Гносеологические аспекты философских проблем языкознания

[198]

§ 1. Языковые универсалии и языковые функции

Языковые универсалии есть такие свойства или закономерности, которые присущи всем естественным языкам. Нередко языковые универсалии определяются как

Очевидно, что те свойства и закономерности, которые присущи самим естественным языкам, будучи познанными лингвистами, отражаются ими в форме тех или иных понятий об этих явлениях. Однако языковыми универсалиями будут сами явления, свойственные всем естественным языкам, а не те понятия (высказывания), которые создаются о них исследователями. По этой же причине, имея в виду свойства и закономерности, общие всем естественным языкам, правильнее говорить о языковых, а не лингвистических универсалиях. Этот вопрос не является чисто терминологическим – смешение этих двух планов – универсалий как свойств и закономерностей, присущих самим языкам, и универсалий, как понятий, которые создаются о них в лингвистике – приводит к ошибкам, в частности, в тех классификациях универсалий, которые даются некоторыми исследователями. Так, например, в классификации Б.Л. Успенского выделяются дедуктивные и индуктивные, абсолютные и статистические, простые и сложные, синхронические и диахронические языковые универсалии, универсалии языка и речи и, наконец, языковые универсалии по уровню абстракции[200]. Если при выделении дедуктивных и индуктивных универсалий, а также универсалий по уровню абстракции дается характеристика универсалий как понятий, а также способов их образования, то разграничение остальных видов универсалий основывается на характере самих, объективно присущих языкам свойств и закономерностей.

Существование универсалий в языках обусловлено различными факторами и в том числе (и прежде всего) общностью таких основных[201] языковых функций, как экспрессивная и коммуникативная. Первая из них есть использование языка как средства осуществления и существования абстрактного, обобщенного мышления; вторая есть использование языка как средства передачи информации от одного индивида к другому по различным каналам связи.

Под экспрессивной функцией нередко понимают использование языка для выражения эмоций. Однако при этом не учитывается, что в самих языковых средствах фиксируются скорее не сами эмоции, а мыслительное содержание о них – именно оно в соответствующих случаях входит как в лексические значения, так и в значения грамматических морфем – словообразовательных (таковы, например, в русском языке многочисленные словообразовательные суффиксы, выражающие эмоциональную оценку) или словоизменительных (таковы, например, в нивхском языке суффиксы, образующие формы выражения эмоций у глаголов и существительных). Непосредственное же выражение эмоций осуществляется в речи в основном посредством различного рода интонаций (гнева, радости, восхищения и т.п.), а также порядка слов (эмфазы). Как средство выражения эмоций обычно рассматриваются также междометия. Однако известно, что одно и то же по своему фонемному составу междометие в зависимости от того, с какой интонацией оно произносится, может выражать самые разнообразные и нередко даже противоположные по своему характеру чувства. Это говорит о том, что средством непосредственного выражения эмоций в такого рода случаях также оказывается интонация. Видимо, лишь когда междометия возникают в речи как непосредственная реакция в связи с тем или иным психофизиологическим состоянием организма, их можно рассматривать как средство выражения эмоций, не опосредованных мыслительной деятельностью. Таким образом, эмоции находят свое выражение в языке, в его лексике и грамматике, лишь опосредствуясь мышлением, а сфера их непосредственного выражения оказывается весьма узкой, ограничиваясь эмфазой, интонацией и междометиями в случаях их употребления в речи, рассмотренных выше. Поэтому едва ли целесообразно, выделяя коммуникативную и экспрессивную как две основные функции языка, иметь в виду под последней использование языка для непосредственного выражения эмоций. Рассматривая этот вопрос в генетическом плане, существенно отметить также следующее. В человеческой речи в качестве носителей информации выступают двоякого рода средства: словесные и просодические (в том числе интонация). Генетически наиболее древними из них, несомненно, являются последние. Так, известно, в частности, что различные звуковые сигналы высокоорганизованных животных со стадным образом жизни дифференцируются друг от друга посредством интонационных модуляций голоса. Об этом же свидетельствуют и данные онтогенеза: интонационные средства воспринимаются и усваиваются детьми значительно раньше, чем у них начинается формирование словесной речи. Таким образом, просодические средства, будучи более древними, чем словесные средства, оказываются общими для человека и животных и, следовательно, специфически человеческими являются лишь словесные средства передачи информации.

Известная независимость просодических средств от словесных, проявляющаяся и в синхронном плане, о чем уже говорилось выше, базируется на том, что у большинства людей просодические средства функционально связаны с иным полушарием головного мозга, чем словесные средства. Так, у правшей просодические средства связаны с правым полушарием головного мозга, а словесные средства – с его левым полушарием.

Экспрессивная функция в данном выше понимании (в иной терминологии – интраиндивидуальная, гностическая, познавательная функция) имеет ряд тесно связанных между собой сторон, или проявлений. Эта функция языка находит свое осуществление:

1) поскольку язык есть средство, обеспечивающее саму возможность специфически человеческого абстрактного, обобщенного мышления;

2) в той мере, в какой язык выступает как средство формирования и выражения конкретных мыслей;

3) поскольку в языке, в идеальной стороне языковых единиц фиксируются результаты познавательной деятельности носителей данного языка (в этой связи говорят об аккумулятивной способности языка).

Язык играет существенную роль в познавательной деятельности человеческого мышления, во-первых, потому, что он обеспечивает возможность осуществления процессов мышления, направленных на познание действительности, во-вторых, потому, что идеальная сторона языковых единиц является средством фиксации результатов познавательной деятельности человеческого мышления. Это, однако, не дает основания выделять особую познавательную, или гностическую функцию языка, поскольку последняя свойственна человеческому мышлению, а язык – лишь орудие, которое используется в процессе ее осуществления.

Дискуссионным является вопрос о соотношении коммуникативной и экспрессивной функций языка, вопрос о той роли, которую играет каждая из них в конституировании сущностных характеристик языка. В частности, широкое распространение имеет точка зрения, согласно которой ведущая роль отводится коммуникативной функции, и она квалифицируется как главная языковая функция. Эта точка зрения не кажется, однако, в достаточной мере обоснованной. Прежде всего здесь возникает вопрос о том, в какой мере каждая из этих функций может рассматриваться как самостоятельная по отношению к другой, т.е. осуществляется ли каждая из них самостоятельно, изолированно от другой. Следует сказать прежде всего, что экспрессивная функция языка осуществляется как в актах коммуникации, так и в процессе внутренней речи. Иначе говоря, экспрессивная функция языка может осуществляться и раздельно от коммуникативной функции.

В то же время коммуникативная функция языка может быть осуществлена только вместе с осуществлением его экспрессивной функции, поскольку любой акт коммуникации может считаться состоявшимся только в том случае, если мысль, выраженная языковыми средствами одним индивидом в целях ее сообщения другому индивиду, воспринимается этим последним.

В генезисе, т.е. на начальных этапах развития языка и абстрактного, обобщенного мышления, коммуникативная и экспрессивная функции, по-видимому, были нераздельны, так как интериоризация языковых средств в процессе осуществления абстрактного, обобщенного мышления вне актов общения, вероятно, есть позднейшее явление. Таким образом, на этих этапах развития языка и мышления акты осуществления абстрактного, обобщенного мышления, не имеющие целью передачу соответствующей информации, и те же акты, имеющие эту цель, могли, по крайней мере в основном, совпадать по тем языковым средствам, которые в них использовались. Различия в языковых средствах между внутренней и внешне выраженной речью, наблюдаемые на современном этапе развития языка и мышления, видимо, являются результатом длительного исторического развития.

Потребностью осуществления актов коммуникации, функционированием языка как средства общения обусловлено немало сущностных характеристик языка, таких, как явления избыточности, которые, по-видимому, в значительной мере снимаются во внутренней речи, универсалии в области фонетического строя и др.

В то же время многие фундаментальные черты языка обязаны своим существованием его функции быть средством осуществления и существования абстрактного, обобщенного мышления.

§ 2. Экспрессивная функция и язык как система

Хотя одной из основных функций языка и является его использование как средства осуществления абстрактного, обобщенного мышления, воздействие этой функции на язык, иначе говоря, воздействие мышления на язык не является прямолинейным и однонаправленным, а носит достаточно сложный и опосредованный характер. Как нами уже отмечалось,

Диалектическое противоречие между языком и мышлением проявляется в наличии известного несоответствия между языком и мышлением и, в частности, в наличии известного отставания языка от мышления, в некотором несоответствии между его экспрессивной функцией и возможностями ее осуществления на каждом данном этапе развития языка как системы. Эта относительная самостоятельность языка возникает именно вследствие того, что язык представляет собой систему с достаточно сложной организацией. И обратно, о языке как системе правомерно говорить только в том случае, если он является относительно самостоятельным явлением, которому свойственны некоторые внутренние законы своей организации и развития.

Языку, в частности, свойствен иерархический принцип его организации, который заключается в том, что единицы его низшего уровня выступают как составные компоненты единиц его более высокого уровня таким образом, что единица более высокого уровня является не простой, механической суммой единиц низшего уровня языка, а характеризуется по сравнению с последними некоторым новым качеством. Так, фонемы, из которых образуются морфемы, сами по себе не имеют значений, но морфемам уже свойственны определенные языковые значения.

Статус языковой системы предполагает далее, что «поведение» его элементов не определяется однозначно и прямолинейно фактами экстралингвистического порядка – мышлением и обществом – в этом играют свою роль также и факторы внутрисистемного характера.

Язык возникает как средство осуществления абстрактного, обобщенного мышления и как средство общения. На первоначальных этапах его развития это его функциональное назначение, несомненно, оказывало более непосредственное влияние на его структуру, чем в последующие периоды, когда он приобрел достаточно сложную организацию. Здесь кажется уместным провести аналогию с возникновением жизни на Земле. Первоначальные, элементарные ее формы, несомненно, в гораздо большей степени были подвержены воздействию внешней среды, чем последующие, более высоко организованные. Имея достаточно сложную организацию, язык также приобретает относительную самостоятельность и независимость от мышления и только в конечном счете он должен удовлетворять этому своему функциональному назначению. Очевидно, что более прямая и непосредственная связь между его функциональным назначением и его организацией должна иметь место на тех его уровнях, единицы которых непосредственно используются в актах осуществления мысли и общения, т.е. на его высших уровнях. В то же время его низшие уровни, единицы которых выступают лишь как компоненты единиц соответствующих высших уровней, не подвержены такому непосредственному воздействию его функционального назначения и их развитие имеет более автономный характер. Таковы, например, фонема, сама по себе не несущая никакого значения, и морфема, значение которой не соотносится с какой-либо формой мышления. В силу такого более автономного характера низших уровней языка могут возникать несоответствия между организацией языка и его функциональным назначением.

Так, например, к этому могут привести разного рода фонетические изменения, подчиняющиеся чисто внутренним факторам, или «размывание» границ между морфемами в составе слова, следствием чего является переход от агглютинативной структуры слова к флективной, а затем и возникновение аналитических форм слова и т.п. Возникающее при этом противоречие, несоответствие между функциональным назначением языка и его структурой снимается, разрешается всегда в пользу функционального назначения языка – в нем возникают такого рода изменения, которые обеспечивают выполнение его функционального назначения. Противоречия между языком как системой и его экспрессивной функцией возникают также и, видимо, чаще всего в связи с развитием его функций, развитием мышления, в результате чего наличные языковые средства не удовлетворяют в достаточной мере своему функциональному назначению. Такого рода явления наблюдаются, например, при развитии числовых обозначений и числительных как части речи в связи с развитием категории количества как категории мышления (см. ниже).

Противоречия, несоответствия, возникающие между языком как системой и мышлением, его экспрессивной функцией, являются одним из основных факторов развития языка. В этом плане представляет интерес аналогия с тем, как соотносится с внешней средой живой организм. Между организмом и внешней средой существует равновесие (гомеостаз), постоянно нарушаемое в результате изменения среды и самого организма. Но живой организм имеет регуляторный механизм, который всякий раз стремится восстановить это равновесие. Чем более сложную организацию имеет живой организм, тем более автономный характер он приобретает по отношению к среде, к ее воздействиям. Это можно проиллюстрировать следующим примером. У млекопитающих и птиц поддерживается постоянная температура тела независимо от температуры внешней среды в отличие от земноводных и пресмыкающихся, температура тела которых изменяется вместе с изменением температуры среды. Это становится возможным благодаря тому, что млекопитающие и птицы имеют регуляторный механизм, поддерживающий эту постоянную температуру.

В единстве языка и мышления также обнаруживается своего рода способность к регуляции, которая позволяет восстанавливать соответствие между функциональным назначением языка и его системной организацией, когда данное соответствие нарушается вследствие изменения той или иной стороны этого единства.

§ 3. Синтаксический и логико-грамматический уровни членения предложения как языковые универсалии, обусловленные структурой выражаемой им мысли

Мышление всего современного человечества по своим законам, а также формам и категориям (формы и категории, однако, могут иметь различную степень развития) является однотипным.

Л. Леви-Брюль в свое время выдвинул концепцию об особых законах мышления так называемых первобытных людей, мышление которых, по его мнению, не соблюдает формально-логических законов, т.е. законов тождества, противоречия, исключенного третьего и достаточного основания, а подчиняется закону партиципации (сопричастности). Решая вопрос о характере законов мышления первобытных[203] людей, следует иметь в виду, что, хотя формально-логические законы мышления обусловлены свойствами самого бытия, необходимо различать два критерия их нарушения: нарушение законов мышления в рамках системы понятий данного индивида, т.е. самого субъекта мышления (субъективный критерий) и их нарушение тем же индивидом, если исходить из системы понятий другого индивида, более адекватно отражающего эту действительность (объективный критерий). Очевидно, что если в системе понятий того или иного индивида какие-либо свойства объективной действительности отражены неадекватно, то вопрос о нарушении законов мышления данным индивидом может быть решен различно в зависимости от используемого критерия.

В этой связи и выявляется несостоятельность концепции Л. Леви-Брюля, поскольку, говоря о нарушении формально-логических законов мышления первобытным человеком, он имеет в виду не сложившуюся у него систему понятий, а лишь систему понятий современного человека, более адекватно отразившую объективную действительность. Однако он не учитывает, что субъективно процесс мышления самого первобытного человека в этих случаях может происходить в полном соответствии с формально-логическими законами мышления, и лишь если исходить из системы понятий современного человека, можно говорить о том, что эти законы мышления нарушаются первобытным человеком. Иначе говоря, неразличение субъективного и объективного критерия нарушения законов мышления и явилось причиной ошибочной концепции Леви-Брюля о том, что мышление первобытного человека якобы не подчиняется формально-логическим законам[204].

Вместе с тем нельзя принять и концепцию К. Леви-Стросса, который по существу снимает вопрос о каких-либо качественных различиях мышления «первобытных» людей и мышления современного человека, а тем самым и вопрос о качественном развитии человеческого мышления в его филогенезе[205]. Так, если, по-видимому, можно говорить об общности форм и категорий для мышления всех современных людей, т.е. как цивилизованных, так и «первобытных» людей, то степень развития этих форм и категорий мышления оказывается у них различной. Если обратиться, например, к категории количества, которую Гегель определял как снятое качество[206], то языковые данные позволяют наметить ряд этапов в ее развитии, наблюдаемых у «первобытных» и цивилизованных народов и представляющих собой как бы различные степени или ступени снятия качества (см. подробнее гл. V).

Есть основания говорить также, что такая форма мышления, как суждение, свойственная мышлению всех современных народов, по степени своего развития, по существующим ее разновидностям не может рассматриваться как одинаковая у всех них. Так, развитие форм сложного предложения, отмечаемое многими исследователями для ряда языков[207], несомненно, свидетельствует об обогащении форм выражаемого посредством этих предложений суждения, а также умозаключения. Далее, в некоторых языках отрицательные и бесконечные суждения типа Это не есть человек и Это есть не человек передаются одним и тем же предложением. Так, в нивхском языке оба эти суждения будут выражаться одним и тем же предложением hыд′ н′ивх hадох q′ауд′. То же самое явление наблюдается в кабардинском и адыгейском языках.

Языковые данные дают основание говорить о существенном историческом изменении содержания и объема языковой категории модальности, из чего следует, что и модальная характеристика суждения как формы мышления за соответствующий период также испытала существенные изменения.

В некоторых языках глагольное сказуемое исторически включало вначале слово со значением ‘вещь’, ‘нечто’, ‘что-то’ или ‘некто’, ‘кто-то’, затем местоименный показатель, и лишь в дальнейшем обозначение действия как признака не осложнялось такого рода субстантивными показателями, т.е. выступало как атрибут. Это дает основание предполагать, что форма выражаемого здесь суждения развивалась от чисто объемного соотношения логических субъекта и предиката – включения логического S как класса в более широкий класс, обозначаемый логическим P, – к атрибутивному соотношению логических S и P, когда логический P приписывается логическому S как его признак[208]. Такой путь развития глагольного сказуемого прослеживается Н.А. Баскаковым в тюркских языках[209].

Аналогичным образом в нивхском языке до настоящего времени наиболее употребительна в функции сказуемого глагольная форма на -д′. Она обладает рядом именных черт: суффиксом -д′ оформляются указательные местоимения, глаголы в этой форме легко субстантивируются и только в данной форме они получают суффикс мн. числа -ку ~ -γу ~ -гу ~ -ху, который это же значение выражает у имен существительных, а также местоимений. Есть основание предполагать также, что сам суффикс -д′ именного происхождения.

