Гносеологические аспекты философских проблем языкознания

§ 1. Категория количества как категория мышления

Мыслительная категория количества как и категория качества есть отражение одного из наиболее общих свойств самого бытия, каковым наряду с качественной является его количественная определенность. Иначе говоря, мыслительная категория количества есть результат отражения количественной определенности бытия. Поэтому

Можно принять следующее определение количественной определенности самого бытия:

Количественная определенность в объективной действительности предстает, с одной стороны, как дискретное, прерывное количество, а с другой стороны, – недискретное, непрерывное количество. Первое из них определяется посредством счета, а второе – посредством измерения. Соответственно этому в мыслительной категории количества выделяются два основных момента – число и величина и, следовательно, содержание этой категории представляет собой единство этих двух моментов. Эта точка зрения в истории философии развивалась уже Аристотелем[361], затем Декартом, Кантом и Гегелем. Нашла она поддержку и в современных работах по философии, посвященных категориям мышления[362].

Число является результатом определения мощности множества как дискретной совокупности объектов того или иного рода. В отличие от этого величина есть результат измерения интенсивности непрерывного количества (например, каких-либо непрерывных признаков), и она наряду с другими средствами также может получить выражение в числе.

В истории математики получили развитие две концепции понятия числа. Одна из них (логическая) исходит из того, что число отражает некоторые реальные свойства самой действительности, и она получила свое завершение в учении Фреге – Рассела, согласно которому число есть свойство, общее для всех классов, между членами которых существует о дно-однозначное соответствие.

Вторая, так называемая порядковая концепция числа, исходит из того, что число как таковое приобретает свое значение лишь постольку, поскольку оно занимает определенное место в конкретной системе.

И количественное, и порядковое число отражают объективные свойства дискретного количества. Данные по истории развития языков позволяют восстановить пути познания этих свойств дискретного количества, результаты которого, в частности, отражаются в образовании в языке соответственно количественных и порядковых числительных. При этом, поскольку порядковые числительные возникают в языке позднее, чем количественные, можно сделать вывод, что установление отношений чисел, места каждого из них в системе в процессе человеческого познания во всяком случае не может предшествовать установлению числа как общего свойства равномощных множеств (см. об этом подробнее гл. V § 12).

Категория количества – одна из наиболее абстрактных категорий мышления современного человека, и ее обусловленность объективной действительностью носит наиболее опосредованный характер. Именно поэтому в самых различных направлениях идеалистической философии она использовалась как пример и доказательство того, что категории мышления являются якобы продуктом чистого разума. Выявляя гносеологический источник идеалистической точки зрения на категории мышления и, в частности, категорию количества, Ф. Энгельс писал:

Критикуя точку зрения Дюринга, объявившего, что основные формы бытия и понятия чистой математики имеют внеопытный, априорный характер, Ф. Энгельс указывал:

Рассматривая вопрос о происхождении таких понятий, как число и фигура, Ф. Энгельс отмечал:

Лингвистические данные по истории образования и развития числительных, категории грамматического числа и других языковых явлений, служащих средством выражения количественных представлений в самых различных языках, этнографические данные по счету так называемых первобытных народов, наконец, данные по детской психологии подтверждают эти положения Ф. Энгельса и позволяют наметить те основные этапы, через которые прошла в своем развитии категория количества как категория абстрактного, обобщенного мышления. Вместе с тем история развития тех языковых явлений, которые являются средством выражения категории количества в языке и прежде всего лексических обозначений количественных понятий и категории грамматического числа, показывает, что решающую роль в их развитии играет развитие мыслительной категории количества, как отражения некоторых основных свойств самой объективной действительности. Анализ исторического развития указанных языковых явлений убедительно свидетельствует также, что языковые значения формируются как отражение объективной действительности в процессе познавательной деятельности человека, в той или иной мере фиксируют ее результаты.

§ 2. Способы выражения категории количества в языке

Категория количества разнообразными грамматическими и лексическими средствами получает свое выражение во всех современных языках. Во всех языках существуют лексические обозначения определенных количеств, т.е. чисел. При этом, если в некоторых языках этот разряд слов ограничивается несколькими или даже одним названием чисел в пределах первого десятка, то в большинстве языков он получил значительное развитие, выделившись в самостоятельную часть речи – числительные. Точно так же во всех языках существуют лексические обозначения неопределенных количеств, в которых, однако, фиксируется степень мощности множеств или различие в величине, когда речь идет о непрерывном количестве. Так, например, в английском языке словами many ‘много’ и few ‘мало’ фиксируется различие в степени мощности множеств, а словами much ‘много’, little ‘мало’ – различие в величине, и они в отличие от первых сочетаются с названиями веществ, а не предметов. Количественные понятия передаются и такими обычно местоименными словами, как русские все, некоторые, всякий, каждый и т.п. Они выражаются также и в системе личных местоимений, где обычно противопоставляются формы единственного и множественного числа, а в некоторых языках – единственного, двойственного и множественного числа. Система притяжательных местоимений в одних языках или посессивные формы существительных в других также связаны с выражением категории количества. Во многих языках существуют специальные словообразовательные средства, с помощью которых выражаются идеи уменьшительности и увеличительности того объекта, название которого дается исходным существительным. Таковы, например, в русском языке суффиксы -ок / -ик / -чик с уменьшительным значением и суффиксы -ин(а), -ищ- с увеличительным значением (ср. домик, домок и домина, домище). В эвенкийском языке эти различия передаются более дифференцированно: посредством суффикса -кан выражается уменьшительность по размеру (олло-кон ‘маленькая рыба’), а посредством суффикса -ткан – уменьшительность по возрасту (оллоткон ‘рыбка’); кроме того, в этом языке суффиксами -мия, -кун выражается увеличительность (дю-мия ‘домище’), а суффиксом -какун выражается значение усиления качеств, присущих данному предмету (аси-какун ‘настоящая женщина’)[367]. Такого рода словообразовательными средствами выражается, следовательно, различие в величине, а не числе.

В большинстве языков существует грамматическая категория числа, которая обычно включает единственное и множественное число, а в некоторых языках наряду с ними также двойственное и даже тройственное число. Основными категориальными ее значениями у существительных является единичность (один предмет) и множественность (больше, чем один предмет), а в тех языках, где есть двойственное и тройственное число – двоичность (два предмета) и троичность (три предмета). Кроме того, или особыми словообразовательными суффиксами, или самим лексическим значением существительного может выражаться собирательное множество (ср. рус. тряпка – тряпье и стадо, толпа и т.п.). В языках, где не выделяется особая грамматическая категория числа, тем не менее, существуют не только лексические, но и особые грамматические средства выражения множественности (см. ниже, гл. V § 13).

В системе глагола количественные представления также получают самое разнообразное выражение. Значения однократности – многократности, мгновенности – длительности и им подобные во многих языках выражаются или видовыми формами глагола, или словообразовательными средствами, указывающими на способ действия (Aktionsart). Личными окончаниями глаголов в одних языках, специальными грамматическими показателями числа в других языках, субъектно-объектными показателями – в-третьих, классными показателями – в-четвертых и некоторыми другими средствами количественные представления также получают свое выражение в глаголе.

Различие в степени интенсивности признака предмета или действия во многих языках выражается особыми формами соответствующих разрядов слов (формами степеней сравнения прилагательных и наречий, как например в русском, формами выражения количественной модификации качественных глаголов, как например в нивхском языке[368] и т.п.). Этими формами, таким образом, фиксируются различия в области не дискретного количества, т.е. в величине.

Данный выше далеко не полный обзор многообразных способов выражения категории количества в языке показывает, что она пронизывает всю систему языка: и его лексику, и его грамматику. Анализ всех этих способов в их историческом развитии и в связи с развитием категории количества как категории мышления может составить предмет ряда специальных исследований. В настоящей работе мы ограничиваем свою задачу анализом генезиса и эволюции числовых лексических обозначений и категории грамматического числа, имея в виду, что данные языковые явления представляют собой основную сферу проявления исторического развития этой категории мышления.

§ 3. Непосредственно-чувственное восприятие дискретного количества (множества)

Существует точка зрения, что становление категории количества начинается с непосредственного чувственного восприятия количества того или иного конкретного множества, так что различие в количественной характеристике тех или иных конкретных множеств фиксируется в чувственно-наглядных образах этих множеств. Такого рода точка зрения развивалась, в частности, Л. Леви-Брюлем, который находил пережитки этого состояния у так называемых первобытных народов.

Аналогичным образом высказывается по этому вопросу Э. Кассирер.

Этот этап в развитии счета, пережиточно наблюдаемый у некоторых «первобытных» народов, по мнению представителей данной точки зрения, находит свое отражение и в языках этих народов.

Эта точка зрения нашла известную поддержку и среди математиков. Так, например, И.Г. Башмакова и А.П. Юшкевич, опираясь на Л. Леви-Брюля, полагают, что на первой стадии развития категории количества

Исследования по зоопсихологии и детской психологии показывают, что непосредственное восприятие количественной стороны конкретных множеств и их различий в количественной характеристике наблюдается как уже у животных, так и у детей в раннем возрасте[373].

Работы последних лет дают основание говорить, что такое непосредственное восприятие количественной стороны тех или иных множеств свойственно не только приматам, но и другим млекопитающим (например, собакам), а также птицам. При этом такого рода факты нередко ошибочно расцениваются, особенно в научно-популярной литературе, как доказательство наличия способности счета у этих животных.

Непосредственное восприятие количества было свойственно также и первобытным предкам современных людей, свойственно оно и современным цивилизованным и нецивилизованным народам. Однако способность непосредственного восприятия количества имеет одно существенное ограничение – такого рода восприятие возможно лишь в тех случаях, когда соответствующие множества состоят не более чем из 7 – 9 предметов. Экспериментальные исследования показали, что такого рода ограничение обусловлено емкостью тех каналов, по которым соответствующие раздражители поступают через органы чувств человека (или животных). В статье Дж.А. Миллера, подводящей итоги соответствующих экспериментальных исследований, констатируется, что емкость этих каналов такова, что человек способен без подсчета правильно определять различие в количестве тех или иных раздражителей, воздействующих на какой-либо из органов чувств, только в том случае, если этих раздражителей будет семь с возможными отклонениями в ту или иную сторону на два, т.е. в пределах 7 ±2[374].

Дж.А. Миллер, в частности, отмечает, что в свете этого факта получает объяснение то обстоятельство, что фонема может иметь не более 10 различительных признаков[375].

То большое место, которое занимает число ‘семь’ в мировоззренческих представлениях, в особенности первобытных людей, также, по-видимому, может быть поставлено в связь с этим ограничением емкости каналов связи, по которым информация поступает через органы чувств. Об особой мировоззренческой роли числа ‘семь’ свидетельствуют многочисленные факты. Это число было сакральным в шумерских мифах: судьбы вселенной решают семь старших богов и богинь, перед подземным царством расположены семь ворот, судьбами умерших в подземном царстве распоряжаются семь судеб, всемирный потоп длится семь дней и т.д. В этнографических исследованиях, в частности Б. Фролова, отмечается, что это число играет большую роль в космогонических представлениях сибирских народов (семь миров, семь морей, семь небес, семь матерей-прародительниц, семь трав-родоначальниц и семь трав, исцеляющих от болезней, семь душ человека, воскрешение через семь дней и т.п.). «Магическая» роль отводится числу ‘семь’ и у других народов (Америки, Африки, Новой Зеландии и др.). Установлено, что в палеолитических орнаментах Сибири их элементы объединяются в группы по 5, 7, 10 и 14 элементов, т.е. в основе этих группировок лежат числа ‘пять’ и ‘семь’.

Итак, непосредственное восприятие количества предметов без операции счета может иметь место у «первобытных» людей только в тех случаях, когда количество предметов, составляющих то или иное конкретное множество, является небольшим. Что же касается больших количеств, то «первобытные» люди не потому замечают отсутствие одной лошади в большом стаде или собаки в большой своре, что они непосредственно ощущают разницу в количестве, а потому, что они хорошо знают каждую лошадь в стаде или собаку в своре[376].

Существенная слабость рассматриваемой точки зрения на характер первоначального этапа развития категории количества состоит также в том, что категория количества является категорией абстрактного, обобщенного мышления и, следовательно, чувственно-наглядный способ отражения количественной характеристики конкретных множеств предметов может рассматриваться лишь как историческая предпосылка ее возникновения, но не как начальный этап в ее развитии. Как справедливо отмечает И.С. Тимофеев,

Несостоятельным оказывается также и то положение сторонников этой точки зрения, что чувственно-наглядные образы тех или иных конкретных множеств якобы выражаются в языках первобытных народов, получая в них соответствующие обозначения. Язык возникает как средство осуществления и существования абстрактного, обобщенного содержания мышления, но не его чувственно-наглядного содержания и необходимой связи между чувственно-наглядными образами и словами не существует[378]. Что же касается фактов существования в «первобытных» и непервобытных языках многих рядов числительных, каждый из которых употребляется при счете лишь определенных предметов, или индивидуализированных названий для отдельных устойчивых совокупностей предметов типа русского дюжина, на которые обычно ссылаются сторонники этой точки зрения, то, как показывает анализ, они получают иное объяснение, чем это полагают Л. Леви-Брюль, Э. Кассирер и др. (см. ниже, гл. V § 8).

§ 4. Этап установления равномощности множества

Начальным этапом становления категории количества как категории абстрактного, обобщенного мышления является такой этап, на котором устанавливалась лишь равночисленность или равномощность конкретных множеств предметов, когда предметы, составляющие эти множества, приводились во взаимно-однозначное соответствие[379]. Этот этап развития категории количества засвидетельствован у «первобытных» народов[380]. Исследователи этих народов отмечают, что многие из них имеют числительные лишь в пределах первого десятка, а некоторые – лишь числительные ‘один’, ‘два’. Поэтому в тех случаях, когда они имеют дело с конкретными множествами, которые состоят из большего количества предметов, чем то, которое находит свое обозначение в числительных, они по существу устанавливают лишь равно-численность этих множеств. Многочисленные факты такого рода собраны в книге Леви-Брюля «Первобытное мышление».

Здесь речь идет о своего рода памятной книжке, об особом методе, позволяющем в случае надобности получить данную сумму.

Следует только отметить, что в этом, как и других аналогичных случаях, которые приводятся в книге Леви-Брюля, счет в собственном смысле этого слова не происходит[382], а имеет место лишь установление равномощности множеств, в силу чего словесное обозначение какого-либо члена конкретного множества и не имеет определенного числового значения.

Интересные свидетельства такого же рода, касающиеся коренного населения Австралии, приводятся в книге Уильяма Бакли.

Операции установления равночисленности или равномощности конкретных множеств наблюдаются также у детей младшего дошкольного возраста. Так, когда им предлагается по готовому образцу числовой фигуры «сделать такую же» (или «так же») без указания на количество предметов, которые образуют эту фигуру, ее воспроизведение

Именно этим объясняется тот факт, что для детей этого возраста

Установление равночисленности двух множеств, образуемых качественно отличными друг от друга предметами, предполагает способность абстрагироваться от качественных различий предметов, составляющих эти множества. Вместе с тем на этом этапе еще не производилось установление количества, числа предметов тех множеств, которые приводились во взаимно-однозначное соответствие.

§ 5. Этап выделения множества-эквивалента (множества-эталона) и возникновение понятий об определенных количествах (числах). Закономерности образования числовых обозначений

Выбор того или иного множества конкретных предметов в качестве эталона, или эквивалента, по отношению к которому устанавливалась равночисленность других конкретных множеств, представлял собой следующий этап в становлении категории количества. В качестве такого эквивалента, или эталона, первоначально использовались более чем одно конкретное множество. Так, в этой функции использовались пальцы рук и ног и другие части человеческого тела, камешки, палочки и т.п.

Э. Кассирер отмечает, что

Действительно, человеческое тело и особенно пальцы рук и ног как эталон, в отношении которого устанавливалась равномощность других конкретных множеств, занимает совершенно особое место, среди других множеств, используемых как эталоны. Каждая из частей человеческого тела, будучи качественно отличной от других и имея свое индивидуальное словесное обозначение, могла выступать как конечный член множества-эталона, если подсчет количества предметов, составляющих данное конкретное множество, заканчивался указанием на соответствующую часть человеческого тела. Очевидно, что в отличие от частей человеческого тела члены таких множеств, как палочки или камешки, не обладают этими свойствами.

Выделение эталонов, по отношению к которым устанавливалась равночисленность всех других множеств, привело к возникновению понятий об определенных количествах, т.е. чисел, так как

В качестве названий возникающих понятий о тех или иных определенных количествах при этом использовались:

1. Названия множеств-эталонов (эквивалентов). Как уже неоднократно отмечалось[388], числительное ‘пять’ происходит от слов со значением ‘рука’, и это положение справедливо для большинства языков. Так, например, в нивхском языке собственно количественное обозначение *т′о ‘пять’ сопоставляется со словами то-т ‘рука’, ты-мк ‘кисть руки’, то-нк ‘локоть’ и другими словами, производными от того же корня[389]. В эскимосском языке числительное талъимат ‘пять’ образовано от слова талъик ‘рука’[390]. Аналогичным образом в чукотском языке числительное мытлынэн ‘пять’ сопоставляется со словом мынгытлынэн ‘рука’[391] и т.п. В некоторых языках числительное ‘десять’ букв. означает ‘две руки’ (ср. чукотское мынгыткэн ‘десять’, мынгыт ‘руки’)[392]. В ряде языков от слов со значением ‘человек’, ‘самец’, ‘мужчина’ происходит числительное ‘двадцать’. Так, в чукотском языке кликкин ‘двадцать’ сопоставляется со словом клик ‘мужчина’, ‘самец’[393]; в эскимосском языке числительное югинак′ ‘двадцать’ букв. означает ‘весь человек’ (юк ‘человек’ + суф. -ина(к′) со значением ‘весь’, ‘целиком’, ‘полностью’)[394]. Ф. Ковач, в отличие от ранее предложенной этимологии венгерского húsz ‘двадцать’ (‘два’ + ‘десять’), этимологизирует это числительное как ‘человек’, ‘мужчина’[395]. На ту большую роль, которую играла рука при счете и образовании числовых обозначений, указывает и тот факт, что в некоторых языках слово ‘считать’ этимологически связано с обозначением пальца. Так, например, в чукотском языке слово рылг-ык ‘считать’ имеет общий корень со словом рылг-ылгын ‘палец’[396]. В нивхском языке слова й-ур-у-д′ и й-ур-у-т′у-д′ ‘считать’ имеют общую корневую морфему со словом й-ур-д′ ‘идти следом за ч.-л. или к.-л.’, ‘следовать по ч.-л.’ (й- – местоименный префикс – показатель объекта действия, -у – суффикс, при помощи которого образуются прямо-переходные глаголы, -т′у – суффикс со значением многократности действия). Эти сопоставления говорят о том, что операция счета вначале происходила путем соотнесения членов исчисляемого множества с членами множества-эталона, каковым были пальцы рук и ног. Характерно, что та же корневая морфема -ур входит в состав названия единиц в числительных, бóльших ‘десяти’ (например: мхоqз н′аqр-yp-к ‘одиннадцать’ в XXVI системе)[397].

Роль, которую играет рука при счете, отмечается почти всеми исследователями «первобытных» народов. В частности, интересное свидетельство приводится H.Н. Миклухо-Маклаем:

2. Названия соответствующих членов множеств-эквивалентов, если оно состояло из неоднородных объектов и каждый из них имел свое индивидуальное обозначение, или описательные выражения, которые указывали на какие-либо члены множества-эквивалента. Так, например, в амурском диалекте нивхского языка числительное ‘девять’ букв. означает ‘один находящийся’, а в восточно-сахалинском диалекте ‘один – пять’, что при ручном счете соответственно понималось ‘один (палец) не загнут’, ‘один (палец) остался’ и ‘один (палец) до пяти на другой руке’[399]. В эскимосском языке числительное ‘четыре’ букв. означает ‘скатывающийся (по отношению к среднему пальцу руки)’[400].

3. Слово или словосочетание, указывавшее на то движение при счете, которое совершалось при достижении соответствующего члена данного множества – эквивалента, или которым заканчивался подсчет. Так, в эскимосском языке числительное ‘шесть’ букв. означает ‘переход имеющий’ (т.е. при счете на пальцах рук переход к счету на пальцах второй руки), ‘семь’ букв. означает ‘второй имеющий переход’, ‘восемь’ этимологизируется как ‘третьим другую сторону имеющий’, ‘девять’ – ‘как четвертым другую сторону имеющий’ и, наконец, ‘десять’ букв. означает ‘верх’, ‘верхний’, поскольку при окончании счета на пальцах рук считающий поднимал кисти рук вверх, ладонью правой руки покрывал поднятые вверх пальцы левой руки[401]. В языке индейцев Шуар ‘пять’ букв. означает ‘кончил руку’, а ‘десять’ – ‘закончил две руки’.

4. То или иное сочетание уже возникших количественных обозначений. Этот способ получил весьма широкое применение в самых различных языках. При таких сочетаниях количественных обозначений выражалась или операция сложения, или вычитания, или, наконец, операция умножения соответствующих чисел. При этом сама эта операция чаще всего не получала какого-либо языкового обозначения. Приведем примеры на образование числовых обозначений (в основном в пределах первого десятка) путем каждой из этих операций.

1) В языке индейцев Шуар числовое обозначение ‘три’ букв. означает ‘два – один’; в чукотском языке числительные ‘шесть’ ‘семь’, ‘восемь’, ‘девять’ соответственно означают ‘один – пять’, ‘два – пять’, ‘три – пять’ и ‘четыре – пять’[402]; в кетских языках числительные ‘восемь’ и ‘девять’ имеют по два варианта и соответственно означают ‘пять – три’ (или ‘два – без – десять’) и ‘пять – четыре’ (или ‘один – без – десять’)[403] и т.д.

