирование языковых значений, является отражение объективной действительности в процессе познавательной деятельности человеческого мышления, имеющего логический характер. При этом выявляется та решающая роль, которую играет развитие категорий мышления, в частности, таких, как качество и количество, в становлении и развитии соответствующих областей лексики (языковых обозначений качественных и количественных признаков предметов и явлений объективной действительности) и грамматических явлений и категорий таких, как категория грамматического числа и т.п. (см. гл. IV и V). Далее, если принять положение, что языковая картина мира имеет внелогическое происхождение, то возникает вопрос, как в этом случае она может в основном совпасть с той картиной мира, которую человек получает в результате логического отражения. Остается также неразъясненным и вопрос, используется ли язык в процессе логического отражения действительности, и если используется, то как оно может осуществляться, когда содержательная сторона языковых единиц и грамматических категорий имеет внелогический характер. Наконец, не может считаться достаточным и фактическое обоснование принципа лингвистической дополнительности – Г.А. Брутян в этой связи ссылается лишь на факты различия внутренней формы слов, выражающих одни и те же понятия в различных языках. К тому же здесь необходимо учитывать, что, во-первых, значение слова не сводится к его внутренней форме, а во-вторых, последняя не является предметом мысли, в выражении которой принимает участие данное слово[62].

Из того понимания соотношения языка и мышления, языка и познавательной деятельности, которое развивается в рассмотренных выше направлениях языкознания, семиотики и философии, логически следует вывод о том, что язык определяет не только характер мышления, познавательной деятельности человека, но и тип, нормы культуры и в конечном счете структуру и развитие самого человеческого общества. В языкознании данная точка зрения последовательно развивалась в работах Л. Вайсгербера, который полагал, что структура общества и его история полностью определяются языком и историей его развития. Правда, Л. Вайсгербер, отступая от этого своего основного принципа, был вынужден признать и обратное влияние общества на структуру языка.

Явную непоследовательность проявлял в этом вопросе Б. Уорф. Так, с одной стороны, он говорит о прямой и достаточно жесткой зависимости культуры от языка:

Однако в другом месте он же говорит о наличии между языком и культурой лишь определенного рода связей.

Бесспорно, что, поскольку язык и культура, равно как и мышление, относятся к числу явлений социальных, общественных по своей природе, между ними существуют определенные связи. Несомненно также, что язык, оказывая известное обратное влияние на мышление, тем самым не может не оказывать воздействия и на культуру. Однако вопрос о их соотношении может быть решен только с учетом того места, которое каждое из этих социальных явлений занимает в жизни общества.

Как отмечает П.Н. Федосеев, базис и надстройка, в соотношении которых (как и в развитии общества в целом) базис в конечном счете является определяющим фактором, хотя на него в свою очередь оказывает известное воздействие надстройка, не охватывают всей совокупности общественных явлений. Исторический материализм выдвигает более широкие понятия – понятие материальной культуры и понятие духовной культуры, которые исчерпывают всю сферу общественных явлений[65]. Язык, не будучи надстроечным явлением, представляет собой весьма сложное явление.

Будучи одним из компонентов духовной культуры общества, язык не может оказывать решающего влияния не только на материальную культуру общества, но и на остальные компоненты его духовной культуры. Очевидно, что язык придает некоторые специфические национальные черты непосредственно лишь тем явлениям духовной культуры общества, которые выражаются посредством него. Однако национальная специфика этих компонентов духовной культуры не исчерпывается теми чертами, которые обусловлены языковым способом ее выражения. Известно, например, что произведения художественной литературы сохраняют некоторые специфические национальные особенности и при переводе на другой язык.

Как компонент духовной культуры язык занимает в ней особое место. Материальная и духовная культура общества есть продукт деятельности человека как существа социального и разумного, обладающего специфическим способом познания окружающей его действительности в виде абстрактного, обобщенного мышления. В этом смысле духовная и материальная культура опосредованы человеческим мышлением. Но язык выступает как необходимое средство осуществления специфически человеческого мышления, без которого оно не могло бы возникнуть, хотя бы уже потому, что не могло появиться в результате простого биологического развития предков человека, а есть продукт их социального развития, условием которого является постоянное общение членов человеческого общества, а оно осуществлялось прежде всего посредством языка. В этой связи язык выступает как необходимое условие становления, развития и функционирования других компонентов культуры, как необходимое средство ее сохранения и передачи от поколения к поколению и, следовательно, в известном смысле может рассматриваться как условие возникновения и существования человеческой цивилизации в целом.

Однако, подобно тому как географическая среда, будучи необходимым условием существования человеческого общества, тем не менее, не есть определяющий фактор его развития, а таковым является материальное производство, подобно этому и язык не может рассматриваться в качестве фактора, определяющего характер и развитие человеческого мышления и познания, а также культуры человеческого общества, хотя он и оказывает на них известное воздействие.