Однако те изменения в степени развития некоторых форм и категорий мышления, о которых можно судить на основании этнографических и лингвистических данных, имея в виду «первобытные» и цивилизованные народы, или историческое развитие мышления носителей какого-либо языка, восстанавливаемое лингвистами по тем данным, которые дает его история, и охватывающее в лучшем случае период в несколько тысячелетий, не нарушают единства типа мышления, а проявления такого рода изменений в языке, очевидно, не могут привести к переходу от одного типологического состояния языка к другому.

К числу универсалий, обусловленных функцией языка как средства осуществления и существования абстрактного, обобщенного мышления, могут быть отнесены наличие слова и предложения как языковых единиц, присущих всем языкам мира. Их наличие во всех языках мира связано с тем, что понятие и суждение являются формами мышления, свойственными всему человечеству.

Одна из основных задач типологических исследований языков – выявление таких языковых универсалий, различные способы реализации которых в конкретных языках могут послужить основанием для типологической классификации языков.

Для типологической характеристики и классификации языков в некоторых теориях использовались различия в структуре слова, в других же теориях в этих же целях использовались различия в структуре предложения. Выявление соотношения различных типологических признаков, их значимости для характеристики структуры языка в целом также является одним из условий осуществления типологической классификации языков.

Возникает вопрос, какое соотношение существует между структурой слова и структурой предложения как двумя различными типологическими признаками языков. В целях типологической характеристики языков представляется достаточным использовать два признака структуры слова[210]: технику, способ объединения в составе слова его конституирующих морфем и степень синтетизма, т.е. то, в какой мере различные грамматические значения выражаются в составе самого слова или вне его. Выделяя далее агглютинацию и флексию с ее двумя разновидностями, т.е. фузионной и внутренней как два основных способа соединения морфем в составе слова, а аналитизм, синтетизм и полисинтетизм как три степени синтетизма, можно характеризовать языки в зависимости от того, какой признак из каждой этой группы является для них ведущим. В зависимости от этого тот или иной язык будет определяться как

· или аналитическо-агглютинативный,

· или аналитическо-флективный,

· или синтетическо-агглютинативный,

· или синтетическо-флективный,

· или полисинтетическо-агглютинативный

· или, наконец, как полисинтетическо-флективный.

В особый языковый тип нередко выделяются инкорпорирующие языки, к которым относят некоторые палеоазиатские (чукотский, корякский, алюторский и керекский) и индейские языки. Инкорпорирование есть общее (суффиксальное или префиксально-суффиксальное) оформление синтаксической группы (определения и определяемого, дополнения и сказуемого, обстоятельства и сказуемого), в пределах которой зависимый член (или члены) выступает в форме основы, сохраняя свое лексическое и общеграмматическое значение, а также возможность синтаксических связей со словами вне этой синтаксической группы[211]. Зависимые компоненты образуемого таким образом инкорпорированного комплекса могут получать и самостоятельное морфологическое оформление, т.е. выступать вне этого комплекса, оставаясь зависимым членом синтаксической группы.

Инкорпорирование есть лишь один из видов группового аффиксального оформления синтаксической группы. В языках синтетическо-агглютинативного типа встречаются и такие случаи, когда в синтаксической группе, состоящей из однородных членов, падежный суффикс присоединяется только к последнему из них (тюркские языки, нивхский и др.). В некоторых «инкорпорирующих языках» наряду с инкорпорированием возможно и такое групповое оформление, когда зависимый член выражается словоформой, а не основой слова. Так, например, в чукотском языке суффиксальное или префиксально-суффиксальное оформление имеют составные числительные, хотя их компоненты выступают не в форме основы, а в форме слова[212].

Разного вида групповое оформление возникает исторически[213] и существует прежде всего благодаря тому, что аффиксы в этих языках объединяются с корневыми морфемами по способу агглютинации и сохраняют бóльшую самостоятельность, чем во флективных языках. Иначе говоря, инкорпорирование, шире – общее оформление синтаксической группы – обусловлено в указанных языках агглютинацией и все они по характеру структуры слова являются языками синтетическо- или полисинтетическо-агглютинативного типа. Существование в «инкорпорирующих языках» инкорпорирования как особого способа выражения синтаксических отношений между зависимым и ведущим членом синтаксической группы и параллельных построений тех же синтаксических групп, но уже с самостоятельным морфологическим оформлением их зависимых членов создает некоторые специфические черты этих языков лишь на уровне структуры предложения в том, что касается способов выражения его синтаксического и логико-грамматического членения[214] и дифференцированного выражения различных отношений его компонентов. Такого рода специфические черты дают основание рассматривать «инкорпорирующие языки» как особую группу лишь внутри синтетическо- или полисинтетическо-агглютинативных языков.

И.И. Мещаниновым была разработана типологическая классификация языков, основанная на различии в структуре предложения. Он полагал, что общим для всех языков является выражение в составе предложения отношений субъекта и действия, отношений действия к объекту действия, т.е. объектных, и атрибутивных отношений, или отношений признака к предмету и действию. Эти отношения, так же как и соответствующие члены предложения, свойственны структуре предложения всех языков и образуют, как считал И.И. Мещанинов, общеязыковой субстрат. Различия же в структуре предложения различных языков обнаруживаются в связи с различием в способах выражения этих общих отношений и способах оформления членов предложения. На этом основании И.И. Мещаниновым были выделены языки с аморфной, синтаксико-морфологической, флективно-аналитической, аналитической и морфологической конструкциями предложения[215].

При этом прослеживается прямая зависимость между структурой слова и этими типами структур предложения. Так, аморфная конструкция предложения, в которой значение члена предложения в основном определяется по его функции в составе предложения и иногда по относящимся к нему служебным словам, выделяется в языках аналитическо-агглютинирующего (или, по старой терминологии, – аморфного) типа, например, в китайском или бирманском. Синтаксико-морфологическая конструкция, в которой члены предложения получают специальные морфемы, присоединяемые к нему по способу агглютинации, оказывается свойственной языкам сиптетическо-агглютинативного типа, например, монгольскому и т.п.

Выражение в составе предложения отношений актантов к действию фиксирует структуру мысли (суждения), рассматриваемую в одном из направлений современной математической логики как пропозициональная, или логическая функция.

При такой трактовке суждения и его структуры глагольное сказуемое будет выражать n-местный предикат, а аргументы этой функции будут выражаться подлежащим и дополнениями, обозначающими субъект и объект действия. Фиксируемая здесь структура суждения передается формулой A(x) или A(x, y…), поскольку пропозициональная функция может иметь один или более аргументов, т.е. предикат в ее составе может быть или одноместным или многоместным. Ср. предложения: Иван идет и Иван любит Петра. В первом из них предикат (идет) является одноместным и имеет при себе только один аргумент (Иван), а во втором предикат (любит) является двухместным и имеет при себе два аргумента (Иван, Петра).

Отношения актантов к действию, которые представляют собой один из видов пропозициональной функции, а также способы их языкового выражения давно исследуются языкознанием в составе предложения как залоговые или им подобные отношения, а также как отношения, выражаемые в таких конструкциях предложения, как номинативная и эргативная.

Но общим, универсальным для предложений во всех языках является выражение в их составе не только отношений актантов к действию, но и субъектно-предикатного отношения, т.е. отношения логического субъекта и предиката, выделяемых в суждении традиционной логикой. Структура суждения как пропозициональной, или логической функции и его субъектно-предикатная структура имеют между собой существенные различия и не совпадают друг с другом. Если не считать ее самостоятельным членом связку, очень часто не получающую в предложении самостоятельного словесного выражения, то вторая из названных структур имеет только два члена – субъект и предикат, что выражается формулой S есть P. В отличие от этого первая из указанных структур в зависимости от того, является ли предикат одноместным или многоместным, может состоять из двух или более членов. Так, например, субъектно-предикатную структуру суждения Иван любит Петра, если в выражающем его предложении ни один из его членов не получает логического ударения, образуют два члена – субъект, выраженный подлежащим Иван, и предикат, выраженный группой сказуемого любит Петра. Структура того же суждения, рассматриваемого как пропозициональная функция, будет состоять уже из трех членов – двухместного предиката, выраженного глагольным сказуемым любит и двух аргументов, выраженных соответственно подлежащим Иван и дополнением Петра [формула A(x, y)]. Второе различие между этими двумя структурами заключается в том, что в суждении, денотатом которого является одна и та же ситуация, аргументы и n-местный предикат будут всегда выражаться одними и теми же понятиями (в суждении Иван любит Петра любит всегда будет выражать двухместный предикат, а Иван и Петра всегда будут выражать аргументы), в то время как субъектно-предикатное членение этой мысли может изменяться. Так, например, в суждении Иван любит Петра при логическом ударении на дополнении Петра оно будет выражать логический предикат, а логический субъект будет выражаться уже синтаксической группой Иван любит. Следовательно, с этой точки зрения одно и то же по своему синтаксическому составу предложение может выражать различные суждения как форму мысли с субъектно-предикатной структурой, но суждение как пропозициональная функция останется при этом одним и тем же.

Следует также указать, что целый ряд моделей предложения выражает мысли, которые не имеют субъектно-предикатной структуры, но обладают структурой суждения как пропозициональной функции. Так, двусоставные предложения типа Наступила весна; Грачи прилетели и т.п., которые без логического выделения какого-либо из членов предложения (ср.: Весна – наступила; Наступила – весна) являются одночленными фразами (по терминологии Л.В. Щербы), т.е. выражаемые ими мысли не имеют субъектно-предикатной структуры[216], в то же время они выражают суждения как пропозициональную функцию, структура которых состоит из одноместных предикатов (соответственно наступила и прилетели) и аргументов (соответственно весна и грачи).

Точно так же, если некоторые модели безличных не-однословных предложений типа Градом побило рожь всегда выражают суждение как пропозициональную функцию (побило – двухместный предикат, градом и рожь – аргументы), то фиксируемые ими мысли имеют субъектно-предикатную структуру лишь при логическом выделении какого-либо из членов этого типа предложений (Рожь побило – градом; Градом побило – рожь).

В этом отношении представляют интерес также и другие модели односоставных предложений и предложений без сказуемо-подлежащной структуры (типа Сапоги – в пыли и т.п.).

Наконец, субъектно-предикатная структура суждения и его структура как пропозициональной функции по-разному соотносятся с синтаксической структурой его выражающего предложения: если выразителем одного из элементов субъектно-предикатной структуры может быть любой член предложения, то для предиката и аргументов суждения как пропозициональной функции в этом отношении есть определенные ограничения. Так, определение или наречное обстоятельство как член предложения не может выражать ни один из этих компонентов суждения как пропозициональной функции. Правда, по-видимому, определение может выражать только один из компонентов и субъектно-предикатной структуры суждения, а именно логический предикат, но не логический субъект. Этот вопрос, однако, нуждается в дальнейших исследованиях применительно к разным синтаксическим моделям предложения.

Приведенные выше данные свидетельствуют о том, что существуют два уровня структуры суждения как формы мысли, выражаемой предложением: субъектно-предикатная структура и его структура как пропозициональной функции. Иначе говоря, не существует такой дилеммы, что суждение есть или пропозициональная функция (некоторые направления современной формальной логики), или оно есть форма мысли с субъектно-предикатной структурой (традиционная, аристотелевская логика). Каждая из этих структур мысли обусловлена одной из объективно присущих ей сторон, а именно: если суждение как пропозициональная функция фиксирует ту или иную объективную ситуацию, образуемую какими-либо объектами в их отношениях, то субъектно-предикатная структура обусловлена направленностью, ходом познания данной ситуации. С этим связана бóльшая лабильность субъектно-предикатной структуры, проявляющаяся в том, что одной и той же ситуации, фиксируемой в суждении как пропозициональной функции, может соответствовать несколько различных субъектно-предикатных структур, поскольку ход познавательного процесса, отражающего эту ситуацию, может изменяться. В самом деле, в качестве исходного, отправного пункта познания одной и той же ситуации могут выступать ее различные компоненты, что и приводит к перестройке субъектно-предикатной структуры отражающей эту ситуацию мысли. В этом, в частности, проявляется субъективная сторона познавательной деятельности человеческого мышления.

Лингвистическим подтверждением факта наличия двух уровней структуры суждения может служить то обстоятельство, что в составе предложения определенными языковыми средствами фиксируется и структура суждения как пропозициональной функции, и его субъектно-предикатная структура, благодаря чему предложение и имеет два уровня членения – синтаксический и логико-грамматический[217].

Существует точка зрения, согласно которой субъект и предикат суждения всегда выражаются соответственно понятиями о предмете (субстанции) и его признаках (акциденции), а в предложении – языковыми категориями подлежащего и сказуемого. Эта точка зрения основана на представлении о том, что познание является пассивным процессом отражения объективной действительности, т.е. в ее основе лежит метафизическое понимание этого процесса, свойственное всему домарксовскому материализму. Но, как показал еще Гегель, а затем с позиций диалектического материализма К. Маркс, Ф. Энгельс и В.И. Ленин, познание есть активная деятельность познающего субъекта, а не зеркальное, мертвое отражение объективной действительности. Наиболее очевидным образом активный характер познавательной деятельности человека проявляется в создании понятий о неких идеальных объектах вроде понятий идеального газа, абсолютно упругого или жесткого тела, чистого химического элемента и т.п. в таких науках, как физика и химия, или понятия идеального языкового типа (языка – эталона) вроде «чистого» синтетическо-агглютинативного или синтетическо-флективного языка в языкознании. При этом

Более того, как отмечает тот же автор,

В.И. Ленин подчеркивал также, что субъективная сторона познавательного процесса является его обязательным компонентом. Так, приведя высказывание В. Гегеля о том, что

В.И. Ленин замечает:

В процессе познания направленность познавательного процесса, ход мысли при отражении одних и тех же явлений объективной действительности не являются постоянными. Исходными для того или иного мыслительного акта могут быть не только предметы, но и признаки, в результате чего в качестве субъекта суждения могут выступать не только понятия о предметах, но и понятия о признаках, и, наоборот, в качестве его предиката не только понятия о признаках, но и о предметах. Соответственно в предложении логический субъект может выражаться не только подлежащим – именем существительным в именительном, абсолютном или эргативном падежах, но и другими членами предложения – сказуемым, обстоятельством или дополнением. Подобным же образом и логический предикат может выражаться не только сказуемым, но и другими членами предложения. Потребность использовать в познавательном процессе понятие о признаке в качестве субъекта суждения, когда признак, следовательно, выступает как предмет мысли, а понятие предмета – в качестве предиката суждения приводит к тому, что в языке названия признаков могут выступать в той же форме, как и названия реальных, конкретных предметов, т.е. как существительные и, наоборот, названия предметов – как названия признаков. Этим объясняются, с одной стороны, образование в самых различных языках посредством самых разнообразных словообразовательных средств (аффиксов, внутренней флексии, конверсии и субстантивации) таких разрядов существительных, как абстрактные типа русских краснота и т.п., а с другой стороны, такого рода случаи, когда, например, в ряде языков любое имя в функции сказуемого становится глаголом, получая особый словообразовательный аффикс и словоизменительные формы глагола. Так, например, в эскимосском языке имеем: юк ‘человек’, юг-у-к′ ‘это есть человек’: малг′ук ‘два’, малг′уг-у-к ‘это есть два’ и т.п.[221]

В самодийских языках имя, выступающее в функции сказуемого, спрягается как глагол и ему свойственны в этой функции категории лица и времени, которые выражаются теми же формами, что и у глагола. Однако в отличие от эскимосского языка в самодийских языках имя в функции сказуемого не получает особого словообразовательного суффикса; наоборот, в этих языках глагол в отличие от имени включает специальную морфему, которая происходит от глагола ‘быть’[222].

То направление грамматических исследований (так называемый семантический синтаксис)[223], представители которого пытаются прямолинейно свести структуру предложения к структуре ситуации, по поводу которой оно высказывается, в конечном счете также базируется на понимании познавательного процесса как зеркального, мертвого отражения, а в его крайних формах – по существу на бихевиористском понимании языка и речевой деятельности по схеме «стимул – реакция», не оставляющей места для мысли и языкового значения как чего-то относительно самостоятельного по отношению к действительности и материальным языковым формам.

Если брать наиболее часто повторяющуюся ситуацию, составляющими которой являются субъект действия, объект действия и само действие, то активность познавательного процесса, направленного на ситуацию этого типа, в частности, проявляется в том, что об одной и той же ситуации могут быть высказаны различные предложения при одном и том же его лексическом составе, отражающем ее составляющие компоненты. Эти предложения могут отличаться по своей залоговой характеристике (ср., например: Дом построен рабочими и Рабочие построили дом). Сущность грамматической категории залога состоит не только в том, что она фиксирует различные отношения актантов к действию, но также и в различии хода познания и языковых способов выражения этих отношений. Именно поэтому, как нам уже приходилось отмечать[224], не могут считаться адекватными те определения залога, согласно которым залог

Природе этой грамматической категории, как нам представляется, в большей мере соответствует следующее определение: категория залога глагола характеризует то или иное соотношение подлежащего (грамматического субъекта) и дополнения (грамматического объекта) с субъектом и объектом действия, определяемое глаголом и приуроченное к его определенной форме[226].

Существование эргативной и номинативной конструкций предложения, которые отличаются друг от друга падежами подлежащего и прямого дополнения, выражающими субъект и объект действия, а также характером их выражения в форме глагольного сказуемого, также связано с различием в языковых способах отражения одной и той же ситуации.

Поскольку как отношения актантов к действию, так и субъектно-предикатные отношения, образующие два уровня выражаемой в предложении мысли, получают определенное формальное выражение в структуре предложения, можно выделить два уровня его структуры, два вида его членения – синтаксическое и логико-грамматическое (иначе, актуальное, коммуникативное)[227].