2) В финно-угорских языках числительные ‘восемь’ и ‘девять’ соответственно этимологизируются как ‘два – десять’ и ‘один – десять’[404]; в селькупском языке один из вариантов числительного ‘восемь’ букв. означает ‘двойки не имеющий десяток’[405], в латинском языке числительные duodeviginti ‘восемнадцать’ и undeviginti ‘девятнадцать’ этимологизируются как ‘два из (от) двадцати’ и ‘один из (от) двадцати’ и т.д.

3) Числительное ‘восемь’ этимологизируется как ‘два – четыре’, т.е. ‘два раза по четыре’ в нивхском[406] (мины < *ми ‘два’, *ны ‘четыре’) и в самодийских языках[407].

Принцип умножения широко используется при образовании числительных, кратных ‘десяти’ и ‘ста’.

Числительные некратные ‘десяти’ обычно образуются путем сочетания названий соответствующего количества десятков и соответствующего количества единиц. Так, в нивхском языке в XXVI системе числительное мхоqр н′аqрурк ‘одиннадцать’ букв. означает ‘десять один следующий’, числительное мхоqр мэqрурк ‘двенадцать’ – ‘десять два следующих’ и т.д. до ‘девятнадцати’ включительно[408]. В эскимосском языке числительное к′улям атпасик′ сипнык′лъюку ‘одиннадцать’ букв. означает ‘десять один с лишком’, к′улям малг′ук сипнык′лъюкык ‘двенадцать’ – ‘десять два с лишком’ и т.д. до ‘девятнадцати’ включительно[409]. Аналогичным образом в чукотском языке мынгыткэн ыннэн парол ‘одиннадцать’ букв. означает ‘десять – один лишний’, мынгыткэн нирэк парол – ‘двенадцать’ – ‘десять – два лишних’ и т.п.[410]

По схеме ‘десять’ + ‘один’ и т.д., в которой сложение ‘десяти’ и соответствующего количества единиц выражается тем или иным языковым способом, образованы также числительные в ряде финно-угорских языков (марийском и мордовском), в адыгейском, грузинском, старояпонском, в таких индоевропейских языках, как русский, латышский и т.д.[411] Название ‘десяти’ в подобного рода числительных второго десятка дается лишь факультативно, например, в том же нивхском языке, а также в эвенском[412]. Оно может опускаться в числительных от ‘одиннадцати’ до ‘четырнадцати’ и в чукотском языке[413]. В некоторых языках в настоящее время название ‘десять’ в такого рода числительных вообще не дается, например в ненецком, литовском и др. Во многих языках операция сложения ‘десяти’ и соответствующего количества единиц не выражается каким-либо языковым способом, и их названия сочетаются простым соположением. Таковы, например, числительные второго десятка в китайском, вьетнамском, тюркских, некоторых финно-угорских (коми и удмуртский), в семитских и других языках[414].

При образовании числительных между ‘десятью’ и ‘двадцатью’ может использоваться и иной принцип – принцип отрицания последующего числительного. Так, в том же чукотском языке один из вариантов числительного ‘четырнадцать’ (акылгынкавкыльэн) букв. означает ‘не пятнадцатый’, а числительного ‘девятнадцать’ (экликкэвкыльин) – ‘не двадцатый’[415].

Большое количество случаев производности числительных первого десятка от других числительных этого же разряда зафиксировано в группе родственных индейских языков атапасков. По данным В.Д. Хаймса, в некоторых языках этой группы числительное ‘шесть’ включает числительное ‘один’ или ‘три’; числительное ‘семь’ – числительное ‘два’ или ‘три’, или ‘четыре’; числительное ‘восемь’ включает или числительное ‘три’, или ‘два’, или числительное ‘четыре’; числительное ‘девять’ включает числительное ‘один’ или ‘четыре’; числительное ‘шесть’ включается в состав числительного ‘семь’ и/или числительного ‘восемь’[416]. Интересно также отметить, что в некоторых из этих языков числительное ‘пятнадцать’, как и в чукотском языке, не является производным от каких-либо других числовых обозначений.

Этимологии числительных в самых различных языках показывают, что многие из них восходят к словам со значением ‘много’. Так, например, в нивхском языке таким образом этимологизируются собственно количественные обозначения в составе числительных ‘два’, ‘шесть’, ‘десять’, ‘сто’[417]. В кетском языке аналогичную этимологию имеет числительное ‘семь’[418]. Очевидно, что слова, к которым восходят такого рода числительные, первоначально представляли собой названия каких-то конкретных множеств-эквивалентов.

По-видимому, общей закономерностью является то, что числительные, обозначающие большие числа, обычно восходят к словам, являющимся названиями вещей, которые встречаются в большом количестве или представляют собой большую массу. Так, слав. тьма обозначает ‘10.000’, санскр. samudra ‘океан’ – 10.000.000.000, salilа ‘морской поток’ – 100.000.000.000; в древнеегипетском числительное ‘миллион’ обозначалось иероглифом для головастика, числительное ‘тысяча’ обозначалось иероглифом для лотоса[419], нивх. н′эмqа ‘тысяча’, по-видимому, сопоставляется со словом н′эмχ ‘комар’ и т.п.[420]

Исследователи самых различных языков отмечают морфологическую неоднородность количественных числительных. Так, например, В.Я. Брим пишет:

Морфологическая разнородность количественных числительных объясняется отсутствием единой линии в происхождении числовых обозначений, разнообразием множеств-эталонов и их наименований, от которых происходят различные числовые обозначения.

§ 6. О некоторых закономерностях образования понятия и числового обозначения ‘один’

Особый интерес представляет собой происхождение числового обозначения ‘один’. По крайней мере для некоторых языков обнаруживается связь этого обозначения с местоимениями. Так, в нивхском языке собственно количественное обозначение *н′и в составе числительных ‘один’ всех 26 систем сопоставляется с личным местоимением н′и ‘я’[422].

К.Е. Майтинская, исходя из типологических соображений, высказала предположение,

В нивхском языке, действительно, есть указательная частица -н′и, которая присоединяется к глаголу в форме на -д′, когда обращается внимание собеседника на какое-либо действие (например, йамайа, пыиму пыид′-н′и ‘Смотри, самолет летит’), а также входит в состав некоторых местоименных наречий с указательным значением (например, то-н′и ‘вот этот’, hо-н′-н′и ‘вот этот’, ‘вон тот’)[424]. Таким образом, вполне возможно, что личное местоимение н′и ‘я’, собственно количественное обозначение *н′и ‘один’ имеют общее происхождение с указательной частицей -н′и. Однако если говорить о последовательности их возникновения, то, по-видимому, собственно количественное обозначение *н′и ‘один’ непосредственно восходит к личному местоимению н′и ‘я’, а не к указательной частице -н′и. Следует также заметить, что значение последней, будучи ориентированным на выражение пространственного отношения того или иного объекта или явления к говорящему, хотя и является весьма абстрактным, оно вместе с тем не может по самой сути своей быть неопределенным (абстрактность ≠ неопределенности).

Числительные ‘один’ ряда индоевропейских языков (лат. ūnus, др.-ирл. ōen, гот. ains, прус. ainan, лит. vienas, латыш. viens и др.) возводятся к архетипу *oinos / einos, который имел местоименное происхождение с возможным первоначальным значением ‘сам’, ‘один’[425]. Каждый из компонентов этого архетипа в отдельности *oi- / ei- и *-no- также происходит от местоимений с указательным значением[426].

Аналогичное происхождение имеют числительные ‘один’ в индоиранских языках. В их составе выделяется тот же компонент *ei- / *oi-, а также компоненты *-ṷo- и *-qo-. Первый из этих компонентов А. Мейе рассматривает как корень местоимения со значением указания на отдаленный от говорящего объект[427].

Числительные ‘один’ ряда других индоевропейских языков, возводимые к архетипу *sem- (*sm-, *som-), по своему происхождению связываются с местоимением в значении ‘сам’[428].

Связь числительных ‘один’ с указательными местоимениями в финно-угорских языках отмечалась рядом авторов. Так, о связи венгерского ëgy ‘один’ с местоименным указательным корнем i- / ë- писали Д. Пайжу и К.Е. Майтинская[429]. Д. Лако установил, что хантыйское числительное it ‘один’ первоначально имело значение ‘этот вот’[430]. Наконец, в специальной работе Э. Эрнитса предпринята попытка доказать, что числительные ‘один’ всех финно-угорских языков восходят к местоименному корню с указательным значением[431].

В качинском языке числительное langai ‘один’ состоит из двух компонентов lа и ngai[432], причем этот последний полностью совпадает с местоимением ngai ‘я’, а первый компонент, по-видимому, отождествляется со словом lа, указывающим на мужской пол, и с некоторыми существительными употребляется в значении ‘один’ самостоятельно. Иная семантическая линия развития прослеживается при этимологическом анализе числительного атасик′ ‘один’ в эскимосском языке. Г.А. Меновщиков выделяет в этом числительном основу ата- значением ‘отец’, ‘глава (какого-либо коллектива, общества, семьи)’ и суффикс с орудийным значением -си(к′)[433].

Этимологический анализ числительных ‘один’ в самых различных языках показывает, таким образом, что понятие ‘один’ формировалось в неразрывной связи и на основе процесса выделения человека из окружающей его действительности, осознания им своего собственного ‘я’ как нечто обособленного и противопоставляемого всем остальным предметам внешнего мира и остальным членам той человеческой общности, к которой он принадлежал.

Аналогичное положение высказывает В.И. Ленин:

Факт этимологической разноплановости числительные в самых различных языках и перебои в семантической линии развития числовых обозначений (например, в нивхском языке ‘пять’ связано с понятием о руке, ‘шесть’ с названием какого-то множества предметов, ‘девять’ опять связано с рукой и т.д.), подтверждая положение о том, что в качестве множеств-эквивалентов использовались не только человеческое тело и его части, но и другие конкретные множества, вместе с тем говорит о том, что и после возникновения тех или иных количественных понятий рука продолжала использоваться при счете. Только в силу этого в дальнейшем при образовании понятий о бóльших количествах могли использоваться слова, связанные с ручным счетом[436].

§ 7. Возможность образования параллельных обозначений одного и того же числа и сравнительно-исторические исследования

Рассматриваемый этап развития категории количества нашел свое отражение в фактах возникновения нескольких параллельных обозначений для отдельных чисел, а также в возникновении в пределах грамматической категории числа различных значений собирательного типа, учитывающих качественные особенности их составляющих объектов.

То или иное определенное количество могло получить больше, чем одно название, так как в качестве множеств-эквивалентов могли выступать несколько одинаковых в количественном отношении совокупностей предметов. Так, например, в нивхском языке понятие ‘пять’ связано с *хон ‘много’ и т′о ‘рука’, а понятие ‘два’, выражаясь собственно количественным обозначением *ми, связано также со словом тонрт,′ ‘двойняшки’[437]. В орокском языке в значении ‘один’ употребляется числительное гēда, гūда, но вместе с тем в нем есть и обще-тунгусо-маньчжурское умуке, употребляемое в значении ‘только один’[438]. В чукотском языке понятие ‘один’, выражаясь числительным ыннен, связано также с первым компонентом числительного конъачгынкэн ‘девять’, букв. ‘один рядом’ (отодвинут) и повторительного числительного кун-эче ‘один раз’[439]. В китайском языке понятие ‘два’ выражается двумя числительными: лян и эр, в качинском языке – числительными lăhkwang и ni[440]. В языке чжуан понятие ‘один’ выражается числительными ĭt ³ и dew ¹, понятие ‘два’ – числительными soŋ ¹ и ŋej ⁶, понятие ‘пять’ – числительными ha ³ и ŋu ⁴, понятие ‘шесть’ – числительными γŏk ³ и lŏk³[441].

Несколько обозначений одного и того же количества возникали также и потому, что при формировании соответствующего количественного понятия в качестве исходной точки отсчета нередко использовались несколько уже существующих числовых обозначений. Так, в чукотском языке число 9 обозначается числительными ныръамытлынэн букв. ‘четыре + пять’ и амынгыткавкыльэн букв.: ‘не десятый’; число 14 обозначается числительными мынгыткэн нырак парол букв.: ‘десять четыре лишних’ и акылгынкавкыльэн букв.: ‘не пятнадцатый’; число 19 обозначается числительными кылгынкэн нырак парол букв.: ‘пятнадцать четыре лишних’ и экликкэвкыльин букв.: ‘не двадцатый’[442].

В чаплинском диалекте эскимосского языка число 15 обозначается как словом акимигак′, так и сочетанием слов к′улям талъимат сипнык′лъюку букв.: ‘десять пять слишком’; в языке гренландских эскимосов число 20 обозначается двояким способом: arfersaneq taḽimat букв.: ‘процесс перехода пяти’ (что указывало на переход счета с одной ноги на другую и его окончание) и inuk navdlugu букв.: ‘человек целиком’[443]. В ненецком языке числительные второго десятка имеют три варианта и, например, варианты числительного ‘одиннадцать’ букв. означают ‘один вне десятка’, ‘другого (или второго) десятка (его) один’ и ‘от десятка излишествующая (или чрезмерная) единица’[444].

Таким образом, возникновение параллельных обозначений одного и того же количества представляет собой весьма распространенное явление. Эта закономерность образования числовых обозначений не принимается во внимание при сравнительно-исторических исследованиях. Так, например, из факта отсутствия общего индоевропейского архетипа числительного ‘один’ при общности архетипов числительных 2 – 10 делается вывод,

При этом не учитывается, что понятие ‘один’ в индоевропейском праязыке могло связываться с несколькими названиями, и закрепиться в дальнейшем за разными названиями в различных индоевропейских языках. В этом отношении индоевропейские языки не представляют исключения. Так, например, общий архетип числительного ‘один’ отсутствует в самодийских языках – в этой группе языков особое по своему происхождению числительное ‘один’ имеет селькупский язык[446]. Отсутствие общих числовых обозначений в пределах той или иной группировки языков рассматривается как одно из свидетельств того, что языки этой группировки не являются родственными (этот аргумент, например, используется противниками точки зрения о родстве алтайских языков), или как доказательство того, что соответствующие числовые обозначения начали возникать после распада языковой общности (это, например, утверждается в отношении самодийских и финно-угорских языков).

При учете рассмотренной выше закономерности образования числовых обозначений в эти выводы также могут быть внесены определенные коррективы.

Что же касается самого утверждения о более позднем возникновении понятия ‘один’ и его языкового обозначения по сравнению с понятиями о больших количествах и их обозначениях, то оно едва ли может быть признано справедливым.

Прежде всего следует сказать, что выделение, обособление какого-либо объекта из той или иной их совокупности является условием познавательной деятельности человеческого мышления вообще, обеспечивающим саму возможность сравнения одного объекта с другим по его качественной характеристике. Как пишет в этой связи А.Ф. Лосев,

Такое выделение, обособление одного объекта из той или иной их совокупности имеет место уже на ступени чувственного познания – как известно, уже на этой ступени происходит так называемое опредмечивание ощущений, что проявляется в такой особенности восприятия, как его целостность (см. выше, гл. I, § 1).

Далее, выделение единичного объекта из какого-либо конкретного множества является также необходимой предпосылкой установления взаимно-однозначного соответствия каких-либо двух множеств предметов на первом этапе развития категории количества и образования понятий о количествах, бóльших чем ‘один’, на дальнейшем этапе ее развития.

§ 8. Этап «предметного» количества. Конкретный счет и конкретные количественные числительные

Можно предположить, что этап установления равночисленности в истории возникновения счета должен был привести к возникновению многих рядов или систем последовательно возрастающих числительных, каждый из которых использовался при счете в соответствии с качественными особенностями исчисляемых предметов.

Такого рода предположение как будто подтверждается тем, что во многих языках (в ряде индейских языков, языков Океании и в одном из палеоазиатских языков – нивхском (гиляцком) действительно существует несколько систем числительных, каждая из которых употребляется при счете лишь предметов определенного рода. По мнению многих ученых, числительные этого типа возникли на том этапе развития счета, когда понятие количества еще не выделялось, а существовали лишь понятия о количествах тех или иных конкретных предметов.

Ссылаясь в этой связи на язык острова Фиджи, в котором существуют специальные слова для обозначения 2, 10, 100 и 1000 кокосовых орехов или 10 лодок, 10 рыб и т.п., на язык северо-американских индейцев цимшиан, где есть специальные числительные для счета длинных, мелких и др. предметов, Э. Кассирер далее утверждает, что

Леви-Брюль, используя такого рода факты для подтверждения своей теории об особом, дологическом мышлении «первобытных» народов, утверждает следующее:

Особенностями мышления объясняет такого рода факты также и Б.М. Кедров:

Эта точка зрения разделяется также некоторыми математиками. Так, Р. Курант и Т. Роббинс пишут в этой связи следующее:

Представляется, однако, что тот этап в развитии категории количества, когда лишь устанавливалась равночисленность тех или иных конкретных множеств, не мог привести к возникновению многих рядов последовательно возрастающих числовых обозначений, каждый из которых (рядов) использовался бы при счете лишь определенных предметов. В самом деле, выбор множества-эквивалента с учетом специфики предметов множества, равночисленность которого устанавливалась, мог привести к возникновению последовательно возрастающих числовых обозначений только в том случае, если каждый из членов множества-эквивалента был строго индивидуализирован по своим качествам и, следовательно, названию.

Но, во-первых, практически это могло иметь место только в отношении единичных множеств-эквивалентов (части человеческого тела, но не камешки, палочки и т.п.).

Во-вторых, при этом получилось бы, что тождественные по своим качествам члены множества, равночисленность которого устанавливалась, соотносились бы с различными по своим качествам членами множества-эквивалента. А это противоречит самой идее учета качественной специфики членов равномощного множества, так как сама операция установления равночисленности возможна лишь при отвлечении от качественных особенностей членов обоих множеств.

Тот факт, что конкретный счет и конкретные числительные, указывающие не только на количество, но и на вид исчисляемых предметов, существуют лишь в некоторых языках первобытных народов (из всех палеоазиатских языков только в нивхском, но не в эскимосском, или чукотском, или кетском, или юкагирском; из многочисленных индейских языков лишь в языке цимшиан, дене и нек. др. и т.п.), также не может получить объяснения с той точки зрения, которая развивалась в этой связи Э. Кассирером и другими авторами. Ниже будет показано также, что все соответствующие конкретные числительные различных рядов, или систем, т.е. все числительные со значением ‘один’ или все числительные со значением ‘два’ и т.п. включают в свой состав общий компонент, который и передает понятие о соответствующем количестве, т.е. понятие об ‘одном’, ‘двух’ и т.п. и, следовательно, надо искать другие причины возникновения конкретных числительных, чем те, которые называют сторонники этой точки зрения.

Выделение эталонов, или эквивалентов, по отношению к которым устанавливалась равночисленность остальных конкретных множеств, знаменовало собой возникновение понятий об определенных количествах, что могло иметь место только при условии возникновения способности отвлечься от качественных особенностей предметов, составляющих то или иное множество, и выделить их количественную характеристику. Вместе с тем на этом этапе развития категории количества понятия об определенных количествах еще не мыслились в отрыве от понятий о конкретных предметах, составляющих это количество и, следовательно, еще не существовало абстрактного счета, т.е. такого счета, при котором числовые обозначения не сопровождались бы названиями предметов счета. Так, например, один из исследователей корякского языка С.Н. Стебницкий отмечает, что, хотя в этом языке и существуют только такие числительные, которые употребляются при счете предметов любого рода,

П.Я. Скорик пишет, что в 20-х годах при обучении чукчей арифметике ему пришлось столкнуться с большими трудностями, так как

Следовательно, существовал такой этап в развитии категории количества, когда уже возникшие числовые обозначения употреблялись только в сочетании с названиями тех или иных конкретных предметов счета, т.е. счет был «предметным».

Наличие во многих языках числительных, которые включают в свой состав не только собственно количественные обозначения, но и компоненты, возводимые к названиям предметов счета, а также суффиксов-классификаторов или слов-классификаторов, или счетных слов обусловлены этим этапом развития категории количества.

Как уже отмечалось выше, такого типа числительные есть в некоторых индейских языках (цимшиан, дене и др.), языках Океании и в нивхском. В нивхском языке (амурском диалекте) нами зафиксировано 26 систем различных числительных[456], каждая из которых до недавнего времени употреблялась лишь при счете предметов определенного рода (см. табл.).

Анализ числительных различных систем до ‘пяти’ включительно показывает, однако, что все они состоят из двух компонентов: первый из них общий для соответствующих числительных всех систем, а второй, будучи общим у всех числительных до ‘пяти’ данной системы, специфичен для каждой системы, и соответствующие числительные различных систем отличаются друг от друга прежде всего своими вторыми компонентами. Вторые компоненты числительных всех систем (показатели систем) являются (или восходят) названиями предметов счета и сами по себе не передают количественных значений[457]. Количественные значения выражаются лишь первыми компонентами числительных различных систем и лишь они, следовательно, представляют собой собственно количественные обозначения.

Некоторые отличия, наблюдаемые между собственно количественными обозначениями соответствующих числительных, получаемые в результате простого отбрасывания показателей систем, не являются изначальными, будучи результатом последующих фонетических процессов (выпадения гласных и их ассимиляции по действовавшей некогда в нивхском языке гармонии гласных).