Традиционный синтаксис, рассматривая структуру предложения, ограничивался лишь синтаксическим членением предложения. К тому же подлежащее и сказуемое как главные члены этого уровня членения трактовались в терминах логических понятий субъекта и предиката. Следы такой трактовки до сих пор сохраняются в тех определениях, которые даются этим членам предложения не только в школьных, но и в научных грамматиках.

Структура предложения, образуемая его логико-грамматическим членением, как и формальные языковые средства, используемые на этом уровне членения предложения, по существу не включались в предмет исследования синтаксиса. В этой связи в известной мере затрагивался лишь вопрос о роли логического ударения и порядка слов[228].

За последние десятилетия положение изменилось здесь коренным образом – этому виду членения предложения и формально-языковым средствам его выражения в языкознании (и, отчасти, в логике) стало уделяться серьезное внимание. Тем самым понятие синтаксиса как раздела грамматики расширяется. Однако следует иметь в виду, что существует принципиальное различие между синтаксическим и логико-грамматическим членением предложения.

Синтаксическое членение коррелирует со структурой суждения как пропозициональной функции. Но между этими двумя видами структур нет взаимнооднозначного соответствия. Так, в синтаксической структуре предложения наряду с подлежащим, дополнениями (прямым и косвенным) и сказуемым выделяются также и такие второстепенные члены предложения, как определение и несубстантивное обстоятельство, которые сами по себе, в отдельности, не выражают каких-либо структурных компонентов суждения как пропозициональной функции, т.е. предиката и его аргументов, а входят лишь в состав синтаксических групп (подлежащего, сказуемого, дополнений), выражающих последние. Поэтому этот вид членения предложения целесообразно, как и раньше, называть синтаксическим, а не логико-синтаксическим.

В отличие от этого логико-грамматическое членение предложения изоморфно субъектно-предикатной структуре мысли, выражаемой предложением. Логико-грамматическое членение предложения и есть субъектно-предикатная структура мысли, компоненты которой маркированы определенными формальными языковыми средствами. Субъектно-предикатная структура мысли как логическая структура выделяется в качестве особого явления лишь в той мере, в какой мы абстрагируемся от указанных формальных языковых средств. Поэтому было бы неверно рассматривать логико-грамматическое членение как явление, промежуточное между мыслью и ее структурой, с одной стороны, и предложением как языковой единицей, с другой. Это следует особо подчеркнуть, поскольку такая ошибочная трактовка концепции логико-грамматического членения предложения, сформулированной нами в 1962 г., неоднократно высказывалась в лингвистической и философской литературе.

Из сказанного следует также, что термин логико-грамматическое членение вполне отвечает природе обозначаемого им явления: на этом уровне членения предложения субъект и предикат как структурные элементы мысли, выраженной им, маркируются разнообразными грамматическими средствами, варьирующимися до известной степени от языка к языку. Набор этих грамматических средств лишь отчасти совпадает с теми, которые используются на синтаксическом уровне членения предложения. Поэтому даже при чисто формальном подходе грамматические средства выражения логико-грамматического членения предложения должны составить особую область исследования. При этом между последними формально-языковыми средствами и используемыми на уровне синтаксического членения предложения, происходит постоянное взаимодействие, не говоря уже о том, что некоторые из них, как, например, порядок слов, функционируют и на том и на другом уровне.

Наиболее существенным образом различие между синтаксическим и логико-грамматическими уровнями членения предложения проявляется в том, что тождество или различие предложений на одном из этих уровней не означает их тождества или различия на другом уровне.

Выше уже приводились примеры на такие случаи, когда одна и та же синтаксическая структура с одним и тем же лексическим составом может иметь различное логико-грамматическое членение, т.е. когда тождество предложения на синтаксическом уровне членения не означает еще его тождества на логико-грамматическом уровне.

Возможны и обратные случаи, когда предложения одного и того же лексического состава, но различные по своей синтаксической структуре, могут иметь одно и то же логико-грамматическое членение, т.е. выражать одно и то же суждение на уровне его субъектно-предикатной структуры.

Так, ср.:

1) Завод выпустил новые машины;

2) Заводом выпущены новые машины;

3) На заводе выпущены новые машины

(примеры А.Л. Пумпянского). Если ни один из членов этих предложений не выделяется логическим ударением, то логический субъект в них соответственно будет выражаться подлежащим завод, косвенным дополнением заводом, обстоятельством места на заводе, а логический предикат синтаксическими группами сказуемого выпустил новые машины и выпущены новые машины.

В то же время, любое из этих предложений может иметь неодинаковую логико-грамматическую структуру, если, например, посредством логического ударения будут выделяться его различные члены.

Так, ср.:

1) Завод выпустил новые машины;

2) Завод выпустил новые машины.

В первом из этих предложений логический предикат выражается подлежащим завод, во втором – синтаксической группой прямого дополнения новые машины.

В различных языках логико-грамматическое членение выражается многообразными способами. Поэтому возникают вопросы о том, может ли различие в способах выражения этого членения использоваться как один из типологических признаков, в каком отношении этот признак находится к структуре слова и как соотносится логико-грамматическое членение предложения с его синтаксическим членением в разных языках.

Анализ языковых средств, используемых для маркирования субъектно-предикатной структуры мысли, выражаемой в устной речи в предложении, употребленном в акте коммуникации[229], а также для маркирования предикативности и модальности, характеризующих эту мысль, показывает, что их характер находится в определенной зависимости от характера структуры слова в том или ином языке.

Так, в языках синтетическо-агглютинативного, например в нивхском и тюркских языках, или полисинтетическо-агглютинативного типа, например в абхазском, в этих целях широко используются морфологические средства и в том числе специальные морфемы, выступающие как компоненты слова и присоединяемые к нему по способу агглютинации. Характерной особенностью многих из этих языков является то, что используемые в целях выделения логического предиката морфемы и служебные слова имеют как бы универсальный характер – они выступают в этой функции при любом члене предложения и независимо от того, какую морфологическую форму он имеет. Иначе говоря, способам языкового выражения субъектно-предикатной структуры суждения в языках этого типа свойственны те же типологические черты, которые находят свое проявление в сфере структуры слова в целом.

Набор формальных языковых средств, используемых в языках аналитическо-агглютинативного типа в целях выделения логического предиката, по своему характеру оказывается близок к тому, что используется в этих целях в языках полисинтетическо- или синтетическо-агглютинативных. Однако отличие состоит здесь в том, что в языках второго типа, т.е. полисинтетическо- или синтетическо-агглютинативных, больший удельный вес занимают специальные морфемы, выступающие как компоненты слова, в то время как в языках первого типа, т.е. аналитическо-агглютинативных, их удельный вес среди прочих средств оказывается меньшим и более значительную роль в них играют служебные слова. Второе существенное отличие между языками этих двух типов состоит в том, что функциональная нагрузка – выражение логического предиката или субъекта, падающая на то или иное слово, в языках второго типа не приводит к изменению грамматической природы этого слова даже в тех случаях, когда оно оформляется специальными морфемами. В языках первого типа, т.е. аналитическо-агглютинирующих, в этих случаях возможно изменение грамматической природы самого слова, что, например, имеет место в китайском языке при присоединении к слову, выражающему действие и передающему логический субъект, суффикса -ды, который превращает глагол в имя.

В отличие от языков синтетическо-агглютинативных, полисинтетическо-агглютинативных и отчасти аналитическо-агглютинативных, в которых в выражении логической структуры суждения большую роль наряду с логическим ударением и, отчасти, порядком слов играют разнообразные морфологические средства (специальные морфемы как компоненты соответствующего слова, различного типа служебные слова – модальные слова, указывающие на ту или иную степень достоверности содержания предложения с точки зрения говорящего, слова с выделительно-ограничительным значением, слова с отрицательным значением и т.п.), в языках синтетическо-флективных в выполнении этой функции бóльшую роль играет логическое ударение, а также различные классы служебных слов, включая частицы (слова с субъективно-модальным значением типа русских конечно, вероятно, может быть и т.п., ограничительно-выделительные слова типа русских только, лишь, именно, даже, слова и частицы с отрицательным значением типа русского не) и, как дополнительное средство, порядок слов. Типичным представителем такого рода языков является русский язык. Аналогичным образом обстоит дело и в аналитическо-флективных языках типа английского. Таким образом, в отношении языков синтетическо-флективного типа и, в меньшей степени, аналитическо-флективного типа будет справедливым положение о том, что в них существует не прямая, а обратная зависимость между структурой слова и способами выражения логико-грамматического членения предложения, так как этот вид членения предложения маркируется в отличие от грамматических значений не в составе слова, а вне слова, т.е. аналитически. Для иллюстрации сказанного приведем примеры из китайского (аналитическо-агглютинирующего), нивхского (синтетическо-агглютинирующего) и русского (синтетическо-флективного) языков[230]:

1) кит. Та кань чжунго бао ‘Он читает китайскую газету’;

2) кит. Та кань-ды шы чжунго бао ‘Он китайскую газету читает’;

3) нивх. Иф ман′д′у витγы уру-д′-ра ‘Он читает китайскую газету’;

4) нивх. Иф ман′д′у витγыра й-уру-д′ ‘Он китайскую газету читает’;

5) нивх. Иф ман′д′у витγы уру-бар ‘Он конечно, читает китайскую газету’;

6) нивх. Иф ман′д′у витγы hабар й-уру-д′ ‘Он читает, конечно, китайскую газету’.

В предложении 1 на китайском языке логический предикат выражается глагольным сказуемым кань ‘читает’; в китайском предложении 2 логический предикат выражается прямым дополнением чжунго бао ‘китайскую газету’; вследствие этого к глаголу кань ‘читать’, оказавшемуся в составе логического субъекта, присоединяется суффикс -ды с номинативным значением, а перед логическим предикатом, выраженным именной группой чжунго бао ‘китайская газета’ вставляется связка шы. По-русски эта фраза означает: ‘Им читаемое есть китайская газета’.

В предложении 3 на нивхском языке логический предикат выражается глагольным сказуемым уру-д′ ‘читает’ и к нему присоединяется специальная предикативная морфема -ра; в предложении 4 на нивхском языке логический предикат выражается группой прямого дополнения ман′д′у витγы ‘китайская газета’, вследствие чего к ней присоединяется предикативная морфема -ра, а глагол дается в форме изъявительного наклонения на -д′ и к его основе префигируется местоименный показатель объекта й-.

В предложении 5 на нивхском языке, которое в отличие от предшествующих предложений характеризуется категорической модальностью, глагол, выражающий логический предикат, оформляется суффиксом категорического наклонения -бар; в предложении 6 с той же модальной характеристикой логический предикат выражается группой прямого дополнения, вследствие чего после этой группы ставится вспомогательный глагол hа-д′ ‘быть’ в форме категорического наклонения, а глагол й-уру-д′ дается в форме изъявительного наклонения, как в предложениях 3 и 4.

Как мы видим, во всех эквивалентных предложениях на русском языке изменения в логической нагрузке членов предложения сопровождаются лишь переносом логического ударения и, факультативно, изменением порядка слов, а в предложениях с модальностью категорической достоверности перемещается также служебное модальное слово конечно – оно обычно непосредственно примыкает к члену предложения, выражающему логический предикат.

Анализ материалов языков различной типологии показывает, что, как и в случае синтаксического членения предложения, между способами выражения логико-грамматического членения предложения и структурой слова существует корреляция такого рода, которая не позволяет рассматривать структуру слова и структуру предложения как независимые типологические признаки.

Из сказанного следует далее, что наряду с морфологизацией членов предложения, обслуживающей их функции на синтаксическом уровне, в языках имеет место также морфологизация знаменательных компонентов предложения, являющаяся средством выражения их функций на логико-грамматическом уровне. Использование морфологических средств в целях их маркирования на логико-грамматическом уровне членения предложения обычно не имеет каких-либо ограничений, связанных с принадлежностью слов, выражающих эти компоненты, к тому или иному грамматическому классу, а также с характером грамматических категорий, свойственных этим словам. Так, не говоря уже о логическом ударении, посредством которого может быть выделен логический предикат, выраженный любым знаменательным компонентом предложения[231], почти столь же универсальный характер в этом отношении во всех языках имеют различного рода модальные служебные слова, а также служебные слова со значением ограничения типа русских только, лишь и т.п. Что касается специальных морфем, используемых в этих целях во многих языках, то сфера их функционирования также оказывается весьма широкой. Так, например, в нивхском языке показатель логико-грамматического предиката в предложениях с модальным значением простой достоверности суффикс -та ~ -ра ~ -да может быть присоединен к любому знаменательному слову в любой словоизменительной форме за исключением причастия в функции определения.

В отличие от этого связь между функцией знаменательных слов на синтаксическом уровне и их принадлежностью к тому или иному грамматическому классу носит более жесткий характер. Правда, следует оговориться, что такого рода соотношение имеет место в языках синтетического типа. В языках же, где синтетические черты получили незначительное развитие, как, например, бирманском, выделяются особые частицы, которые как показатель того или иного синтаксического члена предложения могут выступать при словах, относящихся к различным грамматическим классам.

Соотношение синтаксического и логико-грамматического членения предложения носит различный характер в языках различной типологии. В синтетических языках в силу морфологизации членов предложения имеются значительные расхождения между этими двумя видами членения предложения. В исследованиях по аналитическо-агглютинативным языкам типа китайского, где отсутствует четко выраженная морфологизация членов предложения, является дискуссионным и вопрос о признаках синтаксических членов предложения, и они обычно характеризуются по тем функциям, которые ими выполняются в качестве элементов структуры мысли, фиксирующей или отношения актантов к действию, или субъектно-предикатные отношения. Что касается логико-грамматического членения предложения, то оно несомненно играет в этих языках значительно бóльшую роль в конституировании структуры всего предложения, чем в языках синтетического типа.

Применительно к языкам аналитическо-агглютинативного типа будет справедливым по крайней мере то утверждение, что степень противопоставленности синтаксического и логико-грамматического уровня членения предложения в них будет меньшей, чем в синтетических языках.

Между синтаксическим и логико-грамматическим уровнями членения предложения осуществляется постоянное взаимодействие, что в конечном счете связано с взаимодействием структуры суждения как пропозициональной функции и его же субъектно-предикатной структуры. Это взаимодействие является одной из основных причин, определяющих структуру предложения как языковой единицы в языках самых различных типов. Исследования и инвентаризация моделей предложений, существующих в каждом языке, не могут не учитывать этого обстоятельства, поскольку они (модели предложения) формируются как результат суммирующего воздействия этих двух факторов, нередко не совпадающих по своей направленности.

Есть языки, в которых оба этих фактора в том, что касается структуры предложения, действуют в значительной мере автономно, поскольку для маркирования субъектно-предикатной структуры суждения в них используется такой набор формальных языковых средств, который не приводит к какому-либо существенному изменению синтаксического членения предложения, коррелирующего со структурой суждения как пропозициональной функции. Это прежде всего языки синтетическо-агглютинативного типа (тюркские[232], нивхский и др.). В этих языках при несовпадении направленности действия названных выше факторов модели предложения образуют, таким образом, две достаточно автономных структуры – синтаксическое и логико-грамматическое членение предложения.

К такого же рода языкам относятся и языки синтетическо-флективного типа. Между языками того и другого типа, однако, существует важное различие: если в языках синтетическо-агглютинативного типа в маркировании логико-грамматического уровня членения предложения большую роль играют морфологические средства того же типа, что и те, которые участвуют в формировании синтаксического уровня членения предложения (морфемы как компоненты самого слова), то в языках синтетическо-флективного типа на первом из этих уровней членения предложения средства флективной морфологии не используются. Вместе с тем следует отметить, что в языках обоих типов на логико-грамматическом уровне членения предложения используются и такие универсальные для всех языков средства как логическое ударение, служебные слова с субъективно-модальным, отрицательным и выделительно-ограничительным значениями, а также порядок слов.

Однако есть языки, в которых оба уровня членения предложения автономны по отношению друг к другу в гораздо меньшей степени, чем в языках синтетическо-флективного и синтетическо-агглютинативного типа. Выше уже рассматривались языки аналитическо-агглютинативного типа, в которых изменение логико-грамматического членения предложения приводит к изменению и его синтаксической структуры.

Перестройка синтаксического уровня членения в связи с изменением логико-грамматического членения происходит и в таких языках полисинтетическо-агглютинативного типа, как абхазо-адыгские. Так, в абхазском языке, если логический предикат выражается не глагольным сказуемым, а каким-либо другим членом предложения, то последнее сочетается со связкой ауп, а глагольное сказуемое получает инфинитную форму.

Примеры:

1) Нина ашкол ахь дцеит ‘Нина ушла в школу’;

2) Нина лоуп ашкол ахь ицаз ‘В школу ушла Нина’;

3) Нина ашкол ахь ауп дахьцаз ‘Нина в школу ушла’.

Во втором предложении логический предикат выражается подлежащим Нина, при котором стоит связка л-о-уп (л-классный показатель этого члена предложения), бывшее же глагольное сказуемое получило инфинитную форму ицаз (местоименный префикс и- также указывает на слово Нина). В третьем предложении логический предикат выражается обстоятельством ашкол ахь ауп, при котором стоит та же связка ауп, а бывшее глагольное сказуемое получило инфинитную форму. Ни в форме ицаз, ни в форме дахьцаз это глагольное слово не может выступать в функции сказуемого простого предложения, так что два последних предложения являются формально законченными только благодаря наличию тех членов предложения, которые выражают логический предикат. Об этом свидетельствует тот факт, что в этих предложениях можно опустить все члены предложения, не выражающие логический предикат, но они, тем не менее, будут формально законченными, в то время как если опустить член предложения, выражающий логический предикат, они перестанут быть предложениями. Таким образом, в этих случаях глагольная форма, хотя она и выражает предикат сказуемого как пропозициональной функции, тем не менее она лишается свойства придавать формальную завершенность предложению как языковой единице. В этой форме глагольное слово может выступать лишь в функции сказуемого придаточного предложения, например:

Нина дахьцаз, сара избеит

‘Я увидела, что Нина идет’[233].

Проведенный здесь анализ примеров из абхазского языка позволяет сделать некоторые важные выводы.

Во-первых, приведенные примеры показывают, что изменение логико-грамматического членения предложения приводит к существенной перестройке синтаксического уровня членения предложения: глагольное сказуемое, переставая быть выразителем логического предиката, изменяет свое качество как синтаксический член предложения.

Во-вторых, еще раз подтверждается выдвинутое нами положение[234] о том, что предикативность как отнесенность содержания предложения к действительности есть категория логико-грамматического уровня членения предложения.

В-третьих, это наглядно свидетельствует, что предложение как языковая единица получает свою завершенность именно на этом уровне членения предложения.

Вместе с тем следует указать, что, поскольку соответствующая глагольная форма продолжает оставаться выразителем предиката структуры суждения как пропозициональной функции, а остальные два члена предложения – выразителями его аргументов, хотя один из них одновременно выражает предикат на уровне субъектно-предикатной структуры суждения, невозможно такое предложение, в котором при сохранении последних членов предложения это глагольное слово было бы опущено. Лишь в случае, когда в предложении сохраняется только тот его член, который выражает предикат, можно опустить и глагольное слово. Но в этом случае суждение как пропозициональная функция уже вообще не выражается предложением такого состава.

В языках синтетическо-флективного и особенно аналитическо-флективного типа (в последних с относительно твердым порядком слов) существуют особые предикато-выделительные конструкции, в возникновении которых проявляется тенденция маркировать субъектно-предикатную структуру мысли, когда ее компоненты (логические S и P) не выражаются соответственно подлежащим (или его синтаксической группой) и сказуемым (или его синтаксической группой). На наличие такого рода конструкций как средства устранения противоречий между «грамматическим и психологическим сказуемым» указывал еще Г. Пауль. Так, по материалам немецкого языка им приводились конструкции типа:

Christen sind es, die es getan haben

‘Те, которые сделали это, – христиане’[235].

Особенно многочисленны разновидности указанного рода конструкций в аналитическо-флективном английском языке. Это предложения с инверсией подлежащего в позицию сказуемого с вводящим there

(There is a book on the table

‘На столе книга’;

ср.

The book is on the table

‘Книга на столе’),

предложения с инверсией любого члена предложения с оборотами it is… that (who, when, which, where)

(It was Popoff who invented radio

‘Радио изобрел Попов’;

It was a week after the concert that he rediscovered Madeline Fox (S. Lewis)

‘А через неделю после концерта он вновь открыл Маделину Фокс’)

и мн. др.[236]

При этом, если в предложениях с вводящим there логический предикат выражается инвертированным подлежащим простого предложения, то в случаях второго рода он выражается главным предложением сложноподчиненного предложения, а логический субъект – его придаточным предложением. Иначе говоря, в последних случаях расхождение между синтаксическим и логико-грамматическим членением как бы снимается на более высоком структурном уровне – уровне сложного предложения. Диалектический характер этого снятия состоит в том, что как логический предикат, так и логический субъект выражаются всем составом соответственно главного и придаточного предложений, каждое из которых имеет подлежащно-сказуемостную структуру (в главном предложении имеется формальное подлежащее, выраженное местоимением it).

В языках этого типа существуют также и специальные субъектно-выделительные (темо-выделительные) конструкции. В русском языке это конструкции типа:

Что касается Иванова, то…

Итак, в языках самых различных типов осуществляется постоянное взаимодействие двух уровней структуры предложения – синтаксического и логико-грамматического. В процессе такого взаимодействия находят свое разрешение противоречивые тенденции, обусловленные необходимостью маркирования двух уровней структуры суждения – его субъектно-предикатной структуры и его структуры как пропозициональной функции. Выявляется различная степень автономности каждого из уровней членения предложения в языках различных типов. В этой связи можно говорить и о различной степени их противопоставленности, что связано с характером тех формально-языковых средств, которые вырабатываются в каждом языке в целях маркирования компонентов каждого из уровней членения предложения.

Говоря об известной автономности двух уровней членения предложения, необходимо иметь в виду то существенное обстоятельство, что в большинстве случаев субъект и предикат выражаются соответственно подлежащим (синтаксической группой подлежащего) и сказуемым (синтаксической группой сказуемого). Более того, подлежащее как синтаксический член предложения вырабатывается в языке как специфическая форма выражения не только субъекта действия как одного из аргументов n-местного предиката, но и логического субъекта как компонента субъектно-предикатной структуры суждения. При этом следует отметить, что если в языках номинативного типа подлежащее имеет одну и ту же форму как при переходных, так и при непереходных глаголах, т.е. выражает не только субъект действия, но и носителя действия, то в языках эргативного типа при переходных глаголах оно может иметь особую форму эргативного (косвенного по происхождению) падежа, в то время как при непереходных глаголах оно имеет форму абсолютного падежа, в каковой выступает и прямое дополнение в эргативной конструкции предложения. Иначе говоря, в языках эргативного типа одна из форм подлежащего формируется под воздействием того фактора, что она становится выразителем субъекта действия как одного из аргументов n-местного предиката. В языках же номинативного типа эргативным конструкциям соответствуют пассивные конструкции типа русской Дом построен рабочими, где субъект действия выражается косвенным дополнением, а не подлежащим. Правда, следует иметь в виду, что в некоторых языках эргативного типа (например, хантыйском) при переходных глаголах возможны три параллельные конструкции – номинативная, эргативная и пассивная[237].

Заканчивая рассмотрение вопроса о характере соотношения логико-грамматического и синтаксического членения предложения в языках различных типов, следует отметить, что оно подчиняется одной общей закономерности: логико-грамматическое членение предложения обслуживает только субъектно-предикатную структуру суждения; в отличие от этого синтаксическое членение при совпадении направленности действия обоих уровней структуры суждения обслуживает не только структуру суждения как пропозициональной функции, но и его субъектно-предикатную структуру. Что касается факторов, определяющих историческое становление синтаксического уровня членения предложения, то в их числе должна быть названа не только необходимость формально-языкового выражения структуры суждения как пропозициональной функции, но и необходимость такого же выражения субъектно-предикатной структуры того же суждения.

Представляет интерес, в частности в связи с взаимодействием двух уровней членения предложения, также вопрос о соотношении различных формально-языковых средств маркирования субъектно-предикатной структуры мысли. Этот вопрос почти еще совсем не был предметом специального исследования. В свое время применительно к синтаксическому уровню членения предложения А.М. Пешковский сформулировал ряд законов, характеризующих соотношение интонационных и морфологических средств, применяемых на этом уровне членения предложения[238]. Эти положения в известной степени имеют силу и применительно к логико-грамматическому членению предложения.

Во-первых, во всех языках в целях маркирования логического предиката используется логическое ударение, т.е. один из видов интонации и в этом смысле оно является универсальным средством. При этом в предложениях с модальностью простой достоверности (см. ниже, с. 169) по своей роли оно идентично всем другим формально-языковым средствам, используемым в этих же целях.

Во-вторых, логическое ударение в некоторых случаях вступает в противоречие с морфологическими средствами, являющимися показателями логического предиката. Так, например, в нивхском языке логическим ударением в качестве выразителя логического предиката может быть маркировано определение к имени, тем не менее глагольное сказуемое при этом оформляется предикативной морфемой -та ~ -ра ~ -да в повествовательном предложении или вопросительной частицей -ла в вопросительном предложении[239]. В этих случаях, таким образом, наступает полный разрыв между логическим ударением и предикативной морфемой и последняя полностью теряет свою значимость маркера логического предиката. Аналогичных случаев на синтаксическом уровне членения, по мнению А.М. Пешковского, не бывает. Если иметь в виду, что подлежащее (синтаксическая группа подлежащего) и сказуемое (синтаксическая группа сказуемого) чаще всего выражают соответственно логический субъект и предикат, то во всех случаях, когда синтаксическое и логико-грамматическое членения предложения не совпадают и, в частности, при этом в качестве маркера логического предиката используется логическое ударение, также происходит расхождение между функциями разного вида грамматических средств, используемых на каждом из этих уровней членения предложения.

В-третьих, на логико-грамматическом уровне членения предложения, как и на синтаксическом уровне его членения, действует тот принцип, который А.М. Пешковский обозначил как принцип замены, сформулированный им следующим образом:

Это положение имеет силу и применительно к логико-грамматическому уровню членения предложения и притом в двояком отношении. Как уже отмечалось выше, есть такого типа языки, в которых морфологические средства маркирования логического предиката развиты слабее, чем в языках иного типа. В связи с этим логическое ударение играет в них бóльшую роль, чем в последних. При наличии возможности в том или ином языке маркировать логический предикат параллельно посредством логического ударения или морфологическими и синтаксическими средствами, использование этих двух последних средств сопровождается ослаблением логического ударения (вплоть до его исчезновения) и, наоборот, в этих целях может быть использовано только одно логическое ударение без применения каких-либо морфологических или синтаксических средств.

Выражение отношений актантов к действию и субъектно-предикатных отношений, образующих два различных уровня структуры суждения, есть универсалии[241], обусловленные функцией языка как средства осуществления абстрактного, обобщенного мышления.

Модели предложения, существующие в каждом конкретном языке, не ограничиваются только теми, в которых выражаются эти два вида отношений, т.е. отношения актантов к действию и субъектно-предикатные отношения. Так, не имеют субъектно-предикатной структуры мысли, выраженные безличными однословными предложениями, типа русских Вечереет, Холодно и т.п. или безличными предложениями с формально-грамматическим подлежащим типа немецких Es regnet; Man sagt или английских It is cold и т.п., или односоставными номинативными предложениями типа русских Тишина. То же самое следует сказать о двусоставных предложениях, выражающих одночленную мысль, типа русских Пошли пароходы и т.п.

Помимо безличных однословных предложений, вне сферы действия второй универсалии (отношения актантов к действию) остаются все модели предложения без глагольного сказуемого или сказуемого, выраженного словами со значением состояния, т.е. предложения типа русских

У него ни кола, ни двора;

Иван лучше Петра;

Иван брат Петра и т.п.

Однако следует отметить, что во многих моделях такого типа также выражаются отношения, но иного рода, чем отношение актантов к действию. Иначе говоря, суждение как пропозициональная функция выражается не только в моделях предложения, в которых отражается отношение актантов к действию, но и во всех других моделях предложения, в которых отражаются иного типа отношения, чем отношение актантов к действию, т.е. во всех моделях предложения, служащих для выражения класса суждений отношения в целом (aRb)[242].

Говоря об известной ограниченности сферы действия двух рассматриваемых универсалий в том, что касается охвата ими различных моделей предложения в конкретных языках, вместе с тем нельзя не учитывать, что в нее входят основные и наиболее употребительные модели каждого языка. Будучи общими для всех языков, эти универсалии отличаются по способам их выражения в структуре предложения каждого языка. При выявлении номенклатуры моделей предложения каждого языка должна учитываться не только та структура, которая служит для выражения отношения актантов к действию, как это обычно делается, но и структура предложения на его логико-грамматическом уровне членения, а также соотношение этих двух видов членений (структур) предложения.

Устанавливается зависимость между способом выражения рассматриваемых универсалий и характером структуры слова в различных языках. Эта зависимость существует потому, что по крайней мере формообразование слова обслуживает синтаксические отношения в широком смысле этого слова – морфология стоит на службе синтаксиса и в том числе «синтаксиса» логико-грамматического членения предложения.

Существует также определенная зависимость между характером структуры слова в том или ином языке и характером его грамматических категорий, например, между факультативностью и облигаторностью употребления отдельных ее форм, возможностью и невозможностью сочетания в пределах одной словоформы двух или более показателей различных частных значений одной и той же грамматической категории и др.[243]

Существенно при этом, что зависимость между структурой слова, структурой предложения и характером грамматических категорий имеет каузальный характер, а не характер логической импликации.

Типологическая классификация языков может опираться на различие в способах выражения универсалий. Структура слова является своего рода фокусом, в котором проявляются различия в способах выражения различных универсалий. Это дает основание для выбора структуры слова в качестве основного типологического признака. Вместе с тем при типологических исследованиях необходимо учитывать и другие, связанные со структурой слова признаки, такие, как различия в структуре предложения и в характере грамматических категорий, тем более, что их корреляция со структурой слова имеет достаточно сложный характер. При этом одной из областей типологических исследований может быть не только выявление различных способов выражения синтаксического членения предложения, но и его логико-грамматического членения, а также характера соотношения и, в частности, степени расхождения этих двух различных уровней членения предложения в языках разных типов. Не исключено также, что степень относительной самостоятельности языка и его отдельных уровней в том единстве, которое оно образует с мышлением, может быть различной для языков разных типов и эта проблема также может быть предметом типологических исследований.

Универсалии рассматриваемого типа являются такими глубинными свойствами языков, которые обусловлены общей всем им функцией. Именно поэтому предметом типологии являются различия в способах выражения этих универсалий и в качестве типологических признаков закономерно выступают такие признаки, как структура слова и структура предложения, которые многими лингвистами в последнее время квалифицируются как чисто внешние, не имеющие существенного значения для типологической характеристики языков.

§ 4. Предикативность и модальность как языковые универсалии

Неотъемлемой принадлежностью субъективной стороны познавательного процесса, направленного на ту или иную ситуацию, является предикативность, определяемая как отнесенность содержания предложения к действительности[244], т.е. тот признак предложения, благодаря которому оно становится относительно законченным актом высказывания (или мысли, если иметь в виду внутреннюю речь) о действительности.

Как отмечал П.В. Чесноков,

Иная точка зрения на природу предикативности развивалась Т.П. Ломтевым. Во-первых, по его мнению, предикативность есть свойство не предложения, а выражаемого им высказывания.

Во-вторых, предикативность приписывается им структуре суждения как пропозициональной функции.

Предикативность есть и свойство мысли, и, в той мере, в какой она имеет определенные языковые показатели, свойство предложения, выражающего эту мысль. Мысль и языковая единица, ее выражающая, приобретают свойство предикативности, поскольку осуществляется акт ее отнесения к действительности. Но так как этот акт отнесения включается в субъективную сторону познавательного процесса, направленного на ту или иную ситуацию, предикативность оказывается принадлежностью мысли на уровне ее субъектно-предикатной структуры и соответственно на уровне логико-грамматического членения предложения.

На уровне синтаксического членения предложения в отличие от этого функционирует не категория предикативности, а категория сказуемости[247]. Сказуемость есть свойство сказуемого как члена предложения, являющегося наряду с подлежащим его организующим центром и характеризуемого в каждом языке определенными грамматическими признаками.

Предикативность свойственна всем типам предложения и в том числе тем, которые не имеют логико-грамматического членения, например, односоставным безличным предложениям типа русских Светает; Холодно и т.п. или двусоставным предложениям типа Наступила весна, которые определялись Л.В. Щербой как одночленные фразы. В предложениях, имеющих логико-грамматическое членение, предикативность осуществляется в предикативном отношении, т.е. в отношении между логико-грамматическим субъектом и предикатом.

В отличие от этого сказуемость свойственна только тем типам предложения, в которых выделяется сказуемое как член предложения. Наряду со сказуемостью целесообразно выделять сказуемостное отношение. Сказуемость осуществляется в сказуемостном отношении, свойственном двусоставным предложениям, т.е. предложениям, в которых есть и подлежащее, и сказуемое как главные члены синтаксического уровня членения предложения. Следовательно, в отличие от предикативного отношения сказуемостное отношение есть отношение, устанавливаемое между подлежащим и сказуемым предложения. Таким образом, если предикативное отношение есть принадлежность логико-грамматического уровня членения предложения, то сказуемостное отношение характеризует синтаксическое членение предложения. Следовательно, в предложениях, в которых не совпадают логико-грамматическое и синтаксическое членение предложения расходятся также предикативное и сказуемостное отношение[248]. Поэтому такого типа предложение, т.е. его структура и конституирующие его признаки, получает завершение только на уровне его логико-грамматического членения.

Выделение предикативности (предикативного отношения) как специфического признака предложения производится также при сопоставлении с атрибуцией (атрибутивным отношением). Существует точка зрения, согласно которой сущность предикации (предикативного отношения) состоит в обобщении, поскольку в составе суждения, выражаемого предложением, логический предикат всегда выражает более широкое (родовое) понятие, чем логический субъект и, таким образом, происходит включение понятия о предмете мысли (S) в более широкое понятие, являющееся предикатом суждения. Иначе говоря, эта точка зрения основывается на объемном понимании суждения, которое некогда развивалось в логике. Действительно, существует класс суждений, в которых предикат выражает более широкое понятие, чем субъект, и последний, таким образом, включается в первый, как, например, в суждениях: Кит – млекопитающее; Железо – металл и т.п. Если иметь в виду только предложения, выражающие этот тип суждений, то атрибуция (атрибутивное отношение) в отличие от предикации (предикативного отношения) будет представлять собой уже не акт обобщения, а акт конкретизации. В самом деле, в любом атрибутивном словосочетании определение конкретизирует значение определяемого слова (большой дом, зеленый лист и т.п.).