Первоначальный фонетический облик собственно количественных обозначений до ‘пяти’ сохраняется, например, в числительных I и II систем: их показатели -м и -рш соответственно восходят к му ‘лодка’ и т′у ‘нарта’ (т′ ~ рш после гласного первого компонента), огласовка которых не могла изменить огласовку первых компонентов этих числительных (ср. IV систему, где показатель системы ма переводит гласный и собственно количественного обозначения *ми ‘два’ в э – мэма). Таким образом, собственно количественными обозначениями до ‘пяти’ являются: *н′и ‘один’, *ми ‘два’, *т′э ‘три’, *ны ‘четыре’, *т′о ‘пять’. Значения ‘шесть’, ‘семь’, ‘восемь’, ‘девять’, ‘десять’ во всех системах числительных связаны соответственно с нах (аγи в V системе), намк (амги в V), минр (мины в V), н′ын′бэн / н′ын′бин, мхо. Во многих системах числительные ‘шесть’, ‘семь’, ‘восемь’, ‘девять’, ‘десять’ включают в свой состав показатели систем.

Существенно при этом, что собственно количественные обозначения до ‘пяти’ перестали употребляться как отдельные слова или по крайней мере выделяться в их значении сознанием говорящих из состава соответствующих числительных ‘один’, ‘два’ и т.д. относительно недавно: они входят в состав числительных, кратных ‘ста’, обозначая в них соответствующее количество сотен, а также выделяются из состава так называемых повторительных числительных (н′-ршак ‘однажды’, мэ-ршк ‘дважды’, т′-ршак ‘трижды’, н-ршык ‘четырежды’, т′о-ршак ‘пять раз’); кроме того, собственно количественное обозначение *н′и ‘один’ входит в состав дробного числительного н′лами ‘одна вторая’, букв. ‘одна половина’ (н′ < *н′и ‘один’; лами ‘половина’).

Таким образом, есть основания утверждать, что нивхский язык уже пережил этап, когда все предметы считались при помощи одних и тех же числительных, каковыми были собственно количественные обозначения, и что, следовательно, современный конкретный счет, т.е. счет при помощи отличающихся друг от друга соответственно характеру предметов счета числительных, представляет собой позднейшее явление.

История образования современных конкретных числительных в нивхском языке представляется следующим образом.

Выступая в прошлом при словах, обозначавших различные предметы счета, числительные, в тот период имевшие форму собственно количественных обозначений, образовывали с ними синтаксические сочетания определение + определяемое. При этом, как и в словосочетаниях количественных числительных с существительными в современном нивхском языке, синтаксическая связь собственно количественных обозначений (числительных) с названиями предметов счета выражалась путем примыкания: собственно количественные обозначения (числительные), выступавшие в функции определения, не получали никаких морфологических показателей выражения их зависимости от определяемого, выраженного существительным, и эта зависимость выражалась лишь порядком слов.

По правилу нивхского синтаксиса определение предшествует определяемому. Числительные, имеющие в своем составе собственно количественные обозначения и показатели систем, также построены соответственно модели синтаксических сочетаний определение + определяемое: собственно количественные обозначения, как определения в прошлом, во всех числительных стоят на первом месте, показатели систем, как бывшие определяемые, – на втором.

Слова, с которыми сочетались собственно количественные обозначения, называли предметы, занимающие большое место в жизни нивхов, т.е. такие предметы, необходимость в счете которых возникала наиболее часто.

Так как собственно количественные обозначения (числительные) в этот период еще не могли употребляться без названия предмета счета, они образовывали с ними устойчивые словосочетания, которые затем превращались в сложные слова.

Этот процесс до сих пор еще не закончился. Так, например, если первые пять числительных для счета лодок следует рассматривать как этимологически сложные слова, хотя в генезисе они представляли собой синтаксические сочетания собственно количественных обозначений со словом му ‘лодка’, то при счете от ‘шести’ до ‘десяти’ слово му ‘лодка’ сочетается с собственно количественными обозначениями уже в качестве определяемого имени. При счете до ‘пяти’ предмет счета, т.е. ‘лодка’, может быть назван еще раз, хотя указание на него уже содержится в соответствующих числительных, например: му н′им (букв.: ‘лодка одна лодка’), му мим (букв.: ‘лодка две лодки’) и т.д.; при счете же от ‘шести’ до ‘десяти’ слово му ‘лодка’ может называться то после соответствующего собственно количественного обозначения, то перед ним, хотя правилом здесь является первое.

В этом отношении аналогичную картину представляют собой и числительные некоторых других систем (II, III, IV, V, VI, VIII, XVI и XIX).

Хотя собственно количественные обозначения после ‘пяти’ существуют в нивхском языке как самостоятельные слова и в ряде систем сочетаются с соответствующими показателями систем как самостоятельными словами, в других системах числительных они образуют с соответствующими показателями сложные слова, поскольку эти показатели не употребляются как самостоятельные слова. Таковы числительные VII, IX, X, XIV, XVII, XX и XXI систем.

В процессе перехода синтаксических сочетаний собственно количественных обозначений с знаменательными словами – названиями предметов счета в сложные слова, который имел место при образовании числительных различных систем, происходили фонетические изменения соответствующих компонентов. Так, в большинстве случаев имело место выпадение гласных одного из компонентов, иначе говоря, происходил процесс стяжения образовавшегося таким образом сложного слова обычно до одного слога[458].

При переходе синтаксических сочетаний собственно количественных обозначений со знаменательными словами, обозначавшими предметы счета, в лексические образования происходили также и иные усечения последних[459].

Как уже отмечалось, собственно количественные обозначения после ‘пяти’ и в настоящее время не во всех системах числительных получают те показатели систем, которые мы находим в составе числительных соответствующих систем до ‘пяти’. Так, например, все числительные для счета людей, начиная с ‘шести’, не включают показателя этой системы[460]. Такая резкая грань между числительными до ‘пяти’ включительно и числительными после ‘пяти’ некоторых систем, по-видимому, говорит о том, что длительное время счет не шел дальше ‘пяти’[461]. Что число ‘пять’ некогда было предельным, об этом, в частности, свидетельствует также и то, что собственно количественное обозначение ‘шесть’ восходит к слову со значением ‘много’[462]. По-видимому, за длительный период существования счета только до ‘пяти’ синтаксические сочетания собственно количественных обозначений с некоторыми знаменательными словами настолько успели лексикализоваться, что знаменательные слова, усеченные в их составе до показателей систем, перестали выделяться из их состава сознанием говорящих и поэтому после того, как возник счет после ‘пяти’, уже не могли присоединяться к собственно количественным обозначениям. Так, по-видимому, обстояло дело с числительными XVIII, XXII, XXIII, XXIV, XXVI систем. Так как различные системы числительных возникали неодновременно и некоторые из них возникли уже в тот период, когда счет велся после ‘пяти’, то при образовании числительных этих систем названия предметов счета сочетались уже и с собственно количественными обозначениями после ‘пяти’. Этим, видимо, и объясняется то, что в отличие от таких систем, как для счета людей, показатели некоторых систем сочетаются и с числительными большего порядка (например, в IV, V и др. системах).

Кроме того, здесь, очевидно, играл роль и характер показателя системы, и прежде всего то, сохранялось ли в языке соответствующее ему знаменательное слово. Образование, по крайней мере, числительных некоторых систем относится к весьма раннему периоду развития нивхского языка и нивхского народа, о чем свидетельствуют этимологии показателей этих систем. Так, например, показатель XXIII системы -к сопоставляется со словом к′ы ‘топор’, которое имеет общий корень с глаголами хы-вд′ ‘рубить’, хы-зд′ ‘копать’, хы-мзд′ ‘закопать’. Эти сопоставления позволяют сделать вывод, что показатель -к этой системы восходит к названию каменного орудия, которым рубили, копали и т.п. По-видимому, столь же раннее происхождение имеют XXIV и XXV системы, показатели которых н, н′ и р / рш отождествляются с словообразовательными суффиксами, при помощи которых образовано значительное количество существительных – названий людей и животных, а также некоторые местоимения (вон ‘житель деревни’ (от во ‘деревня’); qан ‘собака’, ср. qаχ ‘передовая собака на бегах’; ар ‘самец’; ир ‘мать’; эр ‘отец’; мэр / мир ‘мы’ и др.)[463].

Вокруг некоторых систем числительных в нивхском языке происходит группировка имен существительных, обозначающих предметы счета, которые имеют какой-либо общий признак[464].

Деление в нивхском языке имен существительных на классы имеет многочисленные аналогии в ряде других языков (почти во всех языках Дагестана, в языках банту и др.).

Однако если в этих языках деление имен существительных на классы является существенной чертой их грамматического строя, и система классных показателей используется для выражения отношений различных членов предложения, то в нивхском языке деление имен существительных на классы не получает какого-либо грамматического использования.

Генетически деление имен существительных на классы в нивхском языке обусловлено историей сложения современных числительных.

Как уже указывалось, собственно количественные обозначения, сочетаясь с названиями предметов счета, постепенно образовывали с ними такие лексические единицы, которые передавали не только понятия количества, но были связаны также и с выражением различных предметных значений.

Числительные до ‘пяти’ ряда систем до настоящего времени в полной мере сохраняют предметные значения, указывая на соответствующее количество какого-либо одного вида предметов. Таковы, например, числительные II системы для счета нарт, III – для счета связок юколы, IV – для счета ручных четвертей, V – для счета ручных саженей, VI – для счета связок корма для собак и других систем до ‘пяти’ включительно. Показатели тех систем числительных, вокруг которых имена существительные группируются в классы, восходят, как это обнаруживают их этимологии, к словам, которые имели достаточно широкие значения и впоследствии послужили основой для образования целого ряда других слов с конкретным значением.

В силу этого с возникающими числительными различных систем получили возможность сочетаться слова с такими более конкретными значениями, которые оказывались производными или близкими к значениям, передаваемым словами, исходными для вторых компонентов этих числительных.

Так, в зависимости от сочетаемости с числительными той или иной системы стали образовываться различные группировки имен существительных.

Различные системы числительных возникли не потому, что в нивхском языке существовало деление имен существительных на классы, наоборот, это деление было обусловлено тем, что в нивхском языке по внутренним законам его развития начали складываться системы различающихся друг от друга числительных. Этот вывод, в частности, подтверждается фактом существования в нивхском языке XVIII системы, числительные которой до ‘пяти’ включительно вообще не сочетаются с существительными, а также фактом существования таких систем числительных, которые используются при счете предметов только одного рода (II, III, IV, V, VI, VII, VIII и др.).

Специфические черты семантики нивхских количественных числительных обусловливают некоторые их грамматические особенности.

Так как все числительные до ‘пяти’ включительно, будучи в генезисе сложными словами, связаны с выражением не только количественных, но и предметных значений, названия предметов счета, сочетающиеся с ними, по существу выступают при них как определения и соответственно этому занимают препозиционное положение (например: му н′им букв.: ‘лодка одна (лодка)’, т′у н′ирш букв.: ‘нарта одна (нарта)’ и т.п.). В отличие от этого, числительные после ‘пяти’ чаще всего выступают при сочетании с существительными в позиции определения, т.е. занимают препозиционное положение, что также получает свое объяснение в истории образования числительных. Как уже отмечалось выше, числительные многих систем после ‘пяти’ не включают в свой состав соответствующих показателей и, следовательно, не связаны с выражением предметных значений. Числительное после ‘пяти’ тех систем, которые, включая соответствующие показатели, тем не менее выступают в позиции определения, по-видимому, возникли в тот период, когда предметные значения показателей этих систем были в значительной степени ослаблены.

К нивхским числительным типологически близки числительные в языке цимшиан[465], где также существуют различные системы числительных для счета предметов различного рода (плоских, круглых, длинных предметов, лодок, людей, а также мер). Наряду с этим в языке цимшиан есть числительные «для простого счета», а числительные остальных систем, как отмечал уже Ф. Боас, образованы из основ и суффиксов – показателей систем[466].

Леви-Брюль приводит следующие числительные со значением ‘три’ из другого индейского языка – дене: тха ‘три вещи’, тхане ‘три лица’, тхат ‘три раза’, тхатоэн ‘в трех местах’, тхаух ‘тремя способами’, тхайлтох ‘три предмета вместе’, тхоэлтох ‘три лица вместе’, тхахултох ‘три раза вместе’[467]. Все они включают общий корень тха, который и означает ‘три’.

Как отмечает К.К. Уленбек, по своему характеру к нивхским числительным близки также числительные в языке северо-американских индейцев вашо (washo) и в некоторых аустронезийских языках чаморро (chamorro) и др.[468]

Типологически сходная картина наблюдается также в некоторых индейских языках Мексики. Так, по сведениям К. Келлер[469], многочисленные классификаторы (classifiers) (автором выделено 78 классификаторов) присоединяются к основам с количественными значениями в индейском языке чонтал (chontal), а по данным У. Оли[470], то же самое имеет место в родственном этому первому индейском языке чол (chol). Характерно при этом, что в языке чол один из классификаторов (-p′ehl) является неспециализированным, т.е. числительные, включающие его в свой состав, употребляются при счете самых разнообразных предметов (ср. нивхский язык, где числительные XXVI системы с показателем -qр / -кр также употребляются при счете предметов разнообразной формы, и язык цимшиан, в котором также есть система числительных, которая используется при счете всех предметов, за исключением плоских, круглых и длинных предметов, людей, лодок, мер и связок шкур, для счета которых есть особые системы числительных).

По данным П. Гамбруха, в языке науру (Маршальские острова) существует около 25 различных систем числительных, каждая из которых употребляется лишь при счете предметов определенного рода (живых существ; растений и цветов; лодок, посуды для питья; листьев и перьев; цепей и шнурков; длинных больших предметов; частей предметов, поделенных вдоль; частей предметов, поделенных поперек; частей предметов, поломанных по всякому; связок кокосов и бананов; ночей и дней; куч каких-либо предметов и т.п.). Все соответствующие числительные 25 систем имеют общие корни, отличаясь друг от друга своими вторыми компонентами, которые П. Гамбрух называет суффиксами-классификаторами[471].

В одном из тунгусо-маньчжурских языков – эвенкийском – наряду с количественными числительными, употребляющимися при счете самых разнообразных объектов, выделяются также производные от них «собирательные» числительные для счета дней (с суф. -лла), хозяйств (с суф. -ну (-нну)), направлений (с суф. -муса), предметов (с суф. -рагда), людей (с суф. -ни), животных (с суф. -нгна), возраста (с суф. -чи), возраста важенок (последние образуются от основ порядковых числительных при помощи суф. -вдяни)[472].

Аналогичное явление отмечается в эвенском языке. Здесь от количественных числительных также образованы особые «собирательные» числительные для счета:

1) копытных животных,

2) юрт и хозяйств,

3) копыльев нарт, названий игральных карт, числа очков в игре и др.[473]

Следы дифференциации числительных, производных от одного и того же корня с количественным значением, в зависимости от вида исчисляемых предметов обнаруживаются также и в некоторых других языках. Так, в кетском языке при счете одушевленных предметов употребляется числительное кок ‘один’, а при счете неодушевленных предметов – числительное кус ‘один’[474]. При счете большего количества предметов употребляются уже одинаковые числительные.

Высказано предположение, что в финно-угорском праязыке в зависимости от характера предметов счета имела место дифференциация числительных ‘один’ и ‘два’. На основании сравнительно-исторического исследования числительного ‘один’ в современных финно-угорских языках сделана попытка реконструировать числительные ‘один’ в финно-угорском праязыке – ими будут:

1) *γ-j,

2) *γ-k,

3) *γ-n[475].

В китайском языке (байхуа) существуют собственно числовые обозначения (числительные), которые употребляются при счете всех предметов, а также при абстрактном счете. Однако во всех случаях, когда указывается на количество каких-либо конкретных предметов, между числительными и существительными вставляются так называемые счетные слова, или суффиксы-классификаторы (их в китайском языке более 40), которые указывают на вид исчисляемых предметов[476]. Таким образом, в отличие от рассмотренных выше случаев в китайском языке собственно количественные обозначения существуют и как самостоятельные слова (числительные); иначе говоря, хотя в китайском языке, как и в указанных выше языках, собственно количественные обозначения всегда должны были сопровождаться названиями предметов счета, это не привело к тому, что они слились с последними и перестали выделяться в качестве самостоятельных слов, как это произошло, например, в нивхском языке. То же самое, по-видимому, следует сказать о японском и дунганском языках, в которых числительные при сочетании с существительными, как и в китайском языке, сопровождаются счетными словами. В языке чжуан существует несколько десятков слов-классификаторов, с которыми существительные, обозначающие «невещества», сочетаются всякий раз, когда посредством числительных называется количество соответствующих предметов. При этом, как в китайском языке, числительные в языке чжуан могут употребляться при абстрактном счете, т.е. вне сочетаний с существительными и словами-классификаторами[477].

Счетные слова, или слова-классификаторы, существуют также и в индонезийских языках в таких, как индонезийский, минангкобау, макассарский и сумбавский. В ряде других индонезийских языков (мальгашский, тагальский и др.) это явление в настоящее время уже не наблюдается[478].

Из числа представителей других языковых семей в этой связи следует также упомянуть о персидском языке, в котором насчитывается несколько десятков счетных слов[479].

Совершенно особое место в этом отношении занимают некоторые семитские языки как, например, арабский литературный язык, в котором количественные числительные имеют две формы – мужскую и женскую[480].

В тех языках, в которых при счете всех предметов употреблялись одни и те же числительные, они также вначале указывали не только на количественный признак, но имели и предметное значение. Этот факт отмечается, например, в отношении общеславянского и древнерусского языков. Так, Л.П. Якубинский пишет следующее:

Такого рода слова, выражающие количественные признаки, сохраняя свое предметное значение, имели в древнерусском языке ту же грамматическую природу, что и существительные. Л.П. Якубинский отмечает:

Интересно, что в некоторых языках, как например, дравидийских, числительные (до ‘пяти’) до сих пор сохранили категорию рода[483].

В языках «первобытных» и непервобытных народов есть также индивидуализированные названия устойчивых в количественном отношении совокупностей предметов. Таковы, например,

· нивхские ар ‘связка юколы обычно из 25 парных юколин’[484], хуви ‘связка корма для собак обычно из 50 одинарных юколин (hapq)’, *фат ‘веревка саженной длины, к которой обычно привязывалось 50 – 60 крючков (к′иты)’ и нек. др.;

· немецкие Mandel ‘копна из 15 – 16 снопов’, Stiege ‘20 штук’ (ср. англ. score), Schock ‘60 штук’, (первоначально копна из 60 снопов), Wall ‘80 штук’ (преимущественно в рыботорговле; восходит к готск. walus ‘палка’, т.е. по числу рыб, носимых на одной жерди) и др.[485];

· русские пара, дюжина (ср. англ. dozen в том же значении) и аналогичные по своему значению слова во многих других языках[486].

Такого типа количественные обозначения, как и рассматриваемые выше числительные, также употребляются при счете только предметов определенного рода. Однако в отличие от последних они не образуют последовательного числового ряда и обусловлены в своем возникновении иными причинами.

Следует прежде всего отметить, что, по-видимому, достаточно определенное количественное значение они получают только в тех языках, где уже существуют числительные, как обозначения соответствующих количеств. Очевидно, что определенное числовое значение таких названий возникло на основе уже существующих числовых обозначений в связи с тем, что в торговле, обмене, производстве и т.п. фигурировали устойчивые в количественном отношении совокупности предметов. На это обстоятельство указывает уже Тэйлор:

Получив такое вполне определенное количественное значение, некоторые из таких индивидуализированных названий совокупностей предметов могли впоследствии даже вытеснить основное числовое обозначение. Такова, например, история возникновения в русском языке числительного сорок, вытеснившего первоначальное четыредесяти. Как отмечает Л.А. Булаховский,

Близкую точку зрения высказывал по этому поводу и Л.П. Якубинский:

Аналогичным образом в селькупском языке название для ‘десяти’ в числительных, кратных ‘10’, возводится к слову со значением ‘связка’, поскольку связка из 10 шкурок являлась меновой единицей в торговых сношениях[490].

В тех же языках, где еще нет соответствующих числовых обозначений, такие индивидуализированные названия совокупностей предметов не могут иметь определенного числового значения и, по-видимому, в процессе торговли, обмена и т.п. устанавливалась лишь равномощность ими обозначаемых совокупностей предметов с множествами-эквивалентами.

§ 9. Формирование понятия абстрактного количества и дальнейшее развитие количественных числительных

Возникновение в языке числительных, употребляющихся при абстрактном счете, переход от различных типов собирательной множественности к абстрактной дистрибутивной множественности в пределах грамматической категории числа (см. ниже), свидетельствуют о следующем этапе в развитии категории количества. На этом этапе средством установления равночисленности, или равномощности, становится уже число как таковое, и, следовательно, категория количества как бы освобождается от влияния категории качества и достигает высшей степени абстрактности[491].

В тех языках, где было образовано несколько систем числительных, первоначально употреблявшихся при счете только предметов определенного рода, это находит свое проявление в том, что одна из систем числительных начинает вытеснять остальные системы и употребляться как при счете таких предметов, для которых в этой функции ранее использовались особые системы числительных, так и при абстрактном счете. Так, например, в нивхском языке эту роль в настоящее время приняла на себя XXVI система числительных; нивхи среднего и младшего поколений из 26 систем числительных употребляют лишь некоторые (XXVI, XVIII, XIX, XXIV, XXV)[492].

Возможность использования числительных XXVI системы при счете таких предметов, которые ранее считались при помощи особых числительных, создалась пототому, что показатель этой системы восходит к слову, обозначавшему понятие об объекте вообще, а не о каком-либо конкретном объекте, что и раньше числительные данной системы использовались при счете таких предметов, которые не имеют между собой никакого сходства. Числительные указанной системы характеризуются единой морфологической структурой, все они, кроме числительных, кратных 100 и 1000 и числительных 6, 7, 8, 9, включают в свой состав показатель системы -qр / -кр, что также способствует процессу вытеснения остальных систем. В настоящее время XXVI система числительных используется также при абстрактном математическом счете и, очевидно, что при нивхско-русском двуязычии основной массы нивхов под влиянием норм русского языка все остальные системы числительных в нивхском будут вытеснены XXVI системой.