Однако эта точка зрения не учитывает, что существует немало типов и таких суждений, в которых предикат не является более общим понятием, чем субъект, и в которых, следовательно, не осуществляется какое-либо обобщение, включение класса в класс. К числу таких суждений относятся:

1) суждения, в которых предикат как и субъект выражает единичное понятие[249], например: Этот человек Иванов; Иванов – председатель сегодняшнего собрания; Москва – столица СССР и т.п.;

2) суждения, в которых выражаются различного рода отношения (пространственные, временные и т.п.), например: Москва южнее Ленинграда; Иван старше Петра; Эльбрус ниже Эвереста и т.п. Едва ли можно считать, что в соответствующих случаях предикат обозначает класс городов, которые находятся южнее Ленинграда, класс гор, которые ниже Эвереста или тем более класс людей, которые старше Петра;

3) суждения, в которых предикат есть понятие о каком-либо признаке, характеризующем предмет мысли, например: Эта материя красная; Волк бежит и т.п. Очевидно, что такого рода суждения и акты предикации не предполагают наличия в мышлении говорящего понятия о классе красных предметов, понятия о классе бегущих животных и т.п.

В этих случаях предикат, выражая понятие о признаке, характеризующем предмет мысли, скорее конкретизирует понятие об этом предмете мысли, включая в него некоторый дополнительный признак. Таким образом, есть случаи, когда в акте предикации, как и акте атрибуции происходит конкретизация понятия, выступающего в качестве логического субъекта суждения, а не его обобщение;

4) так называемые бесконечные суждения, т.е. суждения с отрицательным предикатом, в которых полностью отрицается наличие какого-либо отношения между субъектом и предикатом и предикат которых вообще не имеет какого-либо определенного объема, например: Кит есть не-рыба. В этом суждении предикат в принципе может быть отнесен к любому объекту кроме рыбы (см. об этом подробнее ниже, с. 184 и сл.).

Следовательно, акт предикации может сопровождаться не только обобщением понятия, являющегося логическим субъектом суждения, но и его отождествлением с логическим предикатом, когда тот и другой представляют собой единичные понятия (см. примеры первого типа), конкретизацией логического субъекта (см. примеры третьего типа), полным отрицанием какого-либо отношения между логическим субъектом и предикатом (см. примеры четвертого типа), установлением того или иного вида отношений между логическим субъектом и предикатом, не предполагающим включения класса в класс (см. примеры второго типа). Поэтому есть все основания полагать, что сущность акта предикации (предикативного отношения) не может быть сведена к акту обобщения. Рассматриваемая здесь противоположная точка зрения базируется на концепции объемного понимания суждения и соотношения его структурных компонентов, которая была подвергнута в логике обоснованной критике и которая, как это показано выше, не учитывает наличия многих видов суждений, характеризуемых иными типами отношений своих структурных компонентов, чем включение класса в класс. Более того, наличие такого рода суждений наглядно демонстрирует, что включение класса в класс есть отношение, которое как дополнительное наслаивается на основное отношение, характеризующее природу суждения вообще лишь в некоторых видах суждения.

Вместе с тем проведенный выше анализ показывает, что функция предикации и функция атрибуции существенно различны и что первая из них значительно шире второй, поскольку атрибуция не способна выразить некоторые типы отношений, которые выражаются посредством предикации. Из этого следует, что было бы неправильно сводить предикацию (предикативное отношение) к атрибуции (атрибутивному отношению), как это иногда делают. Рассматривая предикативное и атрибутивное отношение как два типа синтагматических отношений в генетическом плане, есть основание полагать, что первое из них, по всей вероятности, предшествует второму, т.е. что атрибутивное отношение развивается на базе предикативного отношения.

О принципиальном отличии предикации (предикативного отношения) от атрибуции (атрибутивного отношения) свидетельствует и тот факт, что далеко не каждая предикативная конструкция может быть преобразована в атрибутивное словосочетание. Это, например, можно сказать хотя бы о некоторых предложениях, выражающих суждение, предикат которого представляет собой более общее (родовое) понятие по отношению к субъекту. Так, предложение Золото – металл не может быть преобразовано в атрибутивное словосочетание металлическое золото.

Существует точка зрения, согласно которой категория предикативности, помимо интонации, которая в этой функции используется во всех языках, получает свое выражение в категориях времени, лица и модальности. Это положение кажется обоснованным в том, что касается соотношения категорий модальности и предикативности, чего, однако, нельзя сказать о соотношении предикативности с категориями времени и лица. В самом деле, есть языки, в которых категория лица не свойственна даже глаголу (как, например, в китайском), не говоря уже о других частях речи, выступающих в функции или позиции сказуемого. В других языках, как, например в нивхском, глагол, который характеризуется многочисленными наклонениями, изменяется по лицам только в повелительном наклонении. В тех же языках, в которых категория лица свойственна глаголу, существует немало моделей безглагольных предложений, в которых лицо никак не выражается. Так, ср. русские предложения: На улице холодно; У него ни кола, ни двора; Пожар! и т.п. Точно так же обстоит дело и с категорией времени[250]. Даже в тех языках, где она свойственна глаголу, существуют такие модели глагольных предложений, в которых она не получает выражения. Так, например, в русских предложениях Сумма внутренних углов треугольника равна 180°; Атом состоит из элементарных частиц глагол употребляется во вневременном значении, хотя формально он и стоит в настоящем времени. Самое же существенное заключается в том, что в соответствии с этой точкой зрения предикативность сводится к глагольности или, в лучшем случае, к сказуемости. Но предикативность и сказуемость при несовпадении логико-грамматического и синтаксического членений предложений также будут не совпадать, даже если учитывать только их приуроченность к тем или иным членам предложений и, следовательно, предикативность в такого рода случаях получит свое выражение вне категорий времени и лица, свойственных глагольному или именному сказуемому[251]. Что касается соотношения категорий предикативности и модальности, то и здесь оказывается много неясного в связи с тем, что понятие модальности является одним из самых дискуссионных. Модальность – одна из наиболее сложных языковых категорий. Пожалуй, нет другой категории, о природе и составе частных значений которой высказывалось бы столько различных и противоречивых точек зрения, как о категории модальности[252]. Большинством лингвистов в ее состав включаются значения, самые разнородные по своей сущности, функциональному назначению и принадлежности к уровням языковой структуры, вследствие чего категория модальности лишается всякой определенности. Между тем эта проблема имеет существенное значение не только для лингвистики, но и для логики, так как категория модальности принадлежит к той области языковых явлений, где их связь с логическим строем мышления оказывается наиболее непосредственной[253]. Известно, что модальность в равной мере является предметом исследования и языкознания, и логики. И если в первом модальность включается в число наиболее существенных характеристик предложения как языковой единицы, то во второй она рассматривается в качестве существенного признака суждения как формы мышления. Поэтому анализ языковой категории модальности может проводиться лишь в тесной связи с анализом логической категории модальности и той формы мышления, которой она свойственна, т.е. суждения, вопроса и побуждения.

Весьма широкое понимание категории модальности развивали, в частности, Ш. Балли, Э. Бенвенист, В.В. Виноградов и мн. др. Ш. Балли, выделяя в эксплицитном предложении, представляющем, по его определению, «наиболее логическую форму» сообщения мысли, две части – диктум и модус, полагает, что первая из них коррелятивна представлению, воспринятому чувствами, памятью или воображением, а вторая – той психической операции, которая проводится мыслящим субъектом над этим представлением[254]. Модус представляет собой

Характер этой психической операции, находящей свое выражение в модусе предложения, Ш. Балли определяет следующим образом:

Модус в свою очередь расчленяется Ш. Балли на модальный глагол (например, думать, радоваться, желать), который представляет собой аналитическое и логическое выражение модальности, и модальный субъект[257]. При такой трактовке модуса у Ш. Балли в числе модальных включаются значения, по которым дифференцируются сообщение, вопрос и побуждение как различные виды коммуникации, эмоции и в том числе те, которые выражаются междометиями, и, наконец, те значения, которые можно определить как субъективно-модальные[258]. Как три «формы модальности предложения» рассматривает утвердительные, вопросительные и повелительные предложения Э. Бенвенист[259].

В советском языкознании на исследования по проблеме модальности значительное влияние оказала статья В.В. Виноградова «О категории модальности и модальных словах в русском языке», впервые опубликованная в 1950 г. Категория модальности определяется здесь В.В. Виноградовым следующим образом:

В соответствии с этим В.В. Виноградовым и его последователями наряду с действительно модальными в качестве таковых квалифицировались также:

1) значения, по которым дифференцируются различные виды коммуникации, т.е. сообщение, вопрос и побуждение[261];

2) утверждение и отрицание, по которым дифференцируются утвердительные и отрицательные предложения[262];

3) эмоциональное отношение говорящего к содержанию сообщения[263];

4) некоторые значения типа Aktionsart, как, например, представление признака как интенсивного или длящегося, и целый ряд других значений[264].

При таком подходе категория модальности становится весьма аморфной – по существу в нее попадают все те языковые явления, которые по тем или иным причинам не находят места среди других грамматических или лексико-грамматических категорий. Они имеют совершенно различную языковую природу и поэтому их невозможно охватить даже самыми широкими определениями категории модальности типа:

или

Так, например, под эти определения едва ли можно подвести различные виды коммуникации, дифференцирующиеся по целевой установке говорящего, или объективную модальность (см. ниже). Правомерность включения названных выше четырех видов грамматических значений в категорию модальности вызывает серьезные сомнения. Прежде всего следует отметить, что повествовательные и вопросительные, утвердительные и отрицательные предложения или предложения, в которых выражается различное эмоциональное отношение говорящего к содержанию сообщения, могут дифференцироваться по субъективной модальности, указывающей на степень достоверности высказывания с точки зрения говорящего (см. об этом подробно ниже), т.е. в каждом из этих типов предложения может выражаться простая, проблематическая и категорическая достоверность. Ср.: Отец пришел; Отец, вероятно, пришел; Отец, конечно, пришел; Отец пришел?; Отец, вероятно, пришел?; Отец, конечно, пришел? и т.д.

Не только предложения – сообщения, но также и предложения – вопросы могут дифференцироваться и по объективной модальности.

Этот факт свидетельствует о том, что субъективная и объективная модальность и те значения, по которым предложения дифференцируются в зависимости от целей коммуникации, от эмоционального отношения говорящего к содержанию сообщения, от наличия утверждения или отрицания относятся к разноплановым явлениям, выделяются на различных основаниях и, следовательно, не могут объединяться в пределах одной языковой категории. Иначе говоря, при указанном выше подходе к выделению категории модальности нарушается основное требование, которое должно соблюдаться при образовании любого научного понятия о том или ином классе явлений, а именно явления, подводимые под одно понятие, должны иметь какие-либо общие для всех них существенные признаки[265].

Едва ли также можно принять ту точку зрения, согласно которой различные виды коммуникации указывают на соответствие или несоответствие содержания предложения действительности, т.е. что в них по существу выражаются значения того же типа, что и различные виды субъективной модальности. По мнению сторонников этой точки зрения, в повествовательном предложении с той или иной степенью достоверности констатируется соответствие содержания предложения действительности, в вопросительном – несоответствие содержания предложения действительности, устраняемое путем изменения (обогащения) этого содержания, а в побудительном – несоответствие действительности содержанию предложения, устраняемое путем изменения действительности. Представляется, что целевая установка вопросительного предложения и выражаемой им мысли заключается в том, что говорящий ставит вопрос, какова та или иная ситуация в целом (общий вопрос) или каковы элементы этой ситуации, но не в констатации несоответствия содержания предложения действительности. Не только повествовательные предложения, но и вопросы фиксируют какие-то элементы знания о действительности. Именно поэтому, по мнению некоторых логиков, не только предложения – сообщения, но и предложения – вопросы могут быть как истинными, так и ложными.

Что же касается предложений – побуждений, то в них выражается побуждение изменить ту или иную ситуацию, которая предполагает наличие определенных знаний об этой ситуации в момент выражения побуждения говорящим. Поэтому, например, не будет иметь смысла высказывание Закрой форточку!, если в момент речи форточка закрыта или она отсутствует. Иначе говоря, вопрос и побуждение включают пресуппозицию, которая содержит определенные знания о том или ином компоненте действительности, по поводу которого говорящий ставит вопрос или который он предлагает изменить собеседнику, а не указывают на несоответствие действительности выражаемых ими мыслей.

Итак, коммуникативная установка говорящего, его эмоциональное отношение к содержанию высказывания и субъективная модальность, хотя и могут быть отнесены к актуализирующим компонентам высказывания, однако, их языковая природа и их роль в конституировании структуры предложения настолько различны, что объединить их в пределах одной грамматической или лексико-грамматической категории модальности не представляется возможным.

Для многих лингвистов (и логиков) бесспорно модальными являются два типа значений: объективная (онтологическая) и субъективная (персуазивная) модальности. Первая из них отражает характер объективных связей, наличных в той или иной ситуации, на которую направлен познавательный акт, а именно связи возможные, действительные и необходимые. Вторая выражает оценку со стороны говорящего степени познанности этих связей, т.е. она указывает на степень достоверности мысли, отражающей данную ситуацию, и включает проблематическую, простую и категорическую достоверности. Фиксируя оценку со стороны говорящего степени познанности отражаемых в мысли связей объективной действительности, субъективная модальность наряду с направленностью познавательного процесса характеризует его субъективную сторону.

Иначе говоря, в субъективной модальности самым прямым образом проявляется познавательная установка говорящего, т.е. она имеет гносеологический характер. Отдавая себе отчет в том, что его мысли есть результат отражения действительности, он соотносит их с этой действительностью и указывает на степень их соответствия действительности, степень их достоверности. Следовательно, субъективная модальность как языковой (и логический) факт обязана своим существованием тому обстоятельству, что человек осознает вторичность своих мыслей по отношению к действительности, т.е. мыслит как стихийный материалист или, как обычно предпочитают говорить представители идеалистического направления в философии, в этом проявляется его «наивный реализм».

В субъективно-модальной характеристике предложения прежде всего и проявляется предикативность как актуальный процесс отнесения мысли, выражаемой предложением, к действительности. Она наряду с некоторыми другими характеристиками предложения такими, как коммуникативная установка говорящего, его эмоциональное отношение к содержанию предложения, составляет прагматический аспект предложения как языковой единицы.

Объективная, или онтологическая, модальность получает свое выражение на уровне синтаксического членения предложения. Ее языковыми показателями являются:

1) наклонение глагола[266]; так, например, в русском языке действительная связь выражается изъявительным наклонением глагола, а сослагательным наклонением в предложениях типа Если бы он пришел вчера, то мы успели бы закончить свою работу выражается неосуществившаяся возможность, т.е. указывается на такую связь, которая могла бы быть при наличии определенных условий, на самом деле, однако, не имевших места. Есть языки (например, тюркские, нивхский[267] и др.), где существуют особые формы условного наклонения глагола, указывающие на действие, совершение или несовершение которого является условием для осуществления или неосуществления другого действия, выраженного глаголом – сказуемым главного предложения. В некоторых языках существует особое долженствовательное наклонение, которое указывает на необходимую связь, как, например, в турецком языке[268].

2) Многочисленные модальные глаголы типа немецких können, dürfen, sollen, müssen, русских мочь, должен и т.п., а также слова типа русских действительно, возможно, надо, необходимо и т.п., в большинстве своем относимых к категории состояния. Например: В твердом теле возможно распространение упругих волн; Он действительно образованный человек.

Глаголы типа русских хотеть, желать и т.п. или же немецких wollen, которые также обычно квалифицируются как модальные, в отличие от приведенных выше глаголов своими лексическими значениями не указывают на характер объективных связей и, следовательно, не выражают модальных значений[269]. Об этом свидетельствуют предложения типа Он должен (за)хотеть сделать эту работу, в которых модальный глагол должен сочетается с глаголом (за)хотеть. Это же следует сказать о специальных грамматических показателях с аналогичными значениями, как, например, о нивхском суффиксе -ины со значением намерения (Иф ви-ины-д′ ‘Он хочет (собирается) пойти’).

Собственно грамматический характер выражение объективной модальности получает лишь в формах наклонения глагола. Модальные глаголы и слова типа возможно, выступая в предложении как полнозначные слова, являются компонентами его конкретного содержания наряду с другими знаменательными словами предложения, и, сочетаясь с другими знаменательными глаголами, не образуют аналитической формы последних.

В пределах объективной модальности следует различать алетическую и деонтическую (нормативную) модальности. Различие между ними состоит в том, что в случае алетической модальности в предложении фиксируется возможность и необходимость с точки зрения реальных (физических) условий и состояний[270], как, например, в предложении Любое тело, брошенное вверх со скоростью ниже первой космической, должно упасть на землю. В случае же деонтической модальности в предложении выражаются возможность и необходимость с точки зрения общественных норм, этических принципов и т.п., как, например, в предложениях: Он должен (обязан) вмешаться в это дело; Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан (Некрасов). Первый из этих двух видов объективной модальности изучался еще классической формальной логикой, выделявшей суждения ассерторические (суждения действительности), проблематические (суждения возможности) и аподиктические (суждения необходимости). Второй же из них исследуется в настоящее время в неклассической, деонтической логике[271]. Оба эти вида объективной модальности выражаются в языке и лексическими, и грамматическими средствами. При этом, хотя один и тот же языковый способ может использоваться для выражения и того, и другого вида, существует тенденция к их специализации. Так, в немецком языке, в котором существует развитая система модальных глаголов, глаголы dürfen ‘сметь, иметь разрешение’ и sollen ‘быть должным, быть обязанным’ преимущественно выражают соответственно возможность и необходимость (долженствование) с точки зрения норм самого субъекта и общественных установлений, а глаголы können ‘мочь, иметь возможность, быть в силах’ и müssen ‘быть должным’ преимущественно выражают соответственно возможность и необходимость с точки зрения объективных условий. Вместе с тем глагол können нередко употребляется в функции глагола dürfen, а глагол müssen в функции глагола sollen, т.е. в тех случаях, когда речь идет о возможности (разрешении) и необходимости (долженствовании), обусловленных чужой волей[272].

Что касается грамматических средств, то они используются преимущественно для выражения алетической разновидности объективной модальности. Так, в самых различных языках выделяются такие наклонения глагола, как изъявительное, сослагательное и условное, первое из которых указывает на действительную связь, а последние два – на связь возможную. Деонтическая же модальность формами наклонения выражается сравнительно редко – лишь в некоторых языках, как уже отмечалось, в этих целях используется долженствовательное наклонение. Наконец, следует отметить, что, по-видимому, в одном и том же предложении может быть выражена и алетическая, и деонтическая объективная модальности. Так, в предложении Он должен был бы пойти домой в 7 часов, но не успел к этому времени закончить всю работу формой сослагательного наклонения выражается алетическая модальность неосуществившейся возможности, а словом должен – деонтическая модальность.

Субъективная (персуазивная) модальность выражается на уровне логико-грамматического членения предложения. Как уже отмечалось, логико-грамматический уровень обусловлен активностью познавательного процесса, направленного на то или иное явление действительности. Этот субъективный момент в ходе любого познавательного акта проявляется, в частности, в том, что говорящий оценивает степень достоверности формирующейся у него мысли о действительности. При этом такого рода субъективная оценка степени достоверности мысли, выражаемой соответствующим предложением, может не совпадать с тем, в какой мере эта мысль на самом деле соответствует действительности. Иначе говоря, степень достоверности выражаемой в предложении мысли с точки зрения говорящего и ее истинность представляют собой разные величины. Так, например, какое-либо суждение, характеризуемое субъективной модальностью категорической достоверности, может быть не только истинным, но и ложным.

Оценка степени достоверности мысли с точки зрения субъекта мысли на уровне логико-грамматического членения получает свое формально-грамматическое выражение. В русском языке средствами его выражения являются интонация и служебные слова с модальными значениями типа может быть, вероятно, несомненно, конечно и др. Такого рода модальными словами выражаются значения проблематичности и категоричности высказывания, и они в составе русского предложения интонационно и обычно позиционно тяготеют к тому члену предложения, который выражает логико-грамматический предикат.

Ср.:

Отец, может быть, придет

и

Может быть, отец придет.

В языках иного типа, чем русский, как, например в синтетическо-агглютинативных в этих целях, кроме модальных слов и частиц, используются также специальные формы наклонения глагола. В нивхском языке, например, есть специальные формы проблематического и категорического наклонений.

Так, ср.:

1) Ытык п′рыныд′увр йаγало ‘Отец, может быть, придет’;

2) Ытыкувр йаγало п′рыныд′ ‘Может быть, отец придет’;

3) Ытык п′рыныγитлэ ‘Отец, конечно, придет’;

4) Ытык hаγитлэ п′рыныд′ ‘Конечно, отец придет’.

Кроме того, в нивхском языке значение проблематичности выражается специальным суффиксом -бын′эво, причем глагол оформляется в этом случае показателем изъявительного наклонения глагола, например Ытык п′ры-бын′-эво-д′ ‘Отец, вероятно, придет’. Проблематическое (возможностное, предположительное) наклонение глагола или иные формы последнего с тем же значением выделяются во многих языках, например, в некоторых финно-угорских, тюркских, самодийских[273] и др. Формы глагола со значением категоричности, уверенности говорящего в достоверности содержания высказывания есть в тюркских[274] и некоторых других языках.

Значение простой достоверности на уровне логико-грамматического членения предложения при его совпадении с синтаксическим членением выражается формой изъявительного наклонения глагола[275], которая, следовательно, в этом случае вместе с тем выражает также одно из значений объективной модальности, а именно указывает на действительную связь.

При несовпадении же этих двух уровней членения изъявительное наклонение глагола выражает только объективную модальность действительности, а показателем субъективной модальности простой достоверности становится интонация.

Как проблематическая, так и категорическая модальности могут иметь несколько степеней. Так, в русском языке проблематическая достоверность имеет своего рода шкалу от наименьшей до наибольшей степени достоверности, крайние значения которой выражаются, например, словосочетаниями с модальными значениями мало вероятно и весьма вероятно или вполне вероятно[276].

В отличие от объективной модальности, отражающей характер связей в самой действительности и потому являющейся составной частью конкретного содержания предложения, субъективная модальность не есть результат отражения объективной действительности. Она выражает лишь ту оценку адекватности этого отражения, которая дается субъектом мысли, т.е. указывает на степень достоверности содержания предложения с его точки зрения. Следовательно, она не является компонентом конкретного содержания предложения и выступает лишь как формально-грамматическое значение независимо от того, выражается ли она специальными морфемами или служебными словами с модальным значением. Поэтому, как нам уже приходилось отмечать, предложения, передающие одно и то же конкретное содержание, но различающиеся по выражаемой в них субъективной модальности, образуют формально-грамматическую парадигму. Что же касается выражаемых такими предложениями мыслей, то субъективная модальность выступает как их формальная характеристика, иначе говоря, в зависимости от различия по субъективной модальности они дифференцируются по своей форме.

В этом отношении иначе обстоит дело с объективной модальностью. Как формально-грамматическое значение она выступает только в тех случаях, когда выражается формально-грамматическими показателями, как например, наклонением глагола. Выражаясь же модальными глаголами и словами типа необходимо, возможно и т.п., она является компонентом конкретного содержания предложения. К тому же здесь следует иметь в виду, что, например, предложения, в которых выражаются действительная и необходимая связи, нередко никак не дифференцируются в языковом отношении. Ср. следующие два предложения:

Я живу в Москве

и

Земля вращается вокруг Солнца.

Хотя в первом из них констатируется действительная, а во втором необходимая связь, эта последняя не выражается каким-либо особым языковым способом. Поэтому возникает вопрос о том, во всех ли случаях можно рассматривать суждения о действительных (ассерторические), возможных (проблематические) и необходимых (аподиктические) связях как формально-логические разновидности этой формы мысли.

Синтаксическое и логико-грамматическое членения предложения нередко не совпадают: логико-грамматический субъект может выражаться не подлежащим или группой подлежащего, а каким-либо другим членом предложения, а логико-грамматический предикат – не сказуемым или группой сказуемого, а иным членом предложения. При этом обнаруживается весьма сложная картина соотношения объективной и субъективной модальностей, функционирующих соответственно на синтаксическом и логико-грамматическом уровнях членения предложения. Предложение при одной и той же объективной модальности на синтаксическом уровне членения может иметь различную субъективную модальность на уровне ее логико-грамматического членения. Так, во втором из приведенных выше нивхских предложений, в котором логико-грамматический предикат выражается подлежащим, оно оформлено показателями проблематической модальности (частицей увр и служебным словом йаγало), а глагол-сказуемое дается в изъявительном наклонении; в четвертом же предложении логико-грамматический предикат оформлен показателем категорической достоверности (после него ставится вспомогательный глагол hад′ ‘быть’ в категорическом наклонении), а глагол-сказуемое дается в том же изъявительном наклонении. То же самое наблюдается и в русском языке. Так, например, в предложениях:

1) Если бы он пришел, я бы ему сказал;

2) Если бы он пришел, я бы, вероятно, ему сказал;

3) Если бы он пришел, я бы, конечно, ему сказал

при наличии объективной модальности неосуществившейся возможности на синтаксическом уровне во всех трех предложениях, субъективная модальность в каждом из них будет особой:

в первом – простая достоверность,

во втором – проблематическая,

в третьем – категорическая.

Характерно при этом, что в нивхском языке проблематическое наклонение глагола образуется от формы изъявительного наклонения на -д′ путем присоединения к последней модальной частицы увр и постановки в постпозиции к ней модального слова йаγало, в то время как форма категорического наклонения образуется присоединением суффикса -бар или -γитлэ непосредственно к основе глагола.

Весьма показательным для их соотношения и той роли, которую играют субъективная и объективная модальности в конституировании структуры предложения, является тот факт, что при совпадении синтаксического и логико-грамматического членения простого предложения может получить выражение только одна субъективная модальность[277]. Так, в нивхском предложении

Ытык п′рыныγитлэ

‘Отец, конечно, придет’

глагол, выражающий логический предикат, дается в категорическом наклонении, а объективная модальность каких-либо показателей не имеет. Если взять предложение с тем же составом знаменательных слов при несовпадающем синтаксическом и логико-грамматическом членении

Ытык hаγитлэ п′рыныд′

‘Конечно, отец придет’,

то здесь будет уже иное положение. В этом предложении логический предикат выражается подлежащим, поэтому при нем ставится вспомогательный глагол hа-д′ в форме категорического наклонения, а глагольное сказуемое, являющееся логическим субъектом, дается в форме изъявительного наклонения, указывающего на действительную связь. В соответствующих же предложениях на русском языке категорическая модальность выражается модальным словом конечно, а глагол-сказуемое дается в изъявительном наклонении, формой которого в каждом случае указывается только на объективную модальность действительности.

Еще более интересная картина выражения объективной и субъективной модальностей наблюдается в сложноподчиненном предложении нивхского языка. Прежде всего следует отметить, что в нивхском языке глаголы-сказуемые придаточного и главного предложения могут быть в форме различных наклонений, выражающих объективную модальность. Так, в сложноподчиненном предложении

Иф нымр п′рыƣа, н′ын нанынт виныд′фор

‘Если бы он пришел вчера, то мы пошли бы на охоту’

глагол-сказуемое придаточного предложения п′рыƣа ‘если бы пришел’ дается в форме условного наклонения, а глагол-сказуемое главного предложения виныд′фор ‘пошли бы’ – в форме сослагательного наклонения

(ви-ны-д′-фор:

ви – основа глагола «идти»,

-ны – суффикс будущего времени,

-д′ – суффикс изъявительного наклонения,

-фор – суффикс сослагательного наклонения).

При изменении субъективной модальности главного предложения приведенного сложноподчиненного предложения на проблематическую или категорическую, глагол-сказуемое первого из них получает только их показатели и лишается показателя сослагательного наклонения, выражающего объективную модальность.

Так, ср.:

1) Иф нымр п′рыƣа, н′ын нанынт виныло йаγало ‘Если бы он пришел вчера, то мы, может быть, пошли бы на охоту’;

2) Иф нымр п′рыƣа, н′ын нанынт виγитлэ ‘Если бы он пришел вчера, то мы, конечно, пошли бы на охоту’.

В первом из приведенных нивхских предложений глагол-сказуемое главного предложения виныло оформляется частицей ло со значением неопределенности и после него ставится модальное слово йаγало / йаƣало со значением проблематичности;

во втором из них глагол-сказуемое главного предложения дается в форме категорического наклонения, показателем которого является суффикс -γитлэ.

В соответствующих предложениях русского языка глагол-сказуемое главного предложения стоит в форме сослагательного наклонения, а субъективная модальность проблематичности и категоричности выражается соответственно словами может быть и конечно, т.е. в каждом из них выражается и объективная и субъективная модальности. Нивхские же примеры свидетельствуют о том, что субъективная модальность, а следовательно, и субъектно-предикатная структура в соответствующих случаях представляются более существенными характеристиками суждения как формы мысли, чем объективная модальность и его (суждения) структура как пропозициональной функции.

Возникает также вопрос, являются ли субъективная и объективная модальности специфическим признаком предложения как языковой единицы. П.В. Чесноков обратил внимание на то, что объективная модальность выражается не только в предложении, но и в словосочетании, как например:

· спортсмен, переплывший реку (действительная связь),

· спортсмен, способный переплыть реку (возможная связь),

· неизбежность ускорения при свободном падении тела (необходимая связь).

Из этого следует, по его мнению, что лишь субъективная (логико-грамматическая) модальность, которая представляет собой порождение всей структуры предложения, составляет его важнейший дифференциальный признак, т.е. признак, по которому предложение как языковая единица отграничивается от таких языковых единиц, как словосочетание. Следует, однако, сказать, что и субъективная (логико-грамматическая) модальность выражается не только в предложении и, следовательно, также не является его специфическим признаком как языковой единицы. Так, субъективная модальность может выражаться в обособленных определительных словосочетаниях и причастных оборотах[279]. Например:

· Этот, по-видимому, некогда красивый человек, сейчас выглядел безобразно;

· Этот человек, вероятно, недавно перенесший какую-то тяжелую болезнь, еле стоял на ногах.

Конечно, в такого рода предложениях, осложненных обособленными определительными оборотами, и субъективная, и объективная модальности получают свое выражение и в основном составе предложения. Так, глагольные сказуемые этих предложений, выражающих логико-грамматический предикат, имеют форму изъявительного наклонения глагола, которая совмещает в себе значения субъективной модальности простой достоверности и объективной модальности действительности, а указанные обороты сами по себе не имеют интонации предикативности – она также приурочена к основному составу предложения. Кроме того, нельзя не учитывать при этом, что как объективная, так и субъективная модальность получают свое полное выражение только в составе предложения и только предложения могут свободно образовывать законченный парадигматический ряд по выражаемым в них разновидностям объективной и субъективной модальности. В частности, как это показывают приведенные П.В. Чесноковым примеры на выражение объективной модальности в составе словосочетания, в этих случаях наблюдаются ограничения на выражение модальных значений и способов их выражения сравнительно со случаями, когда она выражается в составе предложения. Так, словосочетание спортсмен, переплывший реку не имеет коррелятивного с ним словосочетания, в котором выражалась бы модальность необходимости.

Можно полагать также, что и субъективная, и объективная модальность исторически получают свое развитие в составе предложения и лишь в дальнейшем в модифицированном виде и с известными ограничениями они начинают функционировать и в составе словосочетаний особого типа.

Характер соотношения синтаксического и логико-грамматического членения предложения зависит от типологических особенностей языка. Этим определяется также и та роль, которую играют субъективная и объективная модальности в конституировании структуры предложения[280]. В общей форме, по-видимому, будет справедливым положение о том, что в языках аналитическо-агглютинативных и синтетическо-агглютинативных субъективная модальность при своем выражении оказывает гораздо большее влияние на структуру предложения, чем в языках синтетическо-флективного типа. Так, например, в нивхском языке есть особые проблематическое и категорическое наклонения, в то время как в русском языке соответствующие значения выражаются модальными словами, которые не оказывают никакого влияния на характер (оформление) членов предложения. При несовпадении синтаксического и логико-грамматического членений предложения в нивхском языке показатели проблематической и категорической модальности отходят к тому члену предложения, который выражает логико-грамматический предикат, а глагол-сказуемое дается в изъявительном наклонении. В отличие от этого в русском языке при изменении субъективной модальности предложения глагольное сказуемое не претерпевает каких-либо изменений.

При изменении логико-грамматического членения предложения и субъективной модальности еще большую перестройку претерпевает предложение в языках аналитическо-агглютинирующего типа, как, например, в китайском. Иначе говоря, в языках различной типологии объективная и субъективная модальности, как и соответствующие уровни членения предложения, на которых они функционируют, играют различную роль в конституировании структуры предложения.

Между значениями субъективной и объективной модальности и способами их языкового выражения не существует резкой грани. Суждения о возможных, действительных и необходимых связях также могут фиксировать различные ступени человеческого познания одного и того же явления. Так, если до последнего времени мы могли высказывать о жизни на Марсе лишь суждения возможности (Жизнь на Марсе возможна), то не исключено, что результатом последующих исследований Марса будет уже суждение о действительных связях – На Марсе есть жизнь. Поэтому об одном и том же явлении действительности мы можем высказывать, например, как суждение возможности, так и проблематическое суждение.

Так, ср.:

Жизнь на Марсе возможна

и

На Марсе, возможно, есть жизнь.

Для выражения того и другого вида модальности нередко могут использоваться одни и те же языковые средства. Так, например, русское предложение Отец может завтра прийти в зависимости от контекста может означать:

1) ‘Отец в состоянии (имеет возможность) завтра прийти’ и

2) ‘Отец, может быть, завтра придет’.

Таким образом, в этом предложении слово может в первом случае выражает объективную модальность, а во втором – субъективную модальность проблематичности.

Аналогичным образом ведут себя модальные глаголы и в других языках. Так, например, в немецком языке модальные глаголы dürfen, können, sollen и müssen, обычно используемые для выражения объективной модальности, в некоторых случаях указывают на субъективную модальность проблематичности. Так, предложение Er kann hier sein в зависимости от контекста означает:

1) ‘Он имеет возможность быть здесь’;

2) ‘Он, вероятно, здесь’.

Предложение Er muß hier sein означает ‘Он, наверное, здесь’ и т.д.[281]

Выражая субъективную модальность, модальные глаголы выполняют уже чисто грамматическую функцию. Возможны и такие случаи, когда для выражения субъективной модальности проблематичности и объективной модальности возможности используется одно и то же модальное слово, например:

Возможно (может быть), жизнь на Марсе возможна.

В этом отношении представляет интерес также функция частицы бы (б) в русском языке. Обычно отмечается, что в сочетании с глагольной формой на -л(а) она образует сослагательное наклонение глагола, выражающее один из видов объективной модальности. Например: Он приехал бы домой уже вчера. Но вместе с тем частица бы (б) в русском языке используется в качестве средства выделения логико-грамматического предиката. Так, наряду с приведенным выше предложением, в котором логико-грамматический предикат выражен глагольным сказуемым, возможны следующие предложения:

Он бы приехал домой уже вчера;

Он домой бы приехал уже вчера;

Он уже вчера бы приехал домой.