Изменяются и синтаксические нормы сочетания числительных с существительными. Числительные до ‘пяти’ в сочетаниях с существительными все чаще, особенно в речи младшего поколения, начинают выступать в препозиции, т.е. в функции определения.

Аналогичный процесс наблюдается в китайском языке. Многочисленные суффиксы-классификаторы начинают вытесняться в нем суффиксом-классификатором гэ, который связан с выражением предметности вообще. В связи с этим сокращается также и количество классов имен существительных, которые поглощаются нейтральным классом[493].

В других языках, где вследствие различия в источниках происхождения числовых обозначений им была свойственна различная грамматическая природа, этот этап развития категории количества вызывает выравнивание их грамматических свойств и приводит к тому, что они теряют признаки тех частей речи, из которых перешли в данный разряд слов. В частности, В.В. Виноградов отмечает, что благодаря освобождению от влияния категории предметности и вследствие влияния математического мышления числительные (по крайней мере с четырех) ряда западноевропейских языков (латинского, греческого, французского, немецкого и английского) в настоящее время уже «лишены морфологического разнообразия», в то время как в русском языке, где прослеживаются аналогичные тенденции, они еще не достигли этой ступени развития[494].

В русском, как и в других славянских языках, числовые обозначения в процессе их выделения в особую часть речи претерпели существенные изменения в своей грамматической характеристике. Так, во всех славянских языках этот разряд слов утратил свойственную ему ранее категорию грамматического числа, и она пережиточно сохранилась лишь у отдельных слов (ср. числовую корреляцию в род. падеже ста – сот)[495].

Таким образом, отмечается общая для всех языков тенденция к выделению количественных числительных как

Эта тенденция осуществляется в различных языках в разной степени, что определяется как степенью развития категории количества у носителей соответствующих языков, так и внутренними законами их развития. Приведенные выше данные показывают, вместе с тем, что закономерности образования числовых обозначений и количественных числительных в самых различных языках получают свое объяснение прежде всего в связи с выявленными выше закономерностями и этапами развития категории количества как категории абстрактного, обобщенного мышления[498].

§ 10. О системах счета (счисления) в связи с развитием числовых обозначений (количественных числительных)

Говоря о системах счета (счисления) тех или иных народов, обычно имеют в виду принцип образования числовых обозначений (количественных числительных) соответствующего языка, а именно при этом исходят из того, какие из них являются непроизводными (узловыми) от каких-либо других числовых обозначений (количественных числительных) и, наоборот, какие входят в состав производных числовых обозначений (количественных числительных). Так, например, поскольку в большинстве индоевропейских языков, числительные кратные ‘десяти’ образуются путем сочетания названий соответствующего количества единиц и ‘десяти’, говорят, что в этих языках выражается десятиричная система счисления (счета); в то же время, поскольку, например, во французском языке под влиянием кельтского субстрата некоторые числительные (quatre-vingts) ‘восемьдесят’, букв.: ‘четыре-двадцать’) образованы путем сочетания названий соответствующего количества единиц и ‘двадцати’, являющегося непроизводным, говорят, что во французском языке отчасти выражается и двадцатеричная система счета. Во многих языках имеется несколько таких числовых обозначений, которые, будучи сами непроизводными, входят в состав других числовых обозначений. Выше уже приводились многочисленные иллюстрации такого рода явлений в самых различных языках. В чукотском языке числительные от ‘шести’ до ‘девяти’ образованы из числительного ‘пять’ и числительных, обозначающих соответствующее количество единиц. Этот ряд числительных построен, следовательно, на принципе пятеричной системы счета. Но ‘десять’ в этом языке уже не производно от числительного ‘пять’, и названия чисел кратных ‘десяти’ в пределах ‘ста’ в большинстве случаев являются производными от числительного ‘десять’. Итак, в основе здесь лежит уже десятеричный принцип счисления, исключая, однако, числительное ‘двадцать’, которое является непроизводным от ‘десять’. Отступления от десятеричного принципа счисления наблюдаются в чукотском языке также и в пределах второго десятка, так как, во-первых, непроизводным является числительное ‘пятнадцать’, а, во-вторых, один из вариантов числительного ‘четырнадцать’ букв. означает ‘не пятнадцатый’, числительного же ‘девятнадцать’ – ‘не двадцатый’. С участием непроизводного от числительного ‘десять’ числительного кликкин ‘двадцать’ в чукотском языке образуются также числительные третьего десятка (ср., например, кликкин ыннэн парол ‘двадцать один’, букв.: ‘двадцать один лишний’ и т.д.), числительное ‘тридцать’ (кликкин мынгыткэн парол, букв.: ‘двадцать десять лишних’) и все последующие, так что числительное кликкликкин ‘четыреста’, до недавнего времени бывшее предельным, букв. означает ‘двадцать двадцать’. При образовании этого ряда используется также и числительное кылгынкэн ‘пятнадцать’ (например: кликкин кылгынкэн ыннэн парол ‘тридцать шесть’, букв.: ‘двадцать пятнадцать один лишний’)[499].

В нивхском языке в пределах первого десятка непроизводными от других числительных являются только ‘один’, ‘два’, ‘три’, ‘четыре’, ‘пять’, ‘шесть’. Числительные же ‘семь’, ‘восемь’, ‘девять’, ‘десять’ уже образованы с участием названных выше числительных[500]. Следовательно, применительно к числительным первого десятка нивхского языка вообще трудно говорить о каком-либо едином принципе счисления. В то же время при образовании нивхских числительных, начиная от ‘одиннадцати’ и выше, последовательно выдерживается десятеричный принцип счисления, который не нарушается тем, что такие числа, кратные ‘десяти’, но более высокого порядка, как ‘сто’ и ‘тысяча’ обозначаются числительными, не являющимися производными соответственно от ‘десяти’ и ‘ста’.

В одном из дагестанских языков – лезгинском – числительные в пределах второго десятка до ‘девятнадцати’ включительно образуются на основе десятеричного принципа счисления. Однако числительные ‘шестьдесят’ и ‘восемьдесят’ образованы в этом языке от числительного ‘двадцать’, являющегося непроизводным от числительного ‘десять’, и букв. означают соответственно ‘три – двадцать’ и ‘четыре – двадцать’[501]. Здесь, таким образом, в основе лежит двадцатеричный принцип счета[502].

По крайней мере для большинства языков с достаточно развитой системой числовых обозначений (количественных числительных) будет справедливым утверждение о том, что в основу их числовых обозначений (количественных числительных) не положен какой-либо один принцип счисления – будь то пятеричный, восьмеричный[503], десятеричный, двенадцатеричный[504], двадцатеричный или, наконец, шестидесятеричный.

Общим правилом здесь, по-видимому, будет другое, а именно: при образовании языковых обозначений членов последовательно возрастающего числового ряда не соблюдается какой-либо единый принцип счисления и различные отрезки этого числового ряда построены на различных принципах счисления. Это обстоятельство говорит о том, что установление места того или иного числа в числовом ряду, т.е. в его соотношении с другими числами (порядкового числа), представляет собой итог длительного и сложного исторического развития категории количества. Поэтому не наблюдается прямой зависимости между количеством узловых (непроизводных) числительных и системой счета, которая развивалась у данного народа[505]. Иначе решается вопрос о системах счета, если отвлечься от этимологических значений количественных обозначений, а исходить лишь из того, как соотносятся сами обозначаемые числа. Оказывается, что у многих народов такой числовой ряд строится на одном основании. Так, например, нивхская система счета сама по себе последовательно десятеричная. Более того, в структуре нивхских числительных выдерживается позиционный принцип – значение каждого компонента производного числительного зависит от того места, которое он занимает среди других компонентов последнего. Это проявляется в том, что сначала даются названия единиц высшего, а затем низшего разряда (например, мхоqр н′аqрурк ‘одиннадцать’ букв. означает ‘десять один следующий’, мхоqр мэqрурк ‘двенадцать’ – ‘десять два следующие’ и т.п.). В отличие от этого, например, в русском языке этот принцип нарушается при образовании числительных второго десятка. Так, русское одиннадцать букв. означало ‘один на десяти’, двенадцать – ‘два на десяти’ и т.д. Следует отметить, что в праславянском языке порядок следования компонентов производных числительных типа ‘двадцать два’ или ‘сто двадцать’ не был устойчивым и в различных славянских языках лишь с течением времени закрепился тот или иной порядок их следования – позиционный или непозиционный[506].

Из сказанного следует, что, решая вопрос о характере системы счета у того или иного народа на современном этапе его развития, было бы неправильно исходить из этимологических значений числовых обозначений, а не из строения того числового ряда, который он использует при счете.

§ 11. Ступени развития счета

Выделение единичного объекта как качественно определенного и отграниченного благодаря этому от других объектов является условием не только самой операции установления равночисленности как первого этапа выработки понятий об определенных количествах, т.е. числах, но и таких операций мышления, как анализ, синтез и обобщение[507]. Как уже отмечалось, дискретность, разделенность действительности на отдельные так или иначе отграниченные друг от друга объекты, фиксируется уже на этапе ее чувственного познания в такой особенности восприятия, как его целостность. Поэтому формирование понятия ‘один’ не может не предшествовать возникновению понятий о следующих членах числового ряда, т.е. понятий о ‘двух’, ‘трех’ и т.п. При этом, однако, возникает вопрос о том, противопоставлялось ли уже возникшее понятие ‘один’ понятию о столь же определенном количестве, т.е. понятию ‘два’ или вначале оно соотносилось с понятием о неопределенном количестве, т.е. с понятием ‘много’. Первой точки зрения придерживался, в частности, Л.П. Якубинский:

Л.П. Якубинский прав в том отношении, что современное понятие множественности есть результат длительного исторического развития, и, что, следовательно, не оно противопоставлялось некогда возникшему числовому понятию ‘один’. Однако есть достаточно оснований для предположения, что возникшее числовое понятие ‘один’ первоначально соотносилось не с понятием ‘два’, а с понятием о множестве, которое первоначально мыслилось как ‘не-один’ ≈ ‘больше чем один’.

Ф. Энгельс писал,

Диалектическая связь этих понятий подчеркивается и в специальных исследованиях, посвященных категории количества[510]. Существуют достаточно убедительные языковые данные, которые также позволяют утверждать, что понятие ‘один’ возникло вместе с понятием ‘не-один’ (≈ ‘много’). Так, по данным Л. Конанта, ботокудам было известно только числительное ‘один’, а затем они говорили ‘много’[511]. В ряде языков числительное ‘два’ этимологизируется как ‘много’. Особый интерес в этом отношении представляет этимология нивхского собственно количественного обозначения *ми ‘два’. Оно сопоставляется с личными местоимениями 1-го лица не только двойственного числа, но и инклюзивных форм множественного числа. Форма личного местоимения 1-го лица двойственного числа восточно-сахалинского местоимения мэн ‘мы (двое)’ состоит из корня *мэ и суффикса *-н / -н, что подтверждается следующими сопоставлениями: н′и ‘я’ и н′ын ‘мы (без вас)’ (ам. д.)[512]; н′и ‘я’ и н′ин ‘мы (без вас)’ (в.-с. д.); чи ‘ты’, чын ‘вы’ (ам. д.); чи ‘ты’, чин ‘вы’ (в.-с. д.), иф ‘он’, ивн ‘они’. Из этих сопоставлений следует, что личные местоимения множественного числа образованы от соответствующих личных местоимений единственного числа при помощи суффикса -н / -н. ‘Мы’ не есть ‘много я’, а группа лиц, в которую включается и говорящий, а ‘вы’ не есть ‘много ты’, а группа лиц, в которую включается и собеседник. Поэтому суффикс -н / -н составе этих местоимений является показателем репрезентативного типа множества, которое получает обозначение по одному из его представителей. Таким образом, суффикс -н / -н в составе рассматриваемого личного местоимения двойственного числа не имеет значения двойственности, и оно связано с корнем мэ. Аналогичным образом форма этого местоимения в амурском диалекте нивхского языка мэгэ / мэги ‘мы (двое)’ расчленяется на два компонента – корень мэ и -гэ / -ги, причем последний отождествляется с суффиксом -кэ ~ γэ ~ -гэ ~ -хэ / -ки ~ -γи ~ -ги – хи (ам. д.), -кин ~ -γин ~ -гин ~ хин (в.-с. д. и с.-с. д.) – показателем связи однородных членов предложения, а также совместного участия в действии (ср. также имн, имγи (ам. д.) ‘они’, где во второй форме мы находим тот же суффикс).

Этот суффикс в составе мэгэ / мэги начинается со звонкого смычного, что говорит о том, что исторически ему предшествовал сонант[513]. В восточно-сахалинском диалекте это местоимение имеет форму мэн. По-видимому, личное местоимение 1-го лица двойственного числа амурского диалекта мэгэ / мэги было образовано путем присоединения соединительного суффикса к этой последней форме, т.е. к мэн, которая таким образом, была общей для этих двух диалектов нивхского языка.

Северо-сахалинская форма мэмак ‘мы (двое)’ также состоит из двух компонентов: корня мэ и компонента мак, который, по-видимому, сопоставляется со словообразовательным суффиксом некоторых производных существительных (ты-мк ‘кисть руки’, ту-мк ‘орудие для выкапывания корней’ (з.-с. г.), ср. тот ‘рука’, тонк ‘локоть’ и другие производные от корня то).

Анализ различных форм личного местоимения 1-го лица двойственного числа показывает, таким образом, что они образованы от корня мэ. При этом вторые компоненты этих форм не несут значения двойственности, из чего следует, что оно связано с корнем мэ. Итак, корень мэ различных форм личного местоимения 1-го лица двойственного числа отождествляется с собственно количественным обозначением *ми ‘2’.

Двойственное число в его противопоставлении единственному и множественному могло возникнуть только при условии существования понятия числа ‘2’. Поэтому *ми ‘2’ не может рассматриваться как результат развития значения, которое связано с корнем ми / мэ личного местоимения 1-го лица двойственного числа, наоборот, личное местоимение 1-го лица двойственного числа в его первоначально общей для двух нивхских диалектов форме мэн было образовано при помощи суффикса -н от *ми ‘2’.

С *ми ‘2’ сопоставляется также личное местоимение 1-го лица множественного числа мирн / мэрн (в.-с. д.), мэр (ам. д.) ‘мы (с вами)’.

Восточно-сахалинские формы этого местоимения оканчиваются на уже выделенный выше суффикс -н / -н, который исторически имела и амурская форма этого местоимения. Компонент -р этих местоимений, по-видимому, восходит к слову, передававшему понятие о живом существе вообще как человеке, так и животном (ср. эр ‘отец’, ‘дядя’, ир ‘мать’; ар ‘самец’; числительные мор ‘два’, т′ор ‘три’, нур ‘четыре’ для счета животных, а также числительные ныр ‘четыре’, т′ор ‘пять’ для счета людей; некоторые названия живых существ, как, например, т′ат′эр ‘чайка-мартын’)[514]. Таким образом, значение множественности в составе инклюзивного местоимения 1-го лица множественного числа связано с тем же корнем ми / мэ.

По-видимому, с корнем ми / мэ сопоставляется также суффикс с собирательным значением -м, выделяемый из собирательных числительных мэн-м ‘вдвоем’, т′аqр-м ‘втроем’ и т.д., образованных от соответствующих количественных числительных XXIV системы мэн ‘два’, т′аqр ‘три’ и т.д., и некоторых других слов с собирательным значением (сык, сык-м ‘все’; q′аз-м ‘ловушка на лисиц и волков в виде развилки’, ср. q′ас ‘столб’; тун′, тун′-м ‘палец’, ‘пальцы’; п′уд-м ‘мошка’, кыл-м ‘малина’, т′ут-м ‘грязь’ и др.)[515].

Из сопоставления корня *ми ‘два’ и того же корня в составе различных форм личного местоимения 1-го лица двойственного числа и инклюзитивных форм личного местоимения 1-го лица множественного числа, а также суффикса -м с собирательным значением, следует, что его первоначальным значением является значение множественности. Следовательно, существовал такой этап в развитии счета у нивхов, когда сформировались только два количественных понятия: *н′и ‘1’ (от н′и ‘я’) и *ми ‘не-один’ ≈ ‘много’. При дальнейшем развитии счета слово, обозначавшее понятие ‘не один’ ≈ ‘много’, т.е. ми / мэ, было использовано для наименования вновь возникшего числового понятия, т.е. понятия ‘2’. Такой путь возникновения числовых обозначений из слов со значением ‘много’, как уже отмечалось (см. гл. V § 5), весьма обычен. При этом на том этапе, когда корень ми / мэ имел значение ‘много’, от него были образованы различные формы инклюзивного личного местоимения 1-го лица множественного числа; в дальнейшем от того же корня, получившего значение ‘2’, были образованы различные формы личного местоимения 1-го лица двойственного числа.

Аналогичный путь развития прошла в древнегреческом языке форма двойственного числа существительных. Как отмечает И.М. Тронский, в древнегреческом языке эта форма первоначально употреблялась, когда речь шла о небольшом количестве, и в этом своем значении противопоставлялась другой форме множественного числа, которая использовалась, когда речь шла о большом количестве[516].

Как отмечает Г.М. Василевич, сохранившийся в верхоленских говорах эвенкийского языка суффикс двойственного числа -тi получил значение двойственности из

В истории развития некоторых языков отмечаются и явления как будто противоположного характера. Так, например, форма именительно-винительного двойственного числа существительных на -а древнерусского языка в современном русском языке получила значение именительного падежа множественного числа сначала существительных со значением парности, а затем и названий непарных предметов (ср. рукав-а, берег-а и т.п., но и город-a и т.п.)[518]. Аналогичные процессы имели место и в других индоевропейских языках[519]. Однако такого рода явления не могут быть истолкованы в том смысле, что значение множественности развивается из значения двойственности и это последнее по времени своего возникновения предшествует первому. В указанных выше случаях мы имеем дело с переосмыслением отдельных форм двойственного числа, поскольку последнее, существовавшее в этих языках наряду со множественным числом, постепенно исчезает и в них остается только единственное и множественное число (исключение в этом отношении из славянских языков представляют лишь лужицкие и словинский). К тому же некоторые формы двойственного числа в этих языках приобретают значение и единственного. Так, например, в том же русском языке родительный падеж единственного числа существительных, сочетающихся с числительными три и четыре, есть результат переосмысления именительно-винительного падежа двойственного числа на -а (ср. два стол-а, три стол-а, четыре стол-а)[520].

Начальный этап развития счета, когда при наличии понятия ‘один’ и ему противопоставляемого ‘не-один’ (≈ ‘много’) возникает также понятие ‘два’, во многих языках находит свое проявление в том, что числовые обозначения выше ‘двух’ образуются путем комбинации числовых обозначений ‘один’ и ‘два’. Вместе с возникновением числового обозначения ‘два’ возникает и счет как таковой. И.А. Бодуэн де Куртенэ по этому поводу писал следующее:

По свидетельству некоторых исследователей «первобытных» народов число ‘два’ было предельным у ряда из них. Так, например, Е. Феттвайз сообщает, что только до ‘двух’ считали семангпигмеи (Semangpygmäen) Малаккского полуострова и индейцы племени конибос (Conibos) в Южной Америке. Интересно, что по данным того же автора сакаи Малаккского полуострова, считающие до ‘трех’, соответствующее числовое обозначение употребляют также и в значении ‘много’[522].

Если переход от количественных понятий ‘один’ – ‘не-один’ к количественным понятиям ‘один’ – ‘два’ – ‘много’, по-видимому, является общей закономерностью в развитии количественных понятий, то при дальнейшем развитии счета у различных народов в качестве предельных могли выступать различные числа[523], в частности, потому, что у них использовались различные множества-эталоны. По-видимому, у многих народов на одном из этапов развития счета предельным было число ‘пять’, о чем, например, может свидетельствовать, что:

1) числовое обозначение ‘шесть’ этимологизируется как ‘много’;

2) числовые обозначения до ‘пяти’ обнаруживают некоторые специфические черты по сравнению с таковыми же после ‘пяти’.

Так, например, в нивхском языке:

1) если собственно количественное обозначение *т′о ‘пять’ по своему происхождению связано с названием ‘рука’, то собственно количественное обозначение *на ‘шесть’ этимологизируется как ‘много’;

2) если количественные числительные до ‘пяти’ включают в свой состав показатели систем, то в отличие от этого их включают лишь некоторые количественные числительные после ‘пяти’, чем объясняется и различие синтаксической позиции тех и других числительных (см. выше, гл. V § 8).

В кетском языке предикативные формы числительных до ‘пяти’, с одной стороны, и после ‘пяти’, с другой стороны, образуются различными способами[524].

В качестве предельных на том или ином этапе развития счета у разных народов выступали и другие числа первого десятка, однако такие этапы также не были общими для всех них. Так, например, по сведениям К. Келлер, в языке индейцев чонтал есть числительные только до ‘шести’ включительно[525], в кетском языке числительное ‘семь’ употребляется также в значении ‘много’[526] и, следовательно, у кетов число ‘шесть’ также было когда-то предельным и т.д. В дравидийских языках со словами, обозначавшими тот или иной вид множества объектов, обнаруживают этимологическую связь несколько числительных первого десятка[527], что позволяет выделить соответствующее количество ступеней развития счета у носителей этих языков. Таким образом, этимологический анализ числительных различных языков и некоторые другие языковые данные дают возможность в той или иной степени восстановить этапы развития счета у каждого из носителей соответствующего языка.

§ 12. Порядковое число и порядковые числительные

Количественное число отражает свойство, общее равномощным множествам. В языке оно выражается прежде всего количественными числительными. В отличие от этого порядковое число, фиксирующее отношения неравномощных множеств, выражается в языке порядковыми числительными. Хотя

познанию отношений между неравномощными множествами, установлению места того или иного множества в ряду других множеств, исторически, по-видимому, предшествует выявление количественного числа как свойства равномощных множеств. В истории развития соответствующих языковых явлений это находит свое проявление в том, что, во-первых, в ряде языков, имеющих в той или иной степени развитую систему количественных числительных, совсем нет порядковых числительных; во-вторых, порядковые числительные в тех языках, где они есть, образуются от количественных числительных.