В этих предложениях логико-грамматический предикат соответственно выражается подлежащим он бы, обстоятельством места домой бы и обстоятельством времени вчера бы.

Таким образом, частица бы (б) выступает не только в качестве компонента аналитической формы сослагательного наклонения глагола, одним из значений которого является объективная модальность возможности, но и может выполнять определенную функцию на логико-грамматическом уровне членения предложения, которое характеризуется модальностью простой достоверности. В предложениях, где выражается субъективная модальность проблематичности или категоричности, в соответствующих случаях частица бы (б) может сочетаться как с членом предложения (подлежащим, обстоятельством места или обстоятельством времени), выражающим логико-грамматический предикат, так и с глагольным сказуемым, не выражающим логико-грамматический предикат.

Так, ср. например:

Вероятно, он бы приехал домой уже вчера

и

Вероятно, он приехал бы домой уже вчера.

Такая синкретичность языкового выражения субъективной и объективной модальностей, как и возможность перехода одного вида модальности в другой в процессе человеческого познания, по-видимому, послужили одной из причин того, что они недостаточно четко разграничивались в истории логики и что вопрос о модальности как формальном признаке суждения решался весьма противоречиво, поскольку каждый из названных видов модальности в этом отношении играет различную роль. Очевидно, что взаимодействие субъективной и объективной модальностей и способов их языкового выражения должно быть предметом специального исследования, а между тем этой проблеме до настоящего времени уделялось очень мало внимания.

Для характеристики категории модальности в общетеоретическом плане представляет несомненный интерес также исследование фактов структурного и функционального взаимодействия категории модальности с другими актуализирующими компонентами высказывания такими, как категория времени, значения, по которым дифференцируются виды коммуникаций, и др. Такого рода взаимодействие имеет место и к частным случаям его проявления можно отнести:

1) Ограничения, существующие для их сочетаемости в составе одного предложения. Так, например, в русском языке глагол изменяется по временам только в изъявительном наклонении; в повелительном и сослагательном же наклонениях категория времени глаголу не свойственна. Иначе говоря, целевая установка побудительности и модальное значение, характеризующее неосуществившуюся возможность (например, в предложении Если бы ты прочел эту книгу, то она бы тебе понравилась), не сочетаются с таким актуализирующим компонентом высказывания, как категория времени.

2) Модификацию одного из актуализирующих компонентов при его сочетании с другим актуализирующим компонентом. Так, модальные слова, выражающие в повествовательных и вопросительных предложениях категоричность и проблематичность содержания высказывания, при целевой установке побудительности, и притом если логико-грамматический предикат выражается глагольным сказуемым, указывают не на степень достоверности, а на степень категоричности требования говорящего, на силу побуждения

(ср.:

Пожалуй, закрой окно;

Закрой окно;

Конечно, закрой окно)[282].

При этом в такого типа предложениях при глагольном сказуемом употребляются далеко не все модальные слова со значением проблематической достоверности. Так, например, невозможно сказать

Вероятно, закрой окно,

но ср.:

Пожалуй, закрой окно.

Но модальные слова, выражающие степень достоверности мысли, сохраняют это свое значение в тех случаях, когда логико-грамматический предикат выражается не сказуемым, а каким-либо другим членом предложения.

Например:

Закрой, вероятно, окно;

Закрой, конечно, окно.

Ср. также:

Конечно, ты закрой окно

(Вероятно, ты закрой окно едва ли возможно).

3) Синкретичность форм их выражения. Так, формой изъявительного наклонения глагола в определенных случаях (при совпадении синтаксического и логико-грамматического членения предложения) даже в агглютинативных языках выражается и субъективная, и объективная модальность, а, кроме того, также и целевая установка высказывания.

§ 5. Отрицание как языковая универсалия и его роль в конституировании структуры предложения и суждения

Большинство формальных языковых средств, маркирующих логико-грамматическое членение предложения, используется только на этом уровне. Но некоторые из них, как, например, порядок слов, функционируют на обоих уровнях членения предложения. Это же следует сказать и о различных формально-языковых средствах, выражающих отрицание, которым в последнее десятилетие в языкознании стало уделяться серьезное внимание в связи с тем, что они играют большую роль в конституировании структуры предложения.

Противопоставление утвердительных и отрицательных предложений прослеживается во всех известных лингвистам языках, хотя способы выражения отрицания и варьируются от языка к языку.

При этом отрицание играет значительную роль в конституировании структуры предложения и на его логико-грамматическом и синтаксическом уровнях членения. Наличие или отсутствие отрицания в предложении определяет качество суждения, выражаемого предложением, – в логике различие утвердительных и отрицательных суждений определяется как их формальное различие по качеству.

Вместе с тем отрицание оказывает влияние и на структуру выражаемой в предложении мысли. В частности, отрицание используется в качестве одного из языковых средств маркирования логического предиката как компонента субъектно-предикатной структуры мысли. Так, например, в русском языке одно и то же по своему лексическому и синтаксическому составу предложение Охотник не приезжал домой вчера будет иметь различное логико-грамматическое членение в зависимости от того, к какому члену предложения относится отрицательная частица не[283].

Ср.:

1) Охотник приезжал вчера не домой;

2) Охотник приезжал домой не вчера;

3) Не охотник приезжал домой вчера.

В первом из приведенных предложений логико-грамматическим предикатом становится обстоятельство места не домой, во втором – обстоятельство времени не вчера, а в третьем – подлежащее не охотник благодаря тому, что отрицательная частица не относится к ним.

При этом частица не играет различную роль в выделении логико-грамматического предиката предложения в зависимости от того, к какому члену предложения она относится. Ее наличие при подлежащем, дополнении и обстоятельстве является показателем того, что соответствующий член предложения выступает в функции логико-грамматического предиката. Но в качестве показателя логико-грамматического предиката, когда он выражается не сказуемым, используются, как уже отмечалось выше, и другие средства, в частности, логическое ударение, частицы с выделительно-ограничительным значением, модальные слова и др.

Поэтому возможны и такие случаи, когда при сказуемом есть отрицательная частица не, но логико-грамматический предикат выражается не им, как это принято считать[284], а другим членом предложения, который в этом своем качестве маркируется или выделительно-ограничительной частицей, или модальным словом, или каким-либо другим способом. Таким образом, в такого рода случаях отрицательная частица не уже не является маркером логико-грамматического предиката. Здесь, следовательно, проявляется общая закономерность, состоящая в том, что сказуемое (синтаксическая группа сказуемого) выступает в функции логико-грамматического предиката только во всех тех случаях, когда нет какого-либо специального показателя этого последнего при каком-либо другом члене предложения. Это обусловлено тем, что в синтетическо-флективном русском языке сказуемое как член предложения чаще всего выражает логико-грамматический предикат, является как бы его преимущественным представителем. Поэтому оно не нуждается в специальных показателях этой своей функции – такие показатели необходимы для маркирования лишь других выступающих в ней членов предложения, для которых она не является специфической.

Так, например, в приведенном выше предложении Охотник не приехал домой вчера логическим ударением может быть выделено или подлежащее охотник, или обстоятельство места домой, или обстоятельство времени вчера и соответственно в функции логико-грамматического предиката будут выступать они, а не сказуемое вместе с относящимися к нему обстоятельствами, хотя при нем и стоит отрицательная частица. Аналогичным образом каждый из этих членов отрицательного предложения может быть выделен в качестве логико-грамматического предиката посредством постановки при нем модальных слов, выражающих различные субъективно-модальные значения.

Например:

Вероятно, охотник не приезжал домой вчера;

Вероятно, домой охотник не приезжал вчера;

Вероятно, вчера охотник не приезжал домой.

Более того, наличие отрицательной частицы не при каком-либо несказуемостном члене также еще не всегда свидетельствует о том, что этот член предложения выражает логический предикат. Так, при наличии отрицательной частицы не при каком-либо несказуемостном члене другой несказуемостный член тем не менее будет выражать логический предикат, если он выделяется логическим ударением или к нему относится модальное слово с субъективно-модальным значением, или выделительно-ограничительная частица.

Ср.:

Охотник не домой приезжал вчера;

Вероятно, вчера охотник не домой приезжал;

Только вчера охотник не домой приезжал.

Таким образом, в отличие от логического ударения, модальных слов указанного типа и ограничительно-выделительных частиц, функционирующих только на логико-грамматическом уровне членения предложения, отрицательная частица не в русском языке функционирует не только на этом, но и на синтаксическом уровне членения предложения.

Возникает вопрос, как должно характеризоваться качество суждения, выражаемого предложением, с одной стороны, в тех случаях, когда частица не функционирует на синтаксическом уровне членения, а с другой стороны, в тех случаях, когда она функционирует на логико-грамматическом уровне членения.

Если иметь в виду, что синтаксический уровень членения предложения коррелирует со структурой суждения как пропозициональной функции, а логико-грамматический уровень членения – с субъектно-предикатной структурой того же самого суждения, то вопрос может быть поставлен иначе, а именно: определяется ли качество суждения (т.е. является ли оно утвердительным или отрицательным) по характеру его структуры на первом из этих уровней или на втором? В формальной логике этот вопрос в достаточно эксплицитной форме по существу не только не рассматривался, но даже и не ставился.

Проанализируем с этой точки зрения следующую серию предложений:

1) Охотник не приезжал домой вчера;

2) Охотник не приезжал домой вчера;

3) Не охотник приезжал домой вчера;

4) Вероятно, охотник не приезжал домой вчера;

5) Только охотник не приезжал домой вчера.

Если иметь в виду субъектно-предикатную структуру суждений, выражаемых этими предложениями, то она в наиболее логически эксплицированной форме может быть представлена, как это принято делать в логике, следующими предложениями:

1) Охотник не есть приезжавший домой вчера;

2) Не приезжавший домой вчера есть охотник;

3) Приезжавший домой вчера есть не охотник;

4) Не приезжавший домой вчера, вероятно, есть охотник;

5) Не приезжавший домой вчера есть только охотник.

Если квалифицировать суждение как утвердительное или отрицательное, учитывая, что отрицание относится или не относится к связке (мы отвлекаемся здесь от того, является ли она самостоятельным членом суждения или включается в предикат), то в качестве отрицательного может рассматриваться только то из них, которое выражается предложением с глагольным сказуемым в отрицательной форме, выступающим вместе с обстоятельством места и времени в качестве логико-грамматического предиката. Иначе говоря, отрицательным по своему качеству будет только суждение (1), оба уровня структуры которого не расходятся, т.е. оно выражается предложением, в котором логико-грамматический предикат совпадает со сказуемым (синтаксической группой сказуемого). Остальные три суждения (2), (4), (5) будут утвердительными на уровне их субъектно-предикатной структуры, но отрицательными на уровне их структуры как пропозициональной функции. Иначе говоря, если при наличии отрицательной частицы не у глагольного сказуемого подлежащее выделяется в качестве логико-грамматического предиката посредством логического ударения, модального слова или выделительно-ограничительной частицы только, то суждение, выражаемое соответствующим предложением, несмотря на наличие в нем отрицания, на уровне субъектно-предикатной структуры будет утвердительным.

Особое положение в этом отношении занимает суждение (3). В выражающем его предложении частица не переместилась в препозицию к подлежащему, которое в силу этого стало выражать логико-грамматический предикат. В результате, вместо исходного отрицательного суждения (1), мы получили тот вид суждения, который был впервые выделен И. Кантом и определялся им как бесконечное суждение[285].

Точку зрения И. Канта, согласно которой бесконечное суждение есть особый вид суждений наряду с утвердительным и отрицательным, поддержал Г. Гегель. В классификации суждений Гегеля, наряду с отрицательным и утвердительным суждениями выделяется третий тип суждений, включающий в себя две разновидности:

а) суждение, в котором выражается пустое тождественное отношение: Лев есть лев и

б) суждение, в котором выражается полнейшее несоответствие между субъектом и предикатом: Дух не есть слон.

Отличие отрицательного суждения типа Роза не красна от бесконечного типа Роза не верблюд, по Г. Гегелю, состоит в том, что в первом

во втором, который он именует также отрицательно-бесконечным суждением, между субъектом и предикатом уже нет более никакого отношения[286]. Возражая против мнения, согласно которому бесконечное суждение есть некое искусственное образование, бессмысленный курьез, а не реально существующая разновидность суждения как формы мысли, Гегель пишет:

Ф. Энгельс, отмечая диалектический характер гегелевской классификации суждений, также выделял среди них бесконечное суждение[288].

Вопрос о выделении бесконечного суждения как особого формального типа наряду с утвердительным и отрицательным в последующей логической традиции не получил общепризнанного решения. Большинство логиков рассматривало его как разновидность отрицательных суждений. Следует, однако, отметить, что хотя в современной формальной логике отрицательные и бесконечные суждения не выделяются в самостоятельные формальные типы, тем не менее среди отрицательных суждений различают соответственно суждения с внешним и внутренним отрицанием.

Языковые данные в известной мере могут служить подтверждением правильности точки зрения Канта и Гегеля. Во всяком случае во многих языках различие между отрицательным и бесконечным суждением может быть выражено путем формального различия соответствующих предложений. Так, в русском языке, хотя при именном сказуемом связка быть в настоящем времени обычно опускается, возможны такие предложения, как

Кит не есть рыба

и

Кит есть не-рыба,

выражающие соответственно отрицательное и бесконечное суждения. Вместе с тем в некоторых языках (абхазско-адыгских, нивхском и др.) различие между этими двумя видами суждений не находит формального языкового выражения. Так, в нивхском языке двум русским предложениям

Это не есть человек

и

Это есть не-человек

соответствует только одно предложение

hыд′ н′ивх hадох q′ауд′,

в котором отрицание выражено аналитически сочетанием инфинитивной формы глагола hад′ ‘быть’ (-дох – суффикс дательно-направительного падежа) и отрицательного глагола q′ауд′.

Что понятия типа не-рыба, не-человек и т.п. действительно существуют и играют определенную роль в процессе человеческого познания и мышления, об этом свидетельствуют и такого рода факты, что в языках с именными классами существуют не только показатели «положительных», но и «отрицательных» понятий. Так, например, в абхазском языке есть особые морфологические показатели именных классов человека и не-человека.

Исследователями дагестанских языков установлено, что в ряде из них, имена и прежде всего в форме мн. числа, подразделяются только на два класса – человек (личность) и не-человек (не-личность), в других – на классы мужчин и не-мужчин, в который включаются не только не-человек, т.е. предметы, животные и т.п., но и женщины. Во многих языках (в русском, в некоторых дагестанских и др.) выделяется также категория одушевленности – неодушевленности, в основе которой лежит разделение всех объектов на одушевленные и неодушевленные.

Существенно при этом, что исторически во многих дагестанских языках наблюдается развитие именных классов от многочисленной системы (классы мужчин, женщин, несколько классов неодушевленных предметов) к двучленной системе человек (личность) и не-человек (не-личность) или одушевленные – неодушевленные предметы, т.е. объем «отрицательного» понятия как бы расширяется[289].

В других языках (как, например, в нивхском), в которых существуют несколько систем числительных (иногда до 30), каждая из которых употребляется при счете объектов определенного рода (длинных, плоских, круглых предметов, людей, животных и т.п.), есть и такая система числительных, которая используется при счете всех остальных объектов, у которых едва ли можно найти какой-либо общий для всех них признак. Аналогичным образом в языках (как например в китайском и других языках Юго-Восточной Азии), где с числительными сочетаются особые суффиксы-классификаторы, указывающие на вид исчисляемых объектов, наряду с теми из них, которые имеют достаточно определенное, «положительное» значение, есть и такой, который представляет собой показатель объектов, не объединяемых каким-либо общим для всех них признаком, если не считать таковым то, что все они являются предметами или вещами. Таким образом, в языковом мышлении носителей этих языков тоже функционируют понятия типа не-человек, не-рыба и т.п.

Противники выделения бесконечного суждения как его особой формальной разновидности, стоящей в одном ряду с утвердительными и отрицательными суждениями, указывают на то, что выражения типа не-рыба, не-человек не обозначают каких-либо отдельных, самостоятельных понятий, так как каждое из такого рода понятий, если признать их существование в человеческом мышлении, должно было бы иметь неограниченный объем: не-рыба обозначает все, кроме рыбы, не-человек обозначает все, кроме человека и т.п.[290] Следует прежде всего заметить, что этот аргумент основан на объемном понимании суждений и соотношения его субъекта и предиката, а оно не имеет силы и по отношению ко многим типам утвердительных суждений. Так, когда утверждается Этот лист зеленый, то у говорящего тоже нет в мысли понятия о классе всех предметов, которые обладают зеленым цветом. К тому же граница между «отрицательными» и «положительными» понятиями не является абсолютной. Так, в русском языке многие слова, включающие в свой состав в качестве приставки то же самое не (нехороший, неприятель и т.п.), обозначают «положительные» понятия, т.е. обладающие вполне определенным содержанием, и имеют синонимы, не включающие в свой состав эту приставку (нехороший – плохой, неприятель – враг).

Историки русского языка отмечают, что отрицательная частица не и приставка не- имеют различное происхождение. А.А. Шахматов писал по этому поводу следующее:

Иначе говоря, по А.А. Шахматову, глагол быть в отрицательной форме в 3-м л. ед. ч., с помощью которого образовывались отрицательные предложения, с некоторого времени стал замещаться отрицательной частицей не; вместе с тем в этот период в русском языке функционировала и приставка не-, с которой по своей роли сближается частица не в бесконечных суждениях (не-человек, не-рыба и т.п.).