Так, например, нет порядковых числительных в нивхском языке (его амурском диалекте), если не считать порядковых числительных нуγи ‘первый’, ‘передовой’ и п′ор ‘первый’, которые не соотносятся с количественным числительным ‘один’. Для указания на то место, которое занимает тот или иной предмет в ряду других предметов, в этом диалекте используются сложные описательные выражения. Так, чтобы указать на первый дом в верхнем (по течению реки) конце деревни, употребляется выражение к′эqр ых п′и дыф, на второй дом – к′эqр ых п′и дыф т′ый эршq п′и дыф (букв.: ‘в верхнем конце деревни находящийся дом, еще (за ним) находящийся дом’). Существуют также некоторые индивидуализированные названия тех или иных объектов по месту, занимаемому ими постоянно в том или ином их объединении. Так, например, первая собака в упряжке называется нуγис ‘передовой’, ‘вожак’, вторая – латрат, третья – латрат эршq п′ид′ (букв.: ‘находящаяся за латратом’).

В отличие от амурского диалекта в восточно-сахалинском диалекте указание на порядковое место того или иного объекта передается словами, образованными от количественных числительных путем прибавления суффикса изъявительного наклонения глагола -д и соединительного гласного и[529]. При этом, однако, эти производные слова, как правило, употребляются в заместительной функции, т.е. вместо имени существительного, и крайне редко выступают в функции определения.

По существу описательным способом выражаются порядковые понятия в дагестанских языках. Как отмечает Л.И. Жирков, в таких дагестанских языках, как лезгинский, табасаранский и других, они обозначаются путем сочетания количественных числительных с причастной формой глагола со значением ‘сказанный’, ‘названный’, ‘называемый’, так что такого рода сочетания буквально означают ‘один называемый’, ‘два называемый’ и т.п.[530] Таким образом, в дагестанских языках наблюдается лишь становление порядковых числительных как особого лексико-грамматического разряда слов.

По данным Б. Уорфа, весьма своеобразно соотносятся количественные и порядковые числительные в языке хопи. В этом языке количественные числительные, а также форма множественного числа существительных, как отмечает Б. Уорф, употребляются только тогда, когда речь идет о реальных множествах предметов (например, о десяти лошадях, о семи человеках и т.п.)[531], т.е. о дискретном количестве. В то же время в отличие от индоевропейских языков количественные числительные и форма множественного числа существительных в языке хопи не употребляются, когда речь идет о воображаемых (по терминологии Б. Уорфа) множествах типа десять дней, десять ударов колокола и т.д., которые не образуют реального множества[532], т.е. множества, состоящего из одновременно существующих предметов. Иначе говоря, количественные числительные и форма множественного числа существительных в языке хопи не используются, если речь идет о непрерывном количестве, т.е. о величине. В этих случаях вместо количественных числительных выступают порядковые, так что английским выражениям типа they stayed ten days ‘они пробыли десять дней’ в языке хопи соответствуют выражения, буквально означающие ‘они прожили до одиннадцатого дня’, ‘они уехали после десятого дня’. Таким образом, порядковые числительные в языке хопи используются, если речь идет лишь о последовательно сменяющих друг друга явлениях, но не о месте того или иного предмета в ряду других предметов, образующих данное множество.

В большинстве языков, имеющих количественные числительные, есть также и порядковые числительные. Как уже говорилось, они тем или иным способом образуются от первых и занимают в них как лексико-грамматический разряд слов самое различное положение (это касается и их принадлежности к той или иной части речи). Однако во многих языках порядковые числительные ‘первый’ и, реже, ‘второй’ образуются не от количественных числительных, а от основ с другими значениями. Как правило, порядковое числительное ‘первый’ в этих случаях или совпадает, или является производным от слов со значением ‘вначале’, ‘раньше (во временном отношении)’, ‘впереди (в пространственном отношении)’. Так, нивхское нуγи ‘первый’ употребляется также в значениях ‘вначале’, ‘раньше’ и ‘впереди’ и в этих своих значениях может получать даже деепричастное оформление. Точно так же нивхское п′ор ‘первый’, вместе с тем, употребляется в значении ‘вначале’. В эскимосском языке порядковое числительное сивулик′ ‘первый’ образовано от основы сиву- ‘быть впереди’[533]. В корякском языке порядковое числительное витку-кин ‘первый’ является производным от наречия времени витку ‘сначала’, ‘впервые’[534] (ср. близкородственный чукотский язык, в котором это числительное образовано от количественного числительного ыннэн ‘один’). Аналогичным образом в ряде индоевропейских и финно-угорских языков это числительное этимологизируется как ‘находящийся впереди’, ‘передний’, ‘раньше’, ‘сначала’[535]. В языке суахили -a kwanza ‘первый’ образовано от глагола -anza ‘начинать’[536].

В некоторых языках существуют параллельно порядковые числительные ‘первый’, одно из которых образовано от соответствующего количественного числительного, а другое – от основ с указанным выше значением. Это, например, имеет место в некоторых тюркских[537], тунгусо-маньчжурских[538], кетском[539] и др. языках.

Порядковое числительное ‘второй’ в тех языках, где оно не является производным от соответствующего количественного числительного, этимологически связано со словами, имеющими значение ‘другой’, ‘следующий’, ‘находящийся рядом’. Так, в эскимосском языке в этом значении употребляется слово алъх′а, которое имеет также значение ‘другой’, слово илян′а, вторым значением которого является ‘другой’, и тун′ли, означающее также ‘находящийся рядом’[540]. Со значением ‘другой’ связано числительное ‘второй’ в ряде индоевропейских языков (лит. antras, латыш. otrs, рус. второй и нек. др.). В отличие от этого латинское secundus ‘второй’ этимологически связано с глаголом sequor ‘следую’. Этимологическая связь порядкового числительного ‘второй’ со словами, имеющими значение ‘другой’, устанавливается также в ряде финно-угорских языков[541].

Этимологический анализ числительного ‘первый’ в тех языках, в которых оно не является производным от количественного числительного ‘один’, показывает, таким образом, что его первоначальное значение возникает как результат отражения временной последовательности тех или иных явлений и (или) пространственного соотношения предметов объективной действительности. В некоторых языках отражение пространственного соотношения предметов и, видимо, реже временного соотношения явлений лежит также в основе первоначального значения порядкового числительного ‘второй’. Таким образом, формирование первоначальных значений этих порядковых числительных происходит в связи с познанием временных и пространственных соотношений явлений и предметов объективной действительности. Категория количества тесно связана с категориями пространства и времени: то или иное конкретное множество предстает или как совокупность определенным образом расположенных в пространстве объектов, или как совокупность явлений, следующих друг за другом во времени; кроме того, и сама пространственная протяженность того или иного предмета или любой временной промежуток имеют свою величину. Поэтому переход от того или иного временного или пространственного значения к значению порядкового числительного ‘первый’ или ‘второй’ представляется вполне закономерным. По-видимому, этот переход совершается, когда вслед за понятием количественного числа начинает формироваться и понятие порядкового числа. В некоторых языках наряду с этим от соответствующих количественных числительных, образуются порядковые числительные и, таким образом, каждое из понятий ‘первый’ и ‘второй’, получает по два или более словесных обозначений; в других языках порядковые числительные ‘первый’ и ‘второй’, не образованные от соответствующих количественных числительных, постепенно вытесняются теми, которые являются производными от последних (ср. в этом отношении близкородственные чукотский и корякский языки); наконец, в третьих языках возникающие понятия о соответствующих порядковых числах могли с самого начала обозначаться только порядковыми числительными, образованными от соответствующих количественных.

Установление места каждого возникающего числового понятия в ряду других числовых понятий представляло собой длительный и сложный процесс. Он находил свое проявление в образовании не только порядковых числительных, но и тех количественных числительных, которые строились на основе ранее возникших. Как уже отмечалось, то или иное конкретное число могло получать и более чем одно языковое обозначение. При этом здесь возможны такие случаи, когда при образовании какого-либо числового обозначения исходным выступало более чем одно уже существующее числовое обозначение. Так, например, в чукотском языке есть два числительных ‘четырнадцать’: мынгыткэн нырак парол, букв.: ‘десять четыре лишних’ и акылгынкавкыльэн, букв.: ‘не пятнадцатый’. Иначе говоря, количественное понятие ‘четырнадцать’ при своем возникновении соотносилось и с количественным понятием ‘десять’, и с количественным понятием ‘пятнадцать’. В этом и аналогичных случаях наглядно проявляется та сторона развития категории количества, которая связана с установлением места того или иного числа в числовом ряду, в системе уже возникших числовых понятий.

§ 13. Категория количества и категория грамматического числа существительных

Категория количества и прежде всего прерывного (дискретного) количества помимо числовых обозначений лексического характера находит свое выражение также в категории грамматического числа. В языках, где существует только единственное и множественное число, посредством форм грамматического числа выражается лишь различие между единичным объектом и множеством объектов, причем последнее может быть самой различной мощности[542]. Однако в некоторых современных языках наряду с формами единственного и множественного числа существуют также формы двойственного, реже тройственного числа, совсем редко четверного числа. Таким образом, в этих языках категория грамматического числа фиксирует не только различие между единичным объектом и множеством объектов, но и определенное количество объектов, а именно, два или три. Так, например, наряду с формами единственного и множественного числа имеют форму двойственного числа существительных такие языки, как корякский, эскимосский, ненецкий, тибетский, семитские, некоторые папуасские и др. При этом степень выраженности двойственного числа в грамматической системе языка в целом может быть самой различной. Так, в нивхском языке идея «двойственности» находит свое выражение лишь в личных местоимениях 1-го лица, а именно в этом языке есть личные местоимения 1-го лица единственного, двойственного и множественного числа (среди последних различаются инклюзивные и эксклюзивные). В отличие от нивхского в ненецком языке форму двойственного числа имеют существительные, указательные, определительные, вопросительные местоимения, а также порядковые числительные и причастия. Кроме того, в ненецком языке особую форму двойственного числа 3-го лица имеет глагол, изменяющийся по непереходному типу спряжения, именные сказуемые в форме 3-го лица, а в глагол, изменяющийся по переходному типу спряжения, включается показатель двойственного числа объекта действия[543]. Особая форма двойственного числа в ненецком языке есть также в системе лично-притяжательных форм существительных. В корякском языке двойственное число имеют существительные, их лично-предикативные формы, лично-предикативные формы имен деятеля, прилагательные в функции определения и их лично-предикативные формы, слова, обозначающие состояние, порядковые числительные, слова-заместители, личные, указательные и вопросительные местоимения. Кроме того, в корякском языке в парадигме спряжения глагола есть особые показатели 1-, 2- и 3-го лица двойственного числа субъекта действия, а в парадигме переходного глагола – особые показатели 1-, 2- и 3-го лица двойственного числа объекта действия[544]. Столь же последовательно проводится идея «двойственности» через всю грамматическую систему эскимосского языка[545].

Во многих языках, где в настоящее время нет двойственного числа или оно сохраняется в них лишь пережиточно, исторически оно также имело место, как, например, в индоевропейских языках. Как уже отмечалось, весьма редкое явление представляет собой тройственное число существительных. Оно отмечается в некоторых папуасских языках (ава, гадсуп и др.) и меланезийских[546].

Существует определенная закономерность в соотношении форм единственного, двойственного, тройственного и множественного числа, которая формулируется в виде следующей универсалии:

Если во всех современных языках есть числовые обозначения лексического характера, то категория грамматического числа в отличие от этого не является универсальной. Существует ряд языков, в которых грамматическая категория числа существительных отсутствует. Не было грамматической категории числа в древнеяванском языке – языке кави. Существительное здесь в зависимости от контекста соотносилось с одним или с несколькими предметами. В случае необходимости они лишь сочетались с теми или иными словами, передававшими количественные понятия (satunggal ‘один’, akweh ‘много’, sing ‘каждый’ и т.п.). Кроме того, для выражения идеи множественности в этом языке иногда использовался также способ удвоения существительных[548].

В китайском языке существительное само по себе обозначает

Когда возникает необходимость конкретизировать, какая часть того или иного класса предметов имеется в виду, при соответствующих существительных ставятся слова с количественным значением типа цзигэ ‘несколько’, сюйдо ‘много’ и т.п. Вместе с тем в китайском языке существует и морфологический способ такого рода конкретизации, а именно в этих целях в китайском употребляется суффикс -мэнь, который присоединяется к существительному, когда речь идет о нескольких предметах. Однако этим суффиксом могут оформляться лишь существительные, обозначающие лица. Кроме того, посредством этого же суффикса от личных местоимений единственного числа образуются соответствующие личные местоимения множественного числа. Однако оформление этим суффиксом существительных категории лиц и в меньшей мере личных местоимений является факультативным. Соответствующие существительные оформляются суффиксом -мэнь обычно лишь в тех случаях, когда на количество лиц не указывается какими-либо другими средствами. Существительное этого лексико-грамматического разряда не может оформляться суффиксом -мэнь, когда оно употребляется в родовом значении[550].

Все эти факты дают серьезные основания для вывода, что в китайском языке нет категорий грамматического числа существительных, образуемой оппозицией форм единственного и множественного числа[552]. Вместе с тем в китайском языке существует система средств, которая дает возможность указать на множественность объектов, обозначаемых существительным, что позволяет некоторым авторам выделять функционально-семантическую, или понятийную категорию «квантитативности»[553]. Так, помимо названных выше лексических способов актуализации количественной стороны объектов, обозначаемых существительным, такую же роль в китайском языке выполняют указательные местоимения чжэ ‘это’ и на ‘то’, которые оформляются специальной морфемой се, если определяемое ими существительное обозначает не единичный предмет. Ту же функцию в китайском языке выполняет повтор (удвоение) счетного слова, а также его удвоение в сочетании с числительным и ‘один’ и, наконец, удвоение односложного существительного[554]. В индонезийском языке существительное обозначает как родовое понятие (класс предметов), так и единичного представителя этого класса. Эта форма существительного определяется как форма неопределенной множественности. Ей противопоставляется форма определенной множественности, образуемая посредством редупликации существительного, которая употребляется, когда речь идет не о всем классе, а о нескольких представителях этого класса, обозначаемого соответствующим существительным. Основываясь на этом, некоторые авторы определяют данные формы существительных не как формы категории грамматического числа, а как формы категории множественности[555].

Нет грамматической категории числа существительных и в одном из тайских языков – чжуан. Здесь существительные подкласса «невещества» вне сочетания с классификаторами обычно не выражают ни значения единичности, ни значения множественности и не могут сочетаться с количественными числительными. Сочетаясь с классификатором существительное того же разряда не только приобретает способность получать количественные определения, выраженные числительными, но и в зависимости от контекста указывать или на единичный предмет, или на множество предметов данного рода. При наличии классификатора количественная отнесенность существительного (значение множественности того или иного типа) может конкретизироваться также некоторыми специальными способами – путем его сочетания со словом, имеющим значение группового множества, посредством редупликации классификатора или самого существительного, если оно является односложным, и т.п.[556] В целом, однако, в языке чжуан также отсутствует сколько-нибудь определенно выраженная оппозиция форм единственного и множественного числа существительных.

Итак, не всякое изменение формы существительного, связанное с выражением различий в количестве предметов, им обозначаемых, означает, что в данном языке существует грамматическая категория числа. Наличие лишь одной грамматической формы, выражающей количественную характеристику предметов (их множественность), и второй формы, нейтральной в этом отношении, еще не создает грамматической категории числа.

§ 14. Категория грамматического числа в языках различных типов

В тех языках, в которых есть грамматическая категория числа существительных, по своему характеру она также оказывается различной, и эти различия в той или иной мере сопряжены с типологическими особенностями языков. Если в языках аналитическо-агглютинирующего типа, например китайском, существующие способы морфологического выражения различий в количестве предметов вообще не конституируют грамматической категории числа, то эти категории, с одной стороны, в языках синтетическо-агглютинирующего типа, а с другой стороны, в языках синтетическо-флективного типа характеризуются по сравнению друг с другом рядом существенных особенностей не только в том, что касается морфологических способов их выражения, но и в характере их составляющих частных значений, по факультативности или обязательности их выражения в составе слова, наконец, по типу образуемых ими оппозиций[557]. Представляется целесообразным в этой связи остановиться на грамматической категории числа в полисинтетическо- и синтетическо-агглютинирующих языках (прежде всего в нивхском) и в синтетическо-флективных языках (в основном в русском).

В нивхском языке парадигму грамматической категории числа образуют лишь единственное (точнее – общее) и множественное число. Исключение в этом отношении составляют только личные местоимения первого лица, в сфере которых противопоставляются единственное, двойственное и множественное число, а также формы повелительного наклонения глагола, среди которых выделяются формы 1-го лица двойственного и множественного числа.

Единственное число существительных (как и других частей речи) выражается формой, внешне совпадающей с основой. Множественное число существительных чаще всего выражается путем присоединения к основе существительного суффикса -ку ~ -γу ~ -гу ~ -ху (ам. д.), -кун ~ -γун ~ -гун ~ -хун (в.-с. д.), за которым обычно следуют остальные формообразующие суффиксы существительных. Этот же суффикс используется для выражения множественного числа и у других частей речи. Так, посредством этого суффикса образуется множественное число глаголов в форме на -д′, а также множественное число некоторых разрядов местоимений (указательных, вопросительно-относительных, неопределенных и др.). Хотя большинство личных местоимений множественного числа образовано от соответствующих местоимений единственного числа при помощи особого суффикса -н

(ср.:

н′и ‘я’, н′ын ‘мы’;

чи ‘ты’, чын ‘вы’;

*им, иф ‘он’, имн, ивн ‘они’),

они также могут принимать суффикс множественного числа, т.е. имеем:

н′ын, н′ынгу ‘мы’;

чын, чынгу ‘вы’;

имн, ивн, имнгу, ивнгу ‘они’.

Множественное число существительных, кроме того, может выражаться путем удвоения их основ. Категория грамматического числа охватывает в нивхском языке большинство лексико-грамматических разрядов существительных и в том числе вещественные существительные и собственные имена людей (антропонимы), хотя в отношении двух последних разрядов она отчасти приобретает уже и словообразовательную функцию. В нивхском языке эта категория не свойственна лишь абстрактным существительным типа чолад′ ‘бедность’, вэрс ‘ширина’ и т.п., топонимическим названиям и нек. др. В отличие от русского языка в нивхском нет существительных, которые бы употреблялись только в форме множественного числа, т.е. существительных pluralia tantum. Специфика оппозиции, образуемой формами единственного (общего) и множественного числа в языках того типа, к которому относится нивхский, состоит в том, что оформление существительного показателем множественного числа является факультативным, в силу чего форма единственного числа употребляется не только в тех случаях, когда речь идет о единичном предмете, но и когда речь идет о множестве, образуемом соответствующими предметами. Это и дает основание рассматривать форму существительных с нулевым показателем как форму общего числа. Существительные в нивхском языке часто не оформляются суффиксом множественного числа, хотя речь идет о множестве предметов, особенно в тех случаях, когда они выступают в форме косвенных падежей, будучи тем или иным второстепенным членом предложения. Приведем примеры:

1) hоƣат н′ивγгу к′уγир χат иγд′γуда ‘Тогда люди, стрелами стреляя, (его) убили’ (к′уγир ‘стрелами’ – косвенное дополнение в форме творительного падежа в ед. числе);

2) Ат′ик ырк пилра. Палрох мырра, чолнай хура, т′оχ к′ура q′отр к′ура ‘Младший брат уже большой. В лес ходит, оленей убивает, лосей убивает, медведей убивает’ (чолнай ‘оленей’ – прямое дополнение в ед. числе, т′оχ ‘лосей’ – прямое дополнение в ед. числе);

3) П′нанакхэ п′ат′икхэ панд′γу. Ват′ик нанынд′. Винанак парк тывун hумд′ ‘Старшая сестра со своим младшим братом жили, а младший брат на зверей охотился’ (на ‘на зверей’ – прямое дополнение в ед. числе);

4) hоƣар ылт′γу наливуд′γу. О′отр нарлагут т′ūркир эспт′γу ‘Потом слуги (его) дразнили. Как медведя палками его кололи’ (т′ūркир ‘палками’ – косвенное дополнение в творительном падеже в ед. числе).

В отличие от этого в сочетании с определительным местоимением сык ‘все’ существительные обычно даются в форме множественного числа. Примеры:

1) Имарqху сык тол ыурин hун′д′ит′авэ ‘Ее кости все около воды сложите’ (имарqху ‘ее кости’ во мн. числе, сык ‘все’);

2) Иф имн т′ӯр п′уф к′ызрор нын′фку сык hур мэрх йут′ид′ ‘Он, раскопав то место, где они разводили огонь, засунул все кости туда вовнутрь’ (нын′фку сык ‘все кости’, существительное нын′ф ‘кость’ во мн. числе).

Нередко, однако, имеют место случаи факультативного оформления существительного суффиксом множественного числа и в тех случаях, когда оно выступает в функции подлежащего. При этом проявляется и вторая специфическая особенность категории грамматического числа в языках рассматриваемого типа – необязательность согласования в числе подлежащего и сказуемого. Приведем примеры:

1) Т′аqр н′ивх уγрыт мырд′ра ‘Три человека вместе пошли (в лес)’ (т′аqр ‘три’, н′ивх ‘человек’ (подлежащее) в ед. числе, мырд′ра ‘пошли (в лес)’ (сказуемое) в ед. числе);

2) К′эн т′аqрш hанан йангут н′ивх пандныд′на? ‘Когда три солнца, люди как будут жить (букв.: расти)?’ (н′ивх ‘люди’ (подлежащее), пандныд′на (сказуемое) ‘расти’ стоят в ед. числе);

3) Инафqху п′ут йан′мад′. Ыныйэ, qан тамд′, qан пот′урд′ ‘Его товарищи выйдя смотрят, ой, собак много, собаки красивые’ (инафqху ‘его товарищи’ (подлежащее) во мн. числе, йан′мад′ ‘смотрят’ (сказуемое) в ед. числе; qан ‘собаки’ (подлежащее) в ед. числе; тамд′ ‘много’, пот′урд′ ‘красивые’ (сказуемое) в ед. числе);

4) hы н′ивγгу лумр к′уд′, hысккут ихта ‘Эти люди соболей убили, мало убили’ (н′ивγгу ‘люди’ (подлежащее) во мн. числе, лумр ‘соболей’ (прямое дополнение) в ед. числе), к′уд′ ‘убили’ (сказуемое) в ед. числе;

5) hы умгуин ныр н′ивх муд′ра ‘У этой женщины четыре человека умерли’ (ныр ‘четыре’, н′ивх ‘человек’ (подлежащее) в ед. числе), муд′ра ‘умерли’ (сказуемое) в ед. числе).

Как это следует из приведенных примеров, возможны следующие случаи:

1) подлежащее стоит во множественном числе, сказуемое – в единственном;

2) подлежащее стоит в единственном числе, сказуемое – во множественном;

3) и подлежащее, и сказуемое стоят в единственном числе, хотя по смыслу требуется множественное число как сказуемого, так и подлежащего.

Из примеров 1 и 5 видно также, что, сочетаясь с количественными числительными выше ‘одного’, существительные могут выступать и в большинстве случаев выступают в форме единственного числа. Аналогичным образом сказуемое, выраженное глаголом в форме на -д′, обычно не присоединяет к себе суффикса множественного числа, если подлежащее данного предложения выражено сочетанием существительного с количественным числительным выше ‘одного’.

Значение множественности, передаваемое существительным в форме единственного числа, выясняется или из контекста данного высказывания, или по форме сказуемого, когда оно дается в форме множественного числа, хотя подлежащее стоит в форме единственного числа, или по тому и по другому, вместе взятым. Суффикс множественного числа обязательно присоединяется к именам существительным только в случаях:

а) когда значение множественности не подсказывается контекстом данного высказывания или глаголом-сказуемым, если существительное является подлежащим того же предложения;

б) когда высказывающийся почему-либо хочет особенно подчеркнуть это значение, например: Эна чоγу п′χат′ п′χат′ чоγу hы н′ивх эсqад′ра ‘Другую рыбу, разную рыбу, этот человек не принимает’.

Следует отметить, однако, что в настоящее время не без влияния норм русского языка, особенно в речи младшего поколения, оформление существительного суффиксом множественого числа, а также согласование в числе подлежащего и сказуемого, выраженного глаголом в форме на -д′, становится все более обязательным. Это положение распространяется и на те случаи, когда имя существительное сочетается с количественным числительным больше ‘одного’.

Существительное в форме единственного числа может быть употреблено также и в родовом значении, т.е. обозначать весь класс предметов как таковой без какого-либо указания на объем этого класса предметов. Примеры:

1) Н′ын барк т′ūр (киры) чоγиры чин доныд′ра ‘Мы сами дровами и рыбой вам будем помогать’ [т′ūркиры ‘дровами’, букв.: ‘деревом’ (косвенное дополнение в творительном падеже в ед. числе); чоγиры ‘рыбой’ (косвенное дополнение в творительном падеже в ед. числе)];

2) К′итт виныƣар ларш пилра лурш малγора ‘Убежали бы, (но) волна большая, льда много’ (ларш ‘волна’, лурш ‘лед’, ‘льдина’ стоят в ед. числе).

В нивхском языке нет продуктивных форм образования существительных с собирательным значением, подобных русским типа тряпьё (ср. тряпка – тряпки), студенчество (ср. студент – студенты) и т.п. которые бы противопоставлялись формам единственного и множественного числа тех же существительных. В этом языке в составе существительных выделяется лишь ряд омертвелых суффиксов с собирательным значением (см. ниже, гл. V § 15). Однако соответствующие существительные нередко сохраняют значение собирательности. Вместе с тем от них образуется также и форма множественного числа. Если соотносительную с ней форму без суффикса множественного числа рассматривать как форму единственного числа, то у соответствующих существительных она будет связана с выражением значения собирательности.

Таким образом, существительное в форме единственного числа в нивхском языке может указывать:

1) на какой-либо отдельный, единичный предмет (единичность);

2) на такую совокупность предметов, которая мыслится как одно целое, как образующая единство, которое по своим свойствам отличается от каждого из составляющих его объектов (собирательное множество);

3) на разделительное множество тех или иных однородных или мыслимых как однородные предметов (разделительное множество).

Кроме того, существительное в этой форме может быть употреблено в родовом значении. Таким образом, форма существительного, внешне совпадающая с его основой, по существу, должна рассматриваться как форма общего числа[558]. Грамматическая категория числа в нивхском языке в типологическом отношении весьма близка к таковой же во многих языках. Так, в тюркских языках форма единственного числа существительных также совпадает с его основой, а показателем множественного числа является суффикс -лар / -лер (в его различных вариантах), который

При этом, как и в нивхском языке, форма единственного числа

Аналогичным образом в сочетании с количественными числительными выше ‘одного’ тюркское существительное дается в форме единственного числа. Наконец, в тюркских языках не является обязательным и согласование в числе подлежащего и сказуемого[559].

Факультативность выражения множественного числа имеет место и в языках абхазо-адыгской группы, языках полисинтетическо-агглютинативного строя. Здесь подлежащее, выраженное существительным, может стоять в единственном числе и в таких случаях, когда речь идет о том или ином множестве соответствующих объектов. Так, например, в кабардино-черкесском имеем

цIыхуым йэшI ‘Человек строит’

и

цIыхуым йашI ‘Люди строят’,

где в обоих предложениях подлежащее стоит в форме единственного числа, в то время как сказуемое во втором предложении имеет форму множественного числа. Таким образом, в абхазо-адыгских языках категории грамматического числа также не свойственна согласовательная функция. В убыхском языке той же генетической группы противопоставление единственного и множественного числа вообще осуществляется только в одном падеже – эргативном, в других падежах и в том числе именительном такого противопоставления вообще не бывает. Исходя из этого, специалисты по данной группе языков приходят к выводу, что парадигму грамматической категории числа существительных в них образуют не единственное и множественное число, а общее и множественное число. Иначе обстоит дело в этих же языках с грамматическим числом глаголов. В убыхском языке грамматическую категорию числа глагола составляют формы со значением единственности, множественности и коллективности. В то же время в кабардино-черкесском языке выражение множественного числа глагола, так же как и существительных, является факультативным, если подлежащее уже имеет форму множественного числа, например:

Ар матхэ ‘Он пишет’

и

Ахэр матхэ ‘Они пишут’.

Более того, в кабардино-черкесском языке, как и в нивхском, возможны и такие случаи, когда и именное подлежащее, и глагольное сказуемое даются в форме единственного числа, хотя речь идет о множестве соответствующих объектов, что устанавливается по контексту[560]. С другой стороны, есть языки, в которых противопоставление единственного и множественного числа осуществляется последовательно, однако оно охватывает весьма ограниченную сферу грамматических форм слов. Так, в чукотском языке оппозиция единственного и множественного числа существительных последовательно осуществляется в именительном падеже, но она же нейтрализуется во всех косвенных падежах существительных, обозначающих не-человека[561]. В эрзя-мордовском языке в основном и притяжательном склонениях единственное и множественное число существительных различается только в именительном и винительном падежах; в остальных же падежах они не противопоставляются. Однако в том же языке в указательном склонении единственное и множественное число различаются последовательно[562]. Таким образом, факультативность выражения оппозиции единственного и множественного числа, свойственная грамматической категории числа или во всех сферах, или лишь в той или иной сфере ее функционирования, имеет место в широком кругу языков синтетическо-агглютинативного или полисинтетическо-агглютинативного типа.

В этом, в частности, состоит ее специфика по сравнению с языками синтетическо-флективного типа. Так, в русском языке, относящемся к языкам данного типа, форма единственного числа существительного в тех случаях, когда речь идет о множестве соответствующих предметов, употреблена быть не может – в этих случаях существительное всегда дается в форме множественного числа, если, конечно, оно изменяется по числам. Иначе говоря, формальное выражение множественного числа в этих случаях является облигаторным, а не факультативным. Столь же облигаторный характер имеет функционирование грамматической категории числа и в сфере других частей речи и в том числе таких, которые, выступая в функции тех или иных членов предложения, получают соответствующие формы в порядке согласования. В целом сфера функционирования грамматической категории числа в русском языке как языке синтетическо-флективного типа оказывается шире, чем, например, в нивхском – языке синтетическо-агглютинативного типа. В то же время в нивхском языке категория грамматического числа за некоторыми исключениями охватывает все лексико-грамматические разряды существительных, тогда как в русском значительное количество существительных (singularia tantum и pluralia tantum) оказывается вне сферы функционирования этой категории. Поскольку в русском языке выражение множественного числа существительных, вовлеченных в сферу функционирования грамматической категории числа, имеет облигаторный характер, форма единственного числа существительных не может указывать на множественность объектов. Поэтому в отличие от нивхского языка в русском форма единственного числа или соотносится с реальной единичностью, или используется в тех случаях, когда существительное употреблено в родовом значении, т.е. безотносительно к объему соответствующего класса предметов, но не может быть употреблена, когда речь идет о дискретном множестве предметов. Однако и в русском языке у форм единственного и множественного числа существительных некоторые значения оказываются общими. Так, в родовом значении существительное употребляется не только в единственном, но и во множественном числе.

Ср.:

Студенту нужен хороший учебник

и

Студентам нужен хороший учебник;

Что волки жадны, всякий знает, волк евши, никогда костей не разбирает (И.А. Крылов, Волки и овцы).

При этом в последние десятилетия отмечается тенденция к широкому употреблению в родовом значении именно существительных во множественном числе, особенно в научной литературе (например: Бабочки – отряд насекомых и т.п.)[563].

Поскольку существительное, употребленное в родовом значении, будь то в форме единственного или множественного числа, не содержит указания на количество предметов, это значение по существу не включается в число значений грамматической категории числа. Итак, по своей структуре – соотношению значений, выражаемых формой единственного (или общего) числа, с одной стороны, и формой множественного числа, с другой, грамматическая категория числа в синтетическо-флективных языках обладает некоторыми специфическими чертами по сравнению с таковой же в языках синтетическо-агглютинативного типа.

В последнее время обоснованность выделения в языках последнего типа грамматической категории числа, включающей форму с нулевым показателем, некоторыми авторами (В.Г. Гузевым и Д.М. Насиловым)[564] была поставлена под сомнение. При этом приводятся следующие аргументы:

1. Поскольку форма существительного с нулевым показателем употребляется как в значении единственного, так и в значении множественного числа, она вообще стоит вне категории числа;

2. В языках рассматриваемого типа в отличие от синтетическо-флективных языков грамматическое число не имеет согласовательной функции, а именно, эта функция является наиболее существенным признаком грамматической (морфологической) категории[565].

Рассмотрим каждый из этих аргументов, начав со второго. В этом вопросе В.Г. Гузев и Д.М. Насилов исходят из того понимания морфологической категории, которое было развито С.Д. Кацнельсоном. Отмечая, что

С.Д. Кацнельсон полагает поэтому, что морфологическую категорию следует определять

Что касается категории числа, то, по мнению С.Д. Кацнельсона,

и в этом отношении она подобна категории рода или класса. Однако указанное определение морфологической категории едва ли можно принять.

Во-первых, и в языках синтетическо-флективного типа немало таких грамматических категорий (например, вид и время в русском языке), которые не выполняют согласовательной функции и, следовательно, эта последняя не может рассматриваться как конституирующий признак грамматической категории. Еще в большей мере это касается языков синтетическо-агглютинативного типа, в которых согласовательная функция не свойственна едва ли не большинству выделяемых в них грамматических категорий. Так, например, в нивхском языке этой функции не имеет даже наклонение глагола (исключая повелительное).

Во-вторых, рассматриваемое определение морфологической категории по существу заключает в себе тавтологию: грамматическая категория числа есть ряды словоформ, согласующихся по числу. И очевидно, что для того, чтобы выделить эти ряды словоформ, мы должны обратиться к выражаемым ими значениям, или, по терминологии С.Д. Кацнельсона, к основной содержательной функции этой категории – квантитативной актуализации[568]. Тот факт, что формы числа не во всех случаях выполняют функцию квантитативной актуализации, не представляет собой какого-либо исключительного явления: полисемия или омонимия свойственна не только лексике, но и грамматическим формам любого языка.

Столь же уязвимым оказывается и первый аргумент, приводимый сторонниками рассматриваемой точки зрения. Следует прежде всего сказать, что слабый, немаркированный член оппозиции многих грамматических категорий оказывается способным выражать не только какое-либо специфическое для него частное значение данной категории, но и значение маркированного члена оппозиции той же категории и в этом отношении форма существительных с нулевым показателем, рассматриваемая как член парадигмы грамматического числа, не представляет собой исключения. В частности, в этом отношении особенно показательна форма основного (абсолютного) падежа как в нивхском, так и в тюркских языках – она выступает в этих языках в значениях ряда косвенных падежей[569]. Наконец, языковые факты свидетельствуют о том, что в языках рассматриваемого типа форма с нулевым показателем вовлечена в парадигму грамматического числа – как уже отмечалось, при подлежащем в форме общего числа глагол-сказуемое может стоять во множественном числе, а это говорит о том, что в данном случае имеет место квантитативная актуализация соответствующего существительного, выступающего в функции подлежащего, и оно также выражает значение множественности[570].

§ 15. О значениях форм множественного числа и типах множеств

Форма множественного числа существительных обычно выступает как сильный (маркированный) член оппозиции, образуемой ею вместе с формой единственного (или общего) числа. В отличие от формы единственного (или общего) числа существительных, которая во многих языках имеет нулевой показатель, форма множественного числа во всех языках выражается ненулевым показателем[571]. Если обратиться к характеру соотношения значений, выражаемых, с одной стороны, формой единственного числа, а с другой стороны, формой множественного числа существительных, то здесь, за редкими исключениями[572], не наблюдается такого рода случаев, когда бы форма множественного числа могла выражать значение единичности, специфичное для формы единственного числа, в то время как обратное, т.е. выражение формой единственного числа значения дистрибутивной множественности, специфичного для формы множественного числа, имеет место в весьма широком круге языков. Вместе с тем форме множественного числа существительных, как и форме единственного числа, свойственна полисемия.

I. Категориальным значением формы множественного числа существительных, во всяком случае в большинстве современных языков, является значение разделительной, или дистрибутивной, множественности – существительное в этой форме указывает на то, что соответствующий предмет представлен в количестве, большем чем один экземпляр, причем члены этого множества мыслятся как однородные, а само множество как незавершенное, незаконченное.

Дистрибутивное множество выражается в языках различными грамматическими способами (посредством специальных суффиксов; флективных окончаний, наряду с этим выражающих и другие грамматические значения – падежа, рода; внутренней флексии; удвоением основы и др.). В одном и том же языке дистрибутивное множество может выражаться несколькими способами. При этом идея разделительности множества, его подразделенности на отдельные предметы в наиболее чистом виде, по-видимому, выражается посредством удвоения основы существительного[573]. Этот способ выражения дистрибутивной множественности имеет довольно широкое распространение в современных языках и, вероятно, еще более широко использовался в этих целях на более ранних этапах их исторического развития. Так, удвоение основы существительного для этого используется в индонезийских[574], в семито-хамитских[575], в некоторых языках Юго-Восточной Азии (например, в китайском, чжуан и бирманском)[576] и нек. др. В нивхском языке удвоение основы существительного также является одним из способов выражения множественного числа существительных, применяемом в нем наряду с суффиксальным.

В противоположность суффиксальному способу выражения множественности удвоение основы существительного используется только для выражения дистрибутивного типа множества и притом в таких случаях, когда подчеркивается подразделенность того или другого множества на отдельные его члены в пространственном или временном отношении, т.е. когда сообщается не столько о факте существования данной совокупности предметов, сколько о тех единичных предметах, которые ее образуют, так, ср:

1) Н′ытык н′ивγн′ивх к′рыγрыд′ ‘Мой отец работал на людей, (служил, обслуживал людей)’ (имеется в виду: сначала на одного, затем на другого и т.д.);

2) Н′ытык н′ивγгу к′рыγрыд′ ‘Мой отец работал на людей’ (имеется в виду: одновременно на несколько человек).

Дистрибутивный характер множества, выражаемого путем удвоения основы существительного, очевиден в особенности в тех случаях, когда существительному в форме, образованной путем удвоения, в русском языке соответствует сочетание определительного местоимения «каждый» с соответствующим именем существительным. Примеры:

1) Иф уркурк чонынд′ ‘Он каждую ночь ловит рыбу’ (уркурк ‘каждую ночь’);

2) Иф ан′ан′ п′рыфрыд′ ‘Он приезжает каждый год’ (ан′ан′ ‘каждый год’; п′рыфрыд′ ‘приезжает’ в форме вида многократности действия, также образованной путем удвоения основы глагола п′ры-д′ ‘прибывать’, ‘приезжать’, ‘приходить’).

Возможны случаи, когда множественное число существительного выражается сразу двумя способами – удвоением основы существительного и присоединением суффикса множественного числа. Например: Иф н′ивγн′ ивγгу к′эзк′эзд′ ‘Он говорил людям’ (н′ивх ‘человек’, -гу суффикс мн. числа; к′эзк′эзд′ ‘говорил’ в форме вида многократности действия, образованной путем удвоения основы глагола).

II. Вторым значением формы множественного числа, также широко представленным в языках разных типов, является значение собирательного множества, или значение собирательности. Форма множественного числа есть лишь один из способов выражения этого значения. Оно может выражаться также формой единственного числа существительных и особыми грамматическими формами существительных (ср. рус. тряпка – тряпки – тряпьё и им под.). Кроме того, существует еще лексический способ выражения собирательности, когда само лексическое значение слова включает это значение как один из своих компонентов (ср. рус. толпа, стадо, народ и т.п.). Как при грамматическом, так и при лексическом выражении собирательности существительное обозначает какую-либо совокупность предметов как единство, качественная определенность которого не сводится к качественной определенности его образующих объектов. Следовательно, в отличие от дистрибутивного типа множества, которое не обладает какой-либо качественной определенностью, отличной от качественной определенности каждого из его членов и формой выражения которого в ее противопоставлении форме единственного числа фиксируется лишь различие в количестве (больше, чем один предмет данного рода – один предмет данного рода), собирательный тип множества по существу имеет иную предметность, чем соотносимая с ним единичность. Таким образом, в тех языках, где имеются особые формы выражения собирательности наряду с формами выражения единичности и дистрибутивного множества, они противопоставляются этим последним в словообразовательном плане.

О. Есперсен отмечал, что

Действительно, в логике на основании различий в количестве предметов, мыслимых посредством понятий, выделяются понятия общие, единичные и собирательные[578] или, что кажется более правильным, – общие и единичные понятия индивидов и единичные понятия собирательных единств, или, иначе, собирательные понятия[579]. При этом дается следующее определение последних:

Говоря о тех признаках, которые сближают собирательные понятия, с одной стороны, с общими понятиями, а с другой, – с единичными, В.Ф. Асмус пишет:

Различие между дистрибутивным и собирательным множеством заключается также в том, что первое из них в принципе есть множество неопределенное, незавершенное, а второе – множество определенное, законченное. Как справедливо отмечал Д.В. Бубрих,

По мнению А.А. Реформатского,

Отмеченная выше близость собирательных понятий, с одной стороны, к общим понятиям, а с другой стороны, к единичным понятиям объясняет этот «парадокс», как и тот факт, что собирательное множество может выражаться как специфическими для него грамматическими формами типа русского студенчество, так и грамматическими формами единственного и множественного числа существительных.

Двойственная природа собирательных понятий объясняет также и тот факт, что существительному с лексическим или грамматическим собирательным значением свойственна противоречивая грамматическая природа. О. Есперсен писал по этому поводу следующее:

Употребление сказуемого во множественном числе при подлежащем, выраженном существительным с лексическим значением собирательности, отмечается, например, также в древнерусском языке: Дружина моя сему смѣятися начнуть (Лавр. летоп. под 965 г.); Чюдъ дата плеща (Новогор. летоп. под 1242 г.)[585]. При этом в первом примере местоименное определение к подлежащему, выраженному собирательным существительным дружина, дается в отличие от сказуемого не во множественном, а в единственном числе.

Языковое значение собирательности, поскольку оно обусловлено некоторыми общими свойствами человеческого мышления, а именно наличием собирательных понятий, являющихся одной из разновидностей понятия как формы мышления, присуще всем языкам независимо от их типологических различий. Однако между языками обнаруживаются определенные различия в объеме и способах выражения значения собирательности, а также в характере соотношения его со значениями единичности и множественности. Проиллюстрируем это положение на материалах нивхского и некоторых других языков синтетическо-агглютинативного типа, с одной стороны, и на материалах русского языка как представителя языков синтетическо-флективного типа, с другой стороны.

В отличие от русского языка, где значение собирательности имеет особые грамматические способы своего выражения, противопоставляемые формам выражения единичности и множественности (ср.: студент – студенты – студенчество; тряпка – тряпки – тряпьё и т.п.) и имеющие продуктивный характер, в нивхском языке выделяется лишь ряд омертвелых суффиксов собирательности.

1) Конечный суффикс с собирательным значением -м / -в выделяется из состава некоторых собственно собирательных и не имеющих в настоящее время этого значения существительных. К ним относятся: п′удм ‘мошка’, кылм ‘малина’, чылм ‘ладонь’, нарм ‘ребро’, к′ызм ‘боярышник’, qаqм / qаqв ‘костяника’, назав ‘кишки’, q′азм ‘ловушка на волков и лисиц в виде развилки’ и др.

Отметим, что этот же суффикс входит также в состав собирательных числительных мэнм ‘двое’, ‘вдвоем’, т′аqрм ‘трое’, ‘втроем’ и т.д., образованных при помощи него от соответствующих количественных числительных. Он сопоставляется также с собственно количественным обозначением *ми ‘два’ и первым корневым элементом личных местоимений 1-го лица двойственного числа и инклюзивных форм множественного числа (см. выше, гл. V § И).

2) Конечный суффикс -ск / -кс вычленяется из существительных: hиск ‘конопля’ ‘крапива’; ‘матаус’; лвиск ‘опорки (обувь)’; ср. и-лви-д′ ‘одевать обувь на босую ногу’; т′фыск ‘еловые ветки’; киск ‘ряска’; киск ‘войлок’; ныкс ‘кустарник’; ср. накс ‘прут’; токс – название одного из видов кустарника, из которого делают мундштуки; тулкс ‘настил из жердей в доме старого образца, на котором содержался медведь’; тукс ‘съедобный корень’ и нек. др.

3) Конечный компонент -рк(-ршк) / -кр имеют несколько собственно собирательных существительных, а именно: тырк ‘цыновка из камыша’, hуршк ‘чаща’, т′ыкр ‘богульник’, т′вирк ‘желчь’, ‘горечь’ и др. Возможно, что этот суффикс по своему происхождению является фонетическим вариантом предыдущего (-ск / -кс) (в нивхском языке имеют место соответствия рш ~ с).

4) Конечный суффикс -γс выделяется из следующих существительных: нонγс ‘чаща’, т′ынγс ‘настил нарты’, ныγс ‘зубы’, таγс ‘узор’ и др.

При этом, как нам уже приходилось отмечать, суффиксы -ск / -кс, рк(-ршк) / -кр и -γс являются вторичными, будучи образованы в результате комбинации первичных суффиксов с собирательным значением -с / -рш / -р и -к / -γ[586].

5) Большая группа существительных имеет общий конечный компонент -ни, однако лишь немногие из них в настоящее время могут рассматриваться как собственно собирательные или вещественно собирательные, – ср.: hэуни ‘ольха’, куйни ‘тальник’, эрни ‘морошка’, qоƣни ‘бузина’, оγни ‘гуща’, hойни ‘черная смородина’, нарни ‘пихта’, чолни ‘олень’, тэни ‘горбуша’, qани ‘навага’, к′руни ‘кулик’, лывни ‘овод’, пани ‘сима’ (рыба из породы лососевых) и др.

6) Ряд существительных имеет общий конечный компонент -р, однако, как и в предыдущем случае, лишь некоторые из них имеют собирательное значение и в настоящее время: hыγр ‘икринка’, ‘икра’, hиγр ‘желудок’, ныγр ‘шкура’, ‘кожа (о животных)’, н′аγр ‘крыса’, вэаγр ‘сова’, таγр ‘бурундук’ и др.

7) Конечный компонент -ви имеет несколько как собирательных, так уже и потерявших это свое значение существительных: муви ‘блюдо из мятых ягод с сахаром или сметаной’ (ср. мос ‘холодец’), хуви ‘связка корма для собак’, нави ‘сверток’, ныви ‘гнездо’, т′ави ‘осина’, т′иви ‘шиповник’, q′ави ‘снег’ (в.-с. д.).

Ряд суффиксов с собирательным значением выделяется в эскимосском (полисинтетическо-агглютинативном) языке (-лгун, -мкы, -йогак и нек. др.)[587], в чукотском и корякском (синтетическо-агглютинативных) языках (ср. чук. -рэт ~ -рат, -гинив ~ -гэнэв, -мк, -тку ~ -тко и др.)[588] и других палеоазиатских языках. Интересно при этом отметить, что чукотские собирательные суффиксы -тку ~ -тко и -гинив ~ -гэнэв используются для образования существительных, которые отличаются по степени мощности обозначаемых ими собирательных множеств: собирательные существительные с первым суффиксом обозначают множества большой мощности, со вторым же – множества небольшой мощности.

В тунгусо-маньчжурских языках (также языках синтетическо-агглютинативного типа) существует ряд продуктивных суффиксов с собирательным значением, посредством каждого из которых образуются существительные, составляющие определенную семантическую группировку имен собирательных:

1) названия совокупностей, сообществ по общему местонахождению (суф. -γ, -ка:γ > -′аи, caγ);

2) названия совокупностей частиц вещества и т.п. (суф. -кса > -хса > ~ -са -с ~ hа и т.п.);

3) название совокупностей мелких предметов (суф. -кта > -тта > -та > -т);

4) названия шкур животных (суф. -кса > -хса > -са > -с);

5) названия совокупностей, расположенных в определенном направлении (суф. -лта);

6) названия побочных результатов действия (суф. *-маса > -мса > -мн′а).

Кроме того, как и в нивхском языке, в тунгусо-маньчжурских языках вычленяется также ряд омертвелых суффиксов с собирательным значением[589].

Точно так же ряд суффиксов с собирательным значением выделяется в монгольских языках. При этом существительные с одним и тем же собирательным суффиксом в ряде случаев образуют семантическую группировку. Так, например, суффикс -γана ~ -гене входит в существительные – названия небольших животных, а также растений, произрастающих в большой массе[590]. Что касается других групп существительных в монгольских языках, включающих в свой состав какой-либо из суффиксов с собирательным значением, то в настоящее время уже трудно определить тот семантический принцип, который лежал бы в основе каждой из них.

Собирательные суффиксы в той или иной мере продуктивные или непродуктивные и омертвелые в более или менее значительном количестве выделяются также и в других языках этого типа, а именно, в тюркских и финно-угорских[591]. Так, в сводной работе Б.А. Серебренникова для финно-угорских языков выделяется десять, а для тюркских языков – восемь суффиксов собирательной множественности, часть которых входит в состав существительных, образующих определенные семантические группировки[592]. В связи с этим Б.А. Серебренников высказывает следующее предположение:

Возвращаясь к нивхскому языку, следует отметить, что так как в этом языке в настоящее время нет специальных продуктивных аффиксов с собирательным значением, в нем нет также и особой категории собирательности и соответствующие значения выражаются в рамках грамматической категории числа. При этом существительные с лексическим значением собирательности (как и вещественно собирательные) обнаруживают некоторые особенности в характере значений форм единственного и множественного числа по сравнению с существительными несобирательными (не имеющими лексического значения собирательности), т.е. они не являются только лексико-семантической группировкой.

Существительные с лексическим значением собирательности по характеру значений форм единственного и множественного числа подразделяются на две подгруппы.

1. К первой из них относятся существительные алс ‘ягодника’, ‘ягоды’, hыγр ‘икринка’, ‘икра’, аq′м ‘градинка’, ‘град’, ныврки ‘волос’, ‘волосы’ (о животных); нынг ‘волос’, ‘волосы’ (о человеке), маχ ‘песчинка’, ‘песок’, к′у ‘дробинка’, ‘дробь’, алƣас ‘бусинка’, ‘бусы’, наqр ‘снежинка’, ‘снег’, пус ‘соринка’, ‘сор’, п′удм ‘мóшка’, ‘мошкá’, чныр ‘травинка’, ‘трава’, аƣаƣс ‘принадлежность’, ‘принадлежности какого-либо ремесла’, п′отс ‘какая-либо принадлежность’, ‘принадлежности для шитья’ чонынс ‘какая-либо принадлежность’, ‘принадлежности для рыбной ловли’, hаγас ‘какая-либо часть одежды’, ‘одежда’, пузх ‘что-либо из того, во что одевается и чем покрывается покойник, а также все это в совокупности’, ун′рш / ун′с ‘что-либо из посуды вообще’ и многие другие.

Эти существительные в форме единственного числа указывают как на единичный предмет (в рус. языке им обычно соответствуют существительные со значением единичности на -ин(а), -инк(а) и др.), так и на совокупность, на собирательное множество, образуемое из соответствующих предметов. Причем в одних случаях такая совокупность образуется из однородных предметов (см., например, к′у ‘дробинка’, ‘дробь’, алс ‘ягодина’, ‘ягоды’ и т.п.), а в других – из предметов, хотя и имеющих одно и то же назначение, но, тем не менее, отличающихся друг от друга (п′отс ‘какая-либо принадлежность для шитья, а также принадлежности для шитья вообще’, чонынс ‘какая-либо принадлежность для рыбной ловли, а также принадлежности для рыбной ловли вообще’, ун′рш ‘что-либо из посуды, а также посуда вообще’ и т.п.). Все приведенные выше существительные, употребляясь в значении единичности, могут сочетаться с количественными числительными, т.е. подлежат счету (например: алс н′ик ‘одна ягодина’, hыγр н′ик ‘одна икринка’, алƣас н′ик ‘одна бусинка’, hаγас н′аqр ‘какая-либо одна принадлежность одежды’, аƣаƣс н′аqр ‘одна из принадлежностей какого-либо ремесла’ и т.п.). В отличие от этого в русском языке могут сочетаться с количественными числительными лишь соответствующие существительные со значением единичности (бусина, бусинка и т.п.). Часть из нивхских может сочетаться с количественными числительными, употребляясь также и в собирательном значении (аƣаƣс н′аqр ‘один набор принадлежностей какого-либо ремесла’, п′отс н′аqр ‘один набор принадлежностей для шитья’ и т.п.) – это те из существительных рассматриваемой группы, которые в форме единственного числа обозначают как единичный объект, так и совокупность объектов, хотя и используемых для одной цели, но и различающихся между собою.

Все рассматриваемые имена существительные оформляются также суффиксом множественного числа, указывая на совокупность предметов, т.е. имеют собирательное значение. Так, ср.:

1) hэман′χ илχ hаγac имыд′ – Ола! Ты hаγас к′эйа. hоƣор иф эвр хэд′ Хэнан hы hаγас сык т′ус мирх тывуд′ ‘Старуха отдала ему замшевую одежду. – Сынок! Эту одежду одень. Тогда он (ее), взяв, одел. Когда одел, эта одежда вся с мясом срослась’ (букв.: ‘вся в мясо вошла’) (собирательное сущ. hаγас ‘одежда’ во всех трех предложениях дается в форме ед. числа и употреблено в собирательном значении, о чем можно заключить по последнему предложению, где оно сочетается с определительным местоимением сык ‘все’);

2) hоƣор вумгу сык ваγаску вахт′вахт′ур пыγзд′. Чуз hаγаско чуз гиγо ршыкр йах хэгуд′ ‘Потом его жена все его одежды порвала и выбросила. Новую одежду и новую обувь принесла (и) его заставила одеться’ (собирательное сущ. hаγас в первом предложении употреблено в собирательном значении в форме мн. числа (ваγаску ‘его одежды’), во втором предложении – в собирательном значении, будучи оформленным соединительным суф. -ко ~ -γо ~ -го ~ -хо (hаγаско), имеющим также значение множественности).

Те имена существительные этой группы, которые в форме единственного числа указывают как на единичный предмет, так и на такую совокупность, которая образуется из однородных предметов, в форме множественного числа могут указывать на дистрибутивное множество, состоящее или из единичных предметов, или из нескольких совокупностей таких предметов. Так, например, форма множественного числа существительного алс может означать ‘ягоды’, ‘ягодинки’, а в сочетании с определением п′χат′п′χат′ (п′χат′п′χат′ алску) означает ‘ягоды разных сортов’.

Возможность употребления формы множественного числа для указания на несколько совокупностей не исключена и для тех существительных, которые в единственном числе обозначают совокупность, образованную из различных предметов. Например: hоƣам мэн н′ивх п′(h)аχаску ботот к′лырх п′ута п′(h)аqху бота эхт мыγд′ра ‘Тогда два человека свои одежды взяв, на улицу вышли, свои шапки взяли, домой пошли’. Иначе говоря, в этих случаях множественное число указывает на множество (дистрибутивное) высшего порядка, каждый из членов которого в свою очередь представляет собой собирательное множество.

Одной из разновидностей собственно собирательных существительных являются парные существительные. В нивхском языке в форме единственного числа они обычно указывают на совокупность, образуемую двумя одинаковыми предметами, но иногда также и на один из членов этой парной совокупности. К этим существительным относятся следующие: тымк ‘рука’, ‘руки’, тот ‘рука’, ‘руки’, ныт′х ‘нога,’ ‘ноги’, ки ‘сапог’, ‘сапоги’, ‘обувь’, мын′д′х ‘торбаз’, ‘торбаза’, вамq ‘рукавица’, ‘рукавицы’, п′ан′ ‘наколенник’, ‘наколенники’, нын′к ‘щека’, ‘щеки’, н′ах ‘глаз’, ‘глаза’, нос ‘ухо’, ‘уши’, чылм ‘ладонь’, ‘ладони’, эн′ ‘лыжина’, ‘лыжи’, ывн′ ‘весло’, ‘весла’, мизиγр ‘уключина’, ‘уключины’, т′иф ‘след’, ‘следы’ и др.

Исторически существительные этого типа в форме единственного числа указывали только на парное единство и, по-видимому, не использовались как обозначение одного члена этой совокупности; свидетельством этого является тот факт, что и в настоящее время, когда требуется указать на один из членов данного единства, эти существительные в ряде языков обычно сочетаются со словом половина (ср. нивх, н′ах н′васq ‘глаз’ букв.: ‘глаз одна половина’, монг. örogeli nidün ‘глаз’ букв.: ‘половина глаз’, венг. fél szemmel ‘одним глазом’, букв.: ‘половиной глаз’ и т.п.)[594].

Однако в настоящее время в нивхском языке парные существительные в форме единственного числа используются также и для обозначения единичного предмета, т.е. лишь одного из членов парного единства.

1) hоƣор п′и тымкхир т′онр т′ара, нух тумура, мур нос тулкура ‘Тогда он своей рукой по голове ударил, в иглу превратился, в лошадиное ухо пролез’ (парные существительные тымк ‘руки’, нос ‘уши’ употреблены в значении единичности в форме ед. числа);

2) Иф ит′арар вир йаймад′. Т′ыр эру тымк āм п′аγыта дымк ршад′ ‘Он, напротив нее подойдя, смотрит. Правую руку, руку, на которую кольцо надето, жарит’ (парное существительное тымк ‘руки’ употреблено в значении единичности в форме ед. числа).

Так как в форме единственного числа парные существительные обычно указывают на совокупность, состоящую из двух объектов, в тех случаях, когда речь идет о такой совокупности, в форме множественного числа они употребляются редко, если акцентируется момент дистрибутивности этой совокупности. Например:

1) hы т′омγир сыкы ныт′хку тотху хэдрд′ ‘Этим жиром все руки и ноги натер’ (парные существительные ныт′х ‘нога’, тот ‘рука’ употреблены во множественном числе, поскольку особо подчеркивается, что натирается каждая нога и рука);

2) Мэр нафд-мачала озиныд′ – т′ынршын′ы – тымхху ныт′хху кэтвд′ ‘Наш товарищ – парень хотел встать – не может – руки и ноги приклеились’ (парные существительные тымк ‘руки’, ныт′х ‘ноги’ употреблены во множественном числе, так как подчеркивается, что приклеилась каждая рука и нога).

Употребляясь в форме множественного числа, существительные этого типа обычно указывают на такое дистрибутивное множество, которое состоит больше чем из одной парной совокупности соответствующих предметов. Например: Плайу н′ахку эƣгур майод′. ‘Горящие глаза быстро приближаются (речь идет о волчьей стае)’.

Таким образом, в нивхском языке существительные собственно собирательные первого типа в единственном числе употребляются в значении единичности и собирательности, а в форме множественного числа как в значении собирательности, так и в значении дистрибутивной множественности, в то время как несобирательные существительные в единственном числе употребляются в значении единичности и дистрибутивной множественности, а во множественном числе лишь в значении дистрибутивной множественности. Следовательно, противопоставление этих двух семантических групп существительных имеет также и грамматический характер – по значениям форм единственного и множественного числа.

2. Ко второй подгруппе собственно собирательных существительных относятся те из них, которые в форме единственного числа употребляются только в собирательном значении, а именно существительные: йэс ‘пучок’, нухт′ ‘упряжка собак’, икс ‘упряжка, обычно из 9-ти собак’, тан ‘домочадцы’, лэлэ ‘родня’, qалад′ ‘зелень’, узу ‘ельник’, hуршк ‘чаща’, ныкс ‘кустарник’, hивстамлаф ‘березняк’, кыптамлаф ‘черемушник’ и нек. др. Оформляясь суффиксом множественного числа, некоторые из них также выражают собирательное значение. Например:

1) Иф п′лэлэγудох к′иннуд′ ‘Он к своей родне хорош’ (собирательное существительное лэлэ ‘родня’ во мн. числе);

2) Ты qалад′γу урд′γу ‘Эта зелень хороша’ (собирательное существительное qалад′ ‘зелень’ во мн. числе);

3) Н′ын дангу алз нат вид′γу ‘Наши домочадцы пошли за ягодами’ (собирательное существительное тан ‘домочадцы’ во мн. числе).

Другие же в форме множественного числа указывают на дистрибутивное множество, каждый из членов которого представляет из себя совокупность каких-либо предметов (узуγу ‘ельники’, hивстамлафку ‘березняки’ и т.п.).

В русском языке, языке синтетическо-флективного типа, по сравнению с нивхским языком прослеживаются некоторые специфические особенности не только в том, что касается способов выражения значения собирательности, их соотношения с грамматической категорией числа, но и в самом объеме и структуре этого значения.

1) Поскольку понятие собирательности занимает промежуточное положение между понятиями единичности и дистрибутивной множественности, в русском языке, так же как и в нивхском, оно может выражаться и формой единственного, и формой множественного числа существительных, изменяемых по числам. Так, ср.:

1) Изведал враг в тот день немало, Что значит русский бой удалый (Лермонтов);

2) Враги знают, что ни одно нарушение наших границ не останется безнаказанным.

К существительным, которые, изменяясь по числам, во множественном числе могут иметь собирательное значение, в русском языке относятся:

а) названия людей по национальности, профессии, роду занятий и т.п. (англичане, немцы; журналисты, писатели и т.п.);

б) названия овощей и плодов (абрикосы, помидоры и т.п.);

в) названия парных предметов и другие потенциальные pluralia tantum (ботинки, сапоги; волосы, кружева)[595].

2) Собирательное значение в русском языке выражается также некоторыми существительными pluralia tantum, которые не имеют соотносительных форм единственного числа. К ним, например, относятся: алименты, всходы, дебри, деньги, джунгли, зеленя, кудри и др.[596]

3) В русском языке существует также продуктивный способ образования существительных с собирательным значением посредством специальных словообразовательных суффиксов. Этот способ выражения собирательных значений не имеет отношения к грамматической категории числа. К таким словообразовательным суффиксам с собирательным значением относятся:

а) суф. -й, посредством которого образуются существительные с собирательным значением «группа однородных лиц или предметов» (бабьё, мужичьё, зверьё, вороньё, дубьё, палочьё);

б) суф. -н(я), посредством которого образуются существительные с собирательным значением «группа одинаковых лиц, названных мотивирующим словом» (солдатня, матросня и т.п.);

в) суф. -ий, при помощи которого образуются существительные с собирательным значением «группа лиц, названных мотивирующим словом» (братия, пионерия и т.п.);

г) суф. -ик(а), образующий существительные со значением «совокупность явлений, названных мотивирующим словом» (символика, методика и т.п.) и нек. др.[597]

Все образованные таким образом собирательные существительные в большинстве своем употребляются только в единственном числе, т.е. принадлежат к singularia tantum.

4) Наконец, в русском языке есть также значительная группа существительных с «лексической собирательностью» типа толпа, стадо и т.п. Такого рода собирательные существительные включаются в сферу действия грамматической категории числа, так как наряду с формой единственного числа они имеют и форму множественного числа, которая указывает на множество совокупностей (толпа – толпы, стадо – стада и т.п.).

Поскольку в отличие от нивхского языка в русском существительные с собирательным значением не могут одновременно употребляться в значении единичности, этот пробел восполняется в нем в сфере словообразования: от существительных с собирательным значением посредством ряда словообразовательных суффиксов образуются существительные со значением единичности. К таким суффиксам относятся: -ин(а) (ср. горох – горошина, клюква – клюквина и т.п.), -инк(а) (ср. икра – икринка, чай – чаинка и т.п.), -к(а) (ср. редис – редиска, морковь – морковка и т.п.) и нек. др.[598]

Многие из образованных таким образом существительных со значением единичности вовлечены в сферу действия грамматической категории числа и от них образуются формы множественного числа (икринка – икринки, но дернина – *дернины).

Итак, в русском языке категория собирательности оказывает значительное воздействие на сферу функционирования категории грамматического числа, выводя за ее пределы значительное количество существительных. В отличие от этого в нивхском языке, где собирательные понятия имеют более широкую сферу выражения, чем в русском языке, это не оказывает влияния на емкость категории грамматического числа существительных, сфера действия которой в этом языке по указанной причине оказывается более широкой, чем в русском языке. То же самое следует сказать и о других языках синтетическо- или полисинтетическо-агглютинативного типа. Так, в эскимосском языке все существительные, образованные посредством суффиксов с собирательным значением, имеют формы всех трех чисел, которые составляют в нем грамматическую категорию числа, а именно, формы единственного, двойственного и множественного числа[599]. За некоторыми исключениями попадают в сферу функционирования грамматического числа и образованные посредством специальных суффиксов с собирательным значением собирательные существительные в корякском языке – в этом языке они также имеют формы всех трех чисел – единственного, двойственного и множественного.