Возвращаясь к суждению (3), его можно квалифицировать в зависимости от того, признается или не признается существование бесконечного суждения, или как бесконечное, или как отрицательное на уровне его субъектно-предикатной структуры; в то же время на уровне его структуры как пропозициональной функции оно является утвердительным.

Выше уже отмечалось, что большинство специалистов по формальной логике рассматривает этот тип суждений как разновидность отрицательных суждений. Нам представляется, что проведенный выше анализ дает достаточные основания для того, чтобы определять его как утвердительное на уровне его структуры как пропозициональной функции и как бесконечное на уровне его субъектно-предикатной структуры.

Заметим, однако, что при решении такого рода вопросов необходимо учитывать характер тех «отрицательных» понятий, которые выступают в функции предиката. В частности, очевидно, что понятие типа не-он в силу специфики местоименной семантики соотносимого с ним «положительного» понятия он имеет существенно иную природу, чем «отрицательные» понятия типа не-верблюд, не-охотник, и т.п., соотносимые с конкретными предметными понятиями верблюд, охотник и т.п. Этот вопрос нуждается в специальном рассмотрении.

Анализ приведенных выше случаев функционирования отрицания на двух уровнях членения предложения и на соответствующих им уровнях структуры выражаемого им суждения показывает, таким образом, что вопрос о качестве суждения не может быть решен однозначно: суждение как пропозициональная функция может иметь иное качество, чем суждение как субъектно-предикатная структура, т.е. они могут не совпадать по качеству, поскольку могут не совпадать предикативность (предикативное отношение) и сказуемость (сказуемостное отношение). Представляется, что этот факт необходимо учитывать, когда в логике суждения классифицируются по форме.

Аналогичным образом в языкознании при квалификации предложений как утвердительных и отрицательных также не учитывается, что отрицание функционирует на двух уровнях его членения. Так, в последней академической грамматике русского языка[292] различаются два вида отрицательных предложений с факультативным отрицанием, т.е. предложений, в которых отрицание может быть и может не быть, а именно общеотрицательные предложения и частноотрицательные предложения. К первым относятся предложения, в которых отрицание находится

Это прежде всего предложения типа Брат не ходил вчера в библиотеку. Ко вторым причисляются предложения, в которых отрицание относится к носителю признака или времени и месту, но не отрицается само действие. Это прежде всего предложения типа:

1) Не брат вчера ходил в библиотеку;

2) Брат ходил не вчера в библиотеку;

3) Брат ходил вчера не в библиотеку.

По мнению автора этого раздела названного труда, предложения первого типа являются общеотрицательными потому, что через отрицание предикативного признака отрицается и вся та ситуация, о которой сообщается в предложении. В предложениях же второго типа

почему эти предложения и определяются как частноотрицательные[293]. Далее автор раздела пишет, что

Наконец, отмечается, что при наличии противопоставления

и что в этом случае глагольное сказуемое также

Как это следует из вышеприведенных высказываний, вопрос о роли отрицания в конституировании структуры предложения решается здесь в рамках концепции так называемого семантического синтаксиса, для которой характерно прямолинейное соотнесение семантической структуры предложения со структурой той ситуации, по поводу которой высказывается предложение. При этом упускается из виду, что одна и та же ситуация может быть по-разному отражена мыслью человека и что даже одна и та же мысль может быть выражена различными по своей структуре предложениями, хотя бы и имеющими один и тот же лексический состав. Говоря о роли отрицания в этой связи, прежде всего следует заметить, что отрицание есть компонент мысли и выражающего ее предложения и потому неправомерно утверждать, что если отрицание находится перед каким-либо членом предложения, то отрицается обозначаемый им компонент ситуации (или вся ситуация в целом). Так, например, предложение Брат не ходил в библиотеку вчера при выделении посредством логического ударения слова вчера будет эквивалентно по выражаемой им мысли предложению

Не вчера брат ходил в библиотеку

(Брат ходил в библиотеку, но не вчера),

хотя в первом из них отрицание находится при глагольном сказуемом и, таким образом, если следовать точке зрения автора, оно должно рассматриваться как общеотрицательное, а во втором отрицание находится при обстоятельстве времени и, следовательно, оно является частноотрицательным. Говоря о ремовыделительной функции отрицания, автор этого раздела академической грамматики не учитывает также, что в данной функции в каждом языке используется совокупность самых разнообразных средств, так что в функции ремы (логико-грамматического предиката) может выступать не тот член предложения, при котором находится отрицание, а другой член предложения, маркируемый в этом качестве каким-либо иным предикато-выделительным языковым средством. Так, например, в предложении Только он не вчера, а сегодня пришел к нам в функции логико-грамматического предиката выступает подлежащее он, маркером чего является выделительно-ограничительное слово только. Аналогичным образом, в предложении, приводимом автором раздела как пример общеотрицательного предложения, поскольку частица не находится перед входящим в состав сказуемого служебным глаголом (Из всего экипажа только один водитель не был ранен) на самом деле логико-грамматическим предикатом является группа подлежащего один водитель, о чем свидетельствует наличие при нем того же выделительно-ограничительного слова только.

Если учитывать, что отрицание может функционировать на двух уровнях членения предложения – синтаксическом и логико-грамматическом (актуальном), то анализируемая в академической грамматике совокупность фактов о роли отрицания в конституировании структуры предложения получит иную трактовку. Так, из приведенных выше примеров только предложение Брат не ходил вчера в библиотеку, определяемое в академической грамматике как общеотрицательное, является отрицательным как на уровне синтаксического, так и логико-грамматического членения, поскольку оба этих его уровня членения совпадают. Что же касается предложений (1), (2), (3), то на уровне синтаксического членения и структуры суждения как пропозициональной функции они являются утвердительными. В самом деле, как уже отмечалось, синтаксическое членение предложения коррелирует со структурой суждения как пропозициональной функции, а во всех трех предложениях предикат этого уровня структуры суждения выражается сказуемым, при котором нет отрицания. Если же соотносить структуру предложения и выраженной им мысли с ситуацией, о которой высказывается предложение, как это делает автор данного раздела академической грамматики (а с ситуацией коррелируют указанные уровни структуры суждения и предложения, которые на этих уровнях являются утвердительными), то соответствующие предложения рассматривать как частноотрицательные нет оснований. Что же касается логико-грамматического (актуального) членения предложения, то оно, как уже отмечалось, фиксирует ход, направленность познавательного процесса, отражающего ту или иную ситуацию, ввиду чего его субъектно-предикатная структура может выражаться различными компонентами предложения, хотя бы оно и высказывалось по поводу одной и той же ситуации. Именно на этом уровне членения предложения функционирует отрицательная частица не в предложениях (1), (2), (3). В этих предложениях синтаксическое и логико-грамматическое членения расходятся и отрицательная частица не, маркируя в каждом из этих предложений логико-грамматический предикат, который не совпадает со сказуемым, находится перед соответствующим членом предложения (не брат, не вчера, не в библиотеку).

Следует также отметить, что нельзя считать удачными и термины общеотрицательные и частноотрицательные предложения. В логике под общеотрицательными суждениями имеют в виду такие суждения, в которых предикат отрицается в отношении всего объема субъекта, т.е. они являются отрицательными по качеству и общими по количеству

(Все советские граждане не хотят войны;

Ни один советский человек не хочет войны);

частноотрицательными же являются суждения, в которых предикат отрицается в отношении части объема субъекта

(Некоторые птицы не летают).

Таким образом, в академической грамматике эти же термины при классификации предложений употребляются совсем в другом значении, чем в логике. Это едва ли оправдано, если учесть соотносительность терминов предложение и суждение.

Выше было рассмотрено функционирование отрицания в повествовательных предложениях, выражающих суждения в собственном смысле этого слова, или, как их определяют некоторые логики, суждения-сообщения. В вопросительных предложениях, выражающих суждение-вопрос, в этом отношении отмечаются некоторые специфические особенности. Так, в вопросительных предложениях, где логический предикат выражается сказуемым (группой сказуемого), противопоставление между отрицанием и утверждением нейтрализуется[295].

Ср.:

1) Ты пойдешь домой?

2) Ты не пойдешь домой?

Применительно к такого рода случаям положение, выдвигавшееся в традиционной формальной логике, согласно которому суждение-вопрос в отличие от суждения-сообщения не содержит в себе утверждения или отрицания, кажется оправданным. Однако оно оказывается ошибочным, если иметь в виду случаи, когда логический предикат выражается не сказуемым, а каким-либо другим членом предложения и в этом качестве маркируется, например, логическим ударением или модальным словом со значением той или иной степени достоверности или выделительно-ограничительным словом.

Ср.:

1) Ты не пойдешь домой? Ты пойдешь домой?

2) Только ты не пойдешь домой? Только ты пойдешь домой?

3) Вероятно, ты не пойдешь домой? Вероятно, ты пойдешь домой?

В отрицательном и утвердительном предложениях каждой пары логический предикат выражается не сказуемым, а подлежащим, которое маркируется логическим ударением (1), выделительно-ограничительным словом только (2), модальным словом вероятно со значением проблематичности (3). При этом в каждой из приведенных пар отрицание функционирует только на уровне синтаксического членения предложения; на уровне же логико-грамматического членения предложения, включающие отрицательную частицу не, будут утвердительными, как и предложения, не включающие ее. Таким образом, во всех трех случаях первое предложение каждой пары противопоставляется как отрицательное второму как утвердительному лишь на синтаксическом уровне их членения, коррелирующему со структурой суждения-вопроса как пропозициональной функции. Иначе говоря, здесь отмечается то же явление, что и в аналогичных случаях функционирования отрицания в повествовательных предложениях, выражающих суждения-сообщения (см. выше). Следовательно, отрицание при глагольном сказуемом играет иную роль в вопросительных предложениях по сравнению с повествовательными только в тех случаях, когда синтаксическое и логико-грамматическое членения каждого из этих видов предложений совпадают.

Отрицательная частица не в вопросительных предложениях, как и в повествовательных, может относиться не к глагольному сказуемому, а какому-либо другому члену предложения. Благодаря этому соответствующий член вопросительного предложения становится выразителем логического предиката подобно тому, как это имеет место в аналогичных случаях в повествовательных предложениях.

Примеры:

1) Домой пойдешь не ты?

2) Ты не домой пойдешь?

Противопоставление между отрицанием и утверждением в такого рода вопросительных предложениях как и в случае, когда логический предикат выражается сказуемым (синтаксической группой сказуемого), также снимается.

Ср.:

1) Домой пойдешь не ты? Домой пойдешь ты?

2) Ты не домой пойдешь? Ты пойдешь домой?

Таким образом, если в соответствующих случаях в повествовательных предложениях, выражающих суждения-сообщения, отрицательная частица не изменяет качество этого последнего на уровне его субъектно-предикатной структуры (см. выше), то в рассмотренных случаях качество суждения-вопроса на уровне его субъектно-предикатной структуры остается одним и тем же независимо от того, есть ли при логико-грамматическом предикате отрицательная частица не или ее нет.

Следует, однако, отметить, что есть один тип суждений-сообщений и выражающих их повествовательных предложений, в которых противопоставление утверждения и отрицания, как и в суждениях-вопросах и выражающих их вопросительных предложениях, хотя и в меньшей степени, также снимается, что ранее, насколько мне известно, вообще не отмечалось ни в логике, ни в языкознании. Это касается так называемых определенных частноутвердительных и частноотрицательных суждений. В логике было установлено[296], что слово некоторые в суждениях типа Некоторые студенты этой группы занимаются спортом может быть употреблено в смысле «по крайней мере некоторые, а может быть, и все», а при логическом ударении на этом слове в смысле «только некоторые». Но если взять предложения

Только (=лишь) некоторые студенты этой группы занимаются спортом

и

Только (= лишь) некоторые студенты этой группы не занимаются спортом,

то окажется, что их противопоставление как утвердительного и отрицательного в значительной степени снято и они выражают весьма близкие по содержанию мысли и, следовательно, нет оснований рассматривать выражаемые ими суждения-сообщения как различающиеся друг от друга по формальному признаку качества. В самом деле, предложение и выражаемое им суждение Только некоторые студенты этой группы занимаются спортом имеет в качестве презумпции (пресуппозиции) предложение и выражаемое им суждение Некоторые студенты этой группы не занимаются спортом; слово только в первом суждении является формальным маркером этой пресуппозиции; в свою очередь презумпцией предложения и выражаемого им суждения Только некоторые студенты этой группы не занимаются спортом будет суждение Некоторые студенты этой группы занимаются спортом, причем слово только в первом суждении этой пары выполняет ту же функцию в отношении ее второго суждения[297]. Аналогичным образом обстоит дело с соответствующими логическими кванторами и в других языках (einige в немецком, quelques во французском и т.д.).

В логике установлено, что отношение противоречия существует между частноутвердительным (I) и общеотрицательным (E) суждением и между частноотрицательным (O) и общеутвердительным (A). Но если брать определенные частноутвердительные и частноотрицательные суждения, то окажется, что с общеотрицательным суждением (E) в отношении противоречия будет находиться не только частноутвердительное (I), но и частноотрицательное (O) и, наоборот, с общеутвердительным суждением (A) в этом отношении будет находиться не только частноотрицательное (O), но и частноутвердительное суждение (I). Так, например, в отношении противоречия к общеутвердительному суждению Все студенты занимаются спортом будет находиться не только определенное частноотрицательное суждение Только некоторые студенты не занимаются спортом, но и определенное частноутвердительное суждение Только некоторые студенты занимаются спортом. Это последнее суждение, как и второе, тоже несовместимо с первым и оба они не могут быть одновременно истинными.

Приведенные примеры представляют интерес также и в другом отношении. Выше уже отмечалось, что выделительно-ограничительные частицы типа только, лишь, даже и т.п. являются одним из формально-языковых средств маркирования логического предиката. Возникает вопрос, выполняет ли эту функцию слово только, когда оно относится к логическому квантору некоторые. При его положительном решении в качестве логико-грамматического предиката должен был бы рассматриваться компонент только некоторые студенты этой группы, а логико-грамматического субъекта – группа сказуемого занимаются спортом. В таком случае суждение Только некоторые студенты этой группы занимаются спортом не было бы основания квалифицировать как частное, поскольку частными суждениями являются те, в которых содержание предиката относится лишь к части объема субъекта. Решение этого вопроса затрудняется тем, что слово только или его эквивалент лишь в указанных случаях непосредственно относятся к логическому квантору, но не слову, участвующему в выражении конкретного содержания суждения.

Что касается побудительных предложений, то следует отметить, что в отличие от вопросительных функция отрицательной частицы не в них таких существенных изменений не претерпевает, т.е. остается в своей основе той же, что и в повествовательных предложениях.

Итак, отрицание, как это показано на примере функционирования частицы не в русском языке, играет существенную роль в конституировании структуры предложения как языковой единицы и суждения (логемы) как формы мысли. Как и некоторые другие формально-языковые средства, оно функционирует и на синтаксическом, и на логико-грамматическом уровне членения предложения и на соответствующих им уровнях структуры суждения (логемы) – его структуры как пропозициональной функции и его же субъектно-предикатной структуры. В силу этого вопрос о том, является ли предложение и суждение-сообщение утвердительным или отрицательным, т.е. вопрос о его качестве, может быть решен только с учетом этого обстоятельства: отрицательным является лишь то предложение и выражаемое им суждение-сообщение, в котором соответственно оба уровня членения и оба уровня структуры не расходятся, т.е. когда предикаты обоих уровней структуры суждения выражаются сказуемым (его синтаксической группой) с отрицательной частицей не. В этих случаях отрицательная частица не функционирует на обоих уровнях членения предложения и структуры выражаемого им суждения (Охотник вчера не приезжал домой).

В тех же случаях, когда указанные уровни членения предложения и структуры им выражаемого суждения расходятся, т.е. когда предикаты каждого из уровней структуры суждения выражаются различными членами предложения (n-местный предикат – глагольным сказуемым, а предикат субъектно-предикатной структуры – каким-либо другим членом предложения), предложение при наличии в нем отрицательной частицы не будет отрицательным на уровне его синтаксического членения и утвердительным или бесконечным на уровне его логико-грамматического членения.

Отрицательная частица не выполняет неодинаковые функции в различных видах коммуникации, т.е. в предложениях-сообщениях, предложениях-вопросах и предложениях-побуждениях. Так, в предложениях-вопросах, в которых логический предикат маркируется отрицательной частицей не, противопоставление между такого рода отрицательным предложением и соответствующим утвердительным нейтрализуется

(ср.:

Он приезжал не домой?

Он приезжал домой?).

В отличие от этого в предложениях-сообщениях противопоставление между утверждением и отрицанием в известной мере снимается только в тех из них, которые выражают определенные частные суждения

(ср.:

Только (= лишь) некоторые студенты этой группы занимаются спортом

и

Только (= лишь) некоторые студенты этой группы не занимаются спортом).

В предложениях-побуждениях отрицательная частица не выполняет ту же функцию в конституировании качества выражаемой мысли (отрицательность в противоположность утвердительности), как и в предложениях-сообщениях.

Наряду с указанной функцией отрицательная частица не используется также как показатель логического предиката субъектно-предикатной структуры, выражаемой предложением мысли: она маркирует в этом качестве глагольное сказуемое (его синтаксическую группу), если нет какого-либо другого показателя логического предиката при ином члене предложения; она маркирует в этом качестве любой несказуемостный член предложения, если нет какого-либо специально используемого для этого показателя логического предиката при другом несказуемостном члене предложения

(ср.:

Охотник вчера не приезжал домой;

Вчера охотник не домой приезжал;

Вероятно, вчера охотник не приезжал домой;

Вероятно вчера, охотник не домой приезжал).