3. К собирательному типу множества в некоторых отношениях близок так называемый репрезентативный, или заместительный тип множества[600], также выражаемый в некоторых языках формой множественного числа существительных. Этот тип множества выражается лишь собственными, а также нарицательными именами, обозначающими лица. Форма множественного числа антропонима или нарицательного существительного, обозначающего лицо, указывает на то, что данное лицо находится в группе других лиц. Таким образом, эта группа лиц получает определенную характеристику по данному лицу, это последнее как бы представляет и объединяет их. Выражаемый в данном случае тип множества сближается по своему характеру с собирательным множеством, поскольку и здесь делается упор не на собственно количественную характеристику, а на то, что данная совокупность объектов с качественной стороны представляет собой одно целое и каждый из ее членов не имеет тех свойств, которые имеет все целое. Но между этими случаями есть и различие, состоящее в том, что если члены собственно собирательного множества равноправны в отношении их участия в создании качественной определенности всего множества, то в данном случае все множество получает характеристику по одному из его членов, который обозначается соответствующим собственным именем или нарицательным существительным, обозначающим лицо. По существу форма множественного числа в этих случаях придает существительному местоименную функцию, так как та или иная группа лиц выделяется посредством указания на один из членов этой группы, и ее характеристика сводится к указанию на то, что соответствующее лицо находится в ее составе. Тот же тип множества выражается личным местоимением 1-го лица множественного числа. Это местоимение, как и собственные имена в форме множественного числа, указывает не на множество ‘я’, а на группу лиц, среди которых находится и ‘я’ и которая определяется по этому признаку. Личное местоимение 2-го лица множественного числа также в одном из своих значений указывает не на множество говорящих, а на то, что собеседник находится в группе лиц. Характерно при этом, что в некоторых языках эти местоимения образуются от соответствующих местоимений 1- и 2-го лица единственного числа. Так, ср. нивх.: н′и ‘я’ и н′ы-н ‘мы’, чи ‘ты’ и чы-н ‘вы’.

Репрезентативный тип множества, выражаемый формой множественного (или двойственного) числа антропонима или нарицательных существительных, обозначающих лица, представлен в сравнительно ограниченном круге языков: японском, нивхском, корякском и нек. др.

В японском языке этот тип множества выражается путем присоединения к антропонимам и нарицательным именам, обозначающим лица, суффикса -тати. Так, например, имеем Савада-тати ‘Савада и его товарищи’, Судзуки-тати ‘Судзуки и его товарищи’ и т.п.[601]

По мнению А.А. Холодовича, в этих случаях множественное число указывает

По-видимому, это мнение А.А. Холодовича нуждается в некотором уточнении: репрезентативный тип множества не предполагает обязательного качественного тождества всех его образующих членов. Об этом свидетельствуют соответствующие данные из других языков. Так, в нивхском языке возможность репрезентирования каким-либо одним членом целой группы лиц не обуславливается однородностью всех ее членов. Приведем примеры:

1) Хэвгунгу нарƣот вииныд′ ‘Хевгун с товарищами собираются идти в лес охотиться’ (собственное имя Хэвгун употреблено во мн. числе и указывает на группу лиц, руководителем которых является Хэвгун);

2) Мыигукху алз нат алс малγо ршып′рд′γу ‘Мыигук с товарищами, за ягодами пойдя, ягод много принесли’ (женское имя Мыигук употреблено во мн. числе и указывает на группу лиц, среди которых находится Мыигук)[603].

Употребляясь в форме множественного числа, имя собственное может указывать на такую группу лиц, которая состоит из членов одного семейства. В нивхском языке в этом случае во множественном числе обычно ставится собственное имя главы семьи.

Как уже отмечалось, репрезентативный тип множества может выражаться также формой множественного числа существительных нарицательных, обозначающих лица.

Таким образом, формой множественного числа этих существительных может быть выражено и репрезентативное, и дистрибутивное множество.

Репрезентативный тип множества выражается в нивхском языке как наиболее широко используемым суффиксом множественного числа -ку ~γу ~ -гу -ху, так и общим с ним по своему происхождению суффиксом -ко(н) ~ -γо(н) ~ -гон ~ -хо(н).

Приведем примеры:

1) Вапакху тыв ызгон ин′та арак рата ‘Его тесть с товарищами и хозяин дома с домочадцами ели, пили водку’ (сущ. вапак ‘его тесть’ стоит во мн. числе, ыз ‘хозяин’ оформлено суф. -ко(н) ~ …);

2) Йынкуин вытыкху дыф пойγыт′ад′ ‘Перед ним виднеется дом его родителей’ (сущ. вытык ‘его отец’ стоит в форме мн. числа и указывает не на несколько отцов, а на отца с матерью)[604];

3) Н′и п′рыта hэмарку кырта ‘Я пришел, старики (старик со старухой) остались’ (во мн. числе стоит сущ. hэмар ‘старик’, ср. рус. старик – старики в смысле отец и мать);

4) П′апакхудох п′ан′χкэ уγрыт лахт вид′γу ‘К родственникам жены вместе с женой пошли’ (форму мн. числа имеет сущ. п′апак ‘свой тесть’ в смысле ‘тесть и его семья’).

В некоторых случаях, когда все лица той или иной группы, за исключением одного, могут рассматриваться как тождественные друг другу, форму множественного числа может получить как обозначение одного из этих тождественных друг другу лиц, так и обозначение отличающегося от всех них лица. Здесь, таким образом, имеет место нечто аналогичное конструкции русского типа мы с братом в смысле я и брат и т.п. Например: hоƣат инафqху-мачалагу вапакху йанрд′γу ‘Тогда его товарищи-парни с его тестем удивились’ (в форме мн. числа стоят сущ.: инафq ‘его товарищ’, мачала ‘парень’ (приложение к первому), вапак ‘его тесть’; форма мн. числа последнего существительного обозначает ‘тесть со своими спутниками’, на которых уже ранее указывалось формой мн. числа сущ. инафq ‘его товарищ’, мачала ‘парень’).

Общий по своему происхождению с суффиксом множественного числа суффикс -ко(н) ~ γо(н) ~ -гон ~ хо(н) присоединяется к существительным обычно в тех случаях, когда выражается значение совместного и притом равноправного участия предметов в том или ином действии или в качестве субъектов, или орудий, или объектов действия и когда каждое из этих существительных – однородных членов предложения, указывает на множество предметов. Вместе с тем форма соответствующего существительного может указывать не только на обозначенный им предмет, но косвенно и на другой предмет (или предметы), так или иначе участвующий в этом действии. Причем иногда существительное (или местоимение), обозначающее один из таких предметов, может опускаться, и, таким образом, на этот предмет косвенно будет указывать лишь форма другого существительного, оформленного суффиксом -ко ~ ~ -γо ~ -го ~ -хо. Здесь, следовательно, опять выражается репрезентативный тип множества. Кроме того, в некоторых случаях, когда в действии на равных правах участвуют две группы разнородных предметов, суффикс ~ко(н) ~ -γо(н) ~ -го(н) ~ -хо(н) наряду с суффиксом -ку ~ -γу ~ -гу ~ -ху может выступать в качестве оформителя одного из соответствующих существительных. Примеры:

1) Вапакху тыв ызгон т′у ршыкт′γу ‘Тесть со своими спутниками и хозяин дома с домочадцами нарту занесли’ (сущ. вапак ‘его тесть’ оформлено суф. мн. числа -ку ~ -γу ~ -гу ~ -ху, а сущ. ыз ‘хозяин’ – суф. -ко(н) ~ -γо(н) ~ -го(н) ~ -хо(н));

2) hоƣат hы умгугон вид′γу ‘Тогда с этой женщиной пошли (сущ. умгу оформлено суф. -ко(н) ~ -γо(н) ~ -хо(н) и содержит косвенное указание на иной субъект действия, обозначение которого в виде существительного (местоимения) опущено);

3) hоƣат имнгон вара уγрыт мырд′γу ‘Потом вместе с ними (в лес) пришли’ (местоимение имн ‘они’ оформлено суф. -кон ~ -γон ~ -гон ~ -хон и косвенно указывает на другой субъект действия, непосредственное обозначение которого в виде существительного (местоимения) опущено);

4) Н′ын hэмаркон уγрыт вид′ ‘Мы идем вместе со стариком’ (сущ. hэмар ‘старик’ оформлено суф. -кон, а не суф. -кэ…, поскольку оно косвенно указывает на субъект действия, который обозначается местоимением н′ын ‘мы’ и которое в свою очередь указывает также и на тот субъект действия, который непосредственно обозначается сущ. hэмар[605]);

5) Оγс тырурот вара п′ōлаγон рон′т ин′тэ hэмар к′эс п′уррэ ‘Гостинцы развязав, вместе со своим сыном ели, старик новости рассказывал’ (сущ. п′ōла оформлено суф. -кон ~ … и косвенно указывает на другой субъект (старик) действия, непосредственное обозначение которого в этом предложении опущено);

6) П′ат′икхон п′нанакхон эзму барк валχт hумд′γу ‘Младший брат (с женой) и его старшая сестра (с мужем) радуясь друг с другом сердечно жили’ (сущ. п′ат′ик ‘ее младший брат’ и п′нанак ‘его старшая сестра’ оформлены суф. -кон ~ …, поскольку первое из них в этой форме указывает на младшего брата и его жену, а второе – на старшую сестру и ее мужа).

Репрезентативный тип множества получает свое выражение в пределах грамматической категории числа также и в корякском языке. Так, в этом языке антропонимы и нарицательные существительные, обозначающие лица, оформляясь суффиксом двойственного числа – нти / -нтэ,

Например: ‘Татантэ якоянтанэ митив’ ‘Дядя (с младшим братом) завтра утром пойдут в табун оленей’ (татантэ ‘дядя’ – в форме двойственного числа, поскольку речь идет о дяде с младшим братом). Из языков других генетических группировок, в которых при оформлении имени собственного суффиксом множественного числа также может выражаться репрезентативный тип множества, следует указать на тюркские языки[607]. В них, однако, это явление развито, по-видимому, в меньшей степени, чем в рассмотренных выше палеоазиатских языках.

В эскимосском языке, когда выражается репрезентативный тип множества, к существительному присоединяется особый суффикс -нку, а затем это существительное оформляется суффиксом множественного -т или двойственного числа -к. Так, например, форма собственного имени Куйапа-нку-т, может означать ‘люди Куяпы’, ‘семья Куяпы’[608]. Таким образом, в эскимосском языке выражение репрезентативного типа множества, как и выражение собирательного типа множества, осуществляется специальными грамматическими средствами, не относящимися к грамматической категории числа.

Анализ различных случаев выражения репрезентативного типа множества показывает, что суффикс множественного или двойственного числа, как и при выражении множества собирательного типа, здесь не является чисто формообразующим. Присоединяя суффикс множественного или двойственного числа, существительные, обозначающие лица, в том числе и собственные имена, указывают в этих случаях не на множество соответствующих лиц, а на группу лиц, среди которых находится и то лицо, которое обозначается существительным в форме единственного числа. При этом имена существительные нарицательные, обозначающие лица, в форме множественного или двойственного числа передают понятие о данном конкретном человеке, а также содержат указание (без раскрытия их качеств, свойств) на группу лиц, среди которых находится этот первый. Собственное же имя в форме множественного или двойственного числа, не раскрывая понятия ни об одном индивидууме, лишь называет одного из соответствующей группы лиц и содержит общее указание на остальных членов этой группы, среди которых находится именованный член этой последней. Таким образом, присоединяясь к собственному имени, суффикс множественного или двойственного числа сообщает ему дополнительное местоименное значение общего указания (без раскрытия их признаков) на целый ряд других объектов, так или иначе отличающихся от того предмета, который обозначается этим собственным именем, когда оно дается в форме единственного числа.

4. Специфический характер приобретает функционирование грамматической категории числа и, в частности, ее множественного (в некоторых языках и двойственного) числа в сфере вещественных или вещественно собирательных существительных типа вода, нефть, грязь, мука, земля, белила и т.п. Объектам, обозначаемым существительными этой лексико-грамматической группировки, свойственно непрерывное количество и они, следовательно, подлежат измерению, но не счету. Поэтому можно было бы ожидать, что существительные этой лексико-грамматической группировки окажутся и вне сферы действия категории грамматического числа. Действительно, во многих языках и, в частности, в индоевропейских большинство такого рода существительных не изменяются по числам и они являются либо singularia tantum (ср. рус. вино, водка, железо, крупа, масло, мед и т.п.), либо pluralia tantum (ср. рус. белила, дрова, дрожжи, духи, макароны, обои, чернила и т.п.). При этом, как отмечает О. Есперсен,

Так, например, английским lees ‘осадок’, dregs ‘отбросы’, имеющим форму множественного числа в немецком соответствует Hefe в единственном числе[610]. О. Есперсен отмечает также, что в употреблении некоторых существительных возможны колебания между двумя числами (например, coal и coals ‘уголь’ brain и brains ‘мозг’ и ‘мозги’)[611]. Вместе с тем в индоевропейских языках некоторые вещественные существительные имеют формы обоих чисел. Однако в такого рода случаях между формами единственного и множественного числа имеются лексические расхождения, т.е. изменение по числам здесь играет уже словообразовательную роль. Так, например, в русском языке существительные вещественные в форме множественного числа указывают на:

1) виды, сорта соответствующих веществ, например: вино – вина (столовое, крепленое, десертное и т.п.); масло – масла (растительное, животное, техническое и т.п.);

2) на большую величину по массе или объему (например, вода – воды, песок – пески и т.п.)[612].

Если в русском и других индоевропейских языках по числам изменяется лишь ограниченное количество вещественных существительных, то в некоторых других языках, например в палеоазиатских, самодийских, индейских, по числам изменяются все вещественные существительные. Сравнивая в этом отношении языки SAE и индейские, Б. Уорф писал:

(имеются в виду словосочетания типа glass of water ‘стакан воды’, bag of flour ‘мешок муки’ и т.п. – В.П.). Иное положение в индейских языках, где

а поэтому

Отсюда следует, что в индейских языках

Остановимся на выражении и значениях грамматического числа существительных вещественных в нивхском языке. К ним относятся: чаχ ‘вода’, чох ‘сок’, т′ом ‘жир’, т′ох ‘сера’, нох ‘жир’, тафт′ ‘соль’, ова ‘мука’, раq ‘крупа’, т′ус ‘мясо’, тамх ‘табак’, выт′ ‘железо’, тота ‘серебро’, айс ‘золото’, тыус ‘медь’, паƣла ‘медь’, сэта ‘сахар’, мос ‘холодец’, п′лынк ‘зола’, кис ‘грязь’, орми ‘земля’, ‘глина’, т′утм ‘глина’, ‘ил’, ом ‘кора’, т′эн ‘уголь’, пос ‘материя’, чарб ‘шелк’ и др. Эти существительные имея форму единственного числа, обозначают какое-либо однородное вещество, все части которого имеют те же свойства и названия, что и целое. Получая форму множественного числа, они обычно указывают или на несколько видов (сортов) того или иного вещества, или на то, что данное вещество заключено в нескольких сосудах, или на то, что имеется несколько его кусков, или, наконец, на несколько предметов, состоящих из данного вещества. Таким образом, в большинстве случаев существительные вещественные ставятся во множественном числе в тех случаях, когда соответствующие вещества представлены в нескольких пространственно отделенных друг от друга емкостях. Приведем примеры:

1) hы т′уγрму раqху, овагу, тафтп′γу, т′омγу т′ор п′рыд′ ‘Этот пароход привез крупу (несколько сортов и много мешков), муку (несколько сортов и много мешков), соль (много мешков), жир (несколько сортов и много сосудов)’;

2) Чаχку ырк кынд′ ‘Вода уже замерзла’ (имеется в виду, что вода замерзла в нескольких реках, озерах и т.п.);

3) Тырт′хын сэтаγу hумд′ ‘На столе лежит сахар (несколько кусков)’;

4) Иф ршанgа айску йивд′ ‘У него есть много золота (золотых вещей)’;

5) Ват′ик нанынр выкын вын′иррэ т′уску hэрэ, qан аррэ, т′ūр т′арэ ‘Когда его младший брат охотился, старший брат мясо варил, собак кормил, дрова колол’ (вещественное существительное т′ус ‘мясо’ дано в форме мн. числа, поскольку имеется в виду, что мясо варилось неоднократно и разных сортов);

6) Тывунан йаймад′. Н′о ми лэлэ чард′. Пасq эрq маγу овагу раqху чарра. Пасq эрq hаγаско чарбγо чарра ‘Войдя смотрит. В амбаре совсем полно. Одна сторона юколой, мукой, крупой полна. Другая сторона одеждой, шелком полна’ (вещественные существительные ова ‘мука’, раq ‘крупа’ даются в форме мн. числа, поскольку этим подчеркивается разнообразие видов и количество емкостей, содержащих эти вещества).

Таким образом, при оформлении вещественных существительных суффиксом множественного числа изменяется их лексическое значение, которое не является тождественным их лексическому значению, когда они имеют форму единственного числа. Правда, следует отметить, что и в этой последней форме наряду со своим основным значением – обозначением вещества вообще – они могут употребляться и в переносном значении, как указание на определенную меру данного вещества (один сосуд с жиром, один мешок муки и т.п.). Но отличие здесь состоит в том, что в форме множественного числа они не обозначают какое-либо вещество вообще, но всегда содержат указание на меру этого вещества.

Что касается типа множества, выражаемого формой множественного числа вещественных существительных, то в тех случаях, когда они указывают на множество сортов и видов того или иного вещества, оно по своему характеру приближается к дистрибутивному, однако в отличие от последнего не предполагает однородности составляющих его объектов.

Благодаря тому, что имена существительные вещественно собирательные могут указывать не на то или иное вещество вообще, а на его конкретную форму, они сочетаются с количественными числительными и в этом отношении существенным образом отличаются от аналогичного разряда существительных в русском языке. Так, например, по-нивхски возможно сказать выт′ н′аqр, выт′ мэqр, выт′ т′аqр и т.д. – букв.: ‘одно железо’, ‘два железа’, ‘три железа’ и т.д.

Наконец, следует отметить, что в форме множественного числа некоторые из вещественных существительных указывают на то, что соответствующее вещество представлено в большом количестве, большом объеме. Таковы, например: п′лынк, п′лынкху ‘зола’, кис, киску ‘грязь’ и нек. др. Эти существительные не могут сочетаться с количественными числительными, т.е. обозначаемые ими предметы не подлежат счету. Форма множественного числа вещественных существительных в этих случаях, следовательно, имеет иную функцию, чем выражение дискретного количества, которая является ее специфической и основной функцией. Иначе говоря, формы единственного и множественного числа в этих случаях хотя и фиксируют различие в количестве, однако оно выражается не в дискретных величинах. Это различие в значениях единственного и множественного числа вещественных существительных, таким образом, по своему характеру оказывается близким к тому, которое выражается формами степеней сравнения прилагательных.

Как уже отмечалось, категория грамматического числа свойственна вещественным существительным и в ряде других языков. Форму единственного и множественного числа они имеют в чукотском языке, а в корякском, который имеет три числа, изменяются по трем числам: единственному, двойственному и множественному[616]. Точно так же форму всех трех чисел имеют существительные этой лексико-грамматической группировки в эскимосском, ненецком и хантыйском языках[617]. При этом в указанных языках формами множественного и двойственного числа вещественных существительных выражается тот же самый круг значений, что и в нивхском.

В тюркских языках посредством оформления вещественных существительных суффиксом множественного числа -лар выражается ряд значений, связанных с изменением лексического значения этих существительных, благодаря чему они приобретают также и значение множественности. Так, в форме множественного числа существительные вещественные в тюркских языках указывают:

1) на множество сортов, разновидностей соответствующего вещества;

2) на распределенность вещества в пространстве.

Кроме того, в этой форме они могут указывать и на обилие соответствующего вещества[618].

§ 16. К истории развития грамматической категории числа в связи с развитием категории количества

Грамматический строй любого языка есть результат длительной абстрагирующей деятельности человеческого мышления. Грамматические значения по самой своей природе не могут не иметь абстрактного и в той или иной степени обобщенного характера. Поэтому не кажется оправданной та точка зрения, которая рассматривает возникновение грамматической категории числа как результат непосредственно-чувственного восприятия количественной характеристики конкретных множеств предметов. Эта точка зрения была, в частности, высказана И.С. Тимофеевым. Говоря об этапах развития категории грамматического числа, он пишет:

И далее:

Из приведенного здесь высказывания следует также, что, по мнению И.С. Тимофеева, грамматическая категория числа сформировалась до того, как возникли соответствующие числовые обозначения ‘один’, ‘два’, ‘три’ и т.д.

Выше (гл. V § 3) уже говорилось о том, что этап непосредственно-чувственного восприятия количества не мог привести к возникновению каких бы то ни было числовых обозначений. Язык по самой своей природе возникает как средство осуществления абстрактного, обобщенного мышления, а чувственно-наглядные образы сами по себе не нуждаются в языковых средствах их становления и фиксации. Этап непосредственно-чувственного восприятия каких-либо конкретных множеств предметов и установления количественных различий между ними есть лишь предпосылка формирования категории количества как категории абстрактного, обобщенного мышления. Но при отсутствии на этом этапе понятий об определенных количествах (‘один’, ‘два’, ‘три’ и т.п.) и соответствующих числовых обозначений лексического характера не могли возникнуть и грамматические формы, которые бы фиксировали эти понятия в пределах грамматической категории числа. Те или иные грамматические значения и соответствующие формы их выражения не могут возникнуть в языке, если эти значения предварительно не получали того или иного выражения в лексической системе языка. Существует немало языковых данных, которые свидетельствуют о том, что грамматическая категория числа, включающая единственное, двойственное, тройственное число, могла возникнуть только в том случае, если уже существовали лексически выраженные понятия ‘один’, ‘два’, ‘три’. Известно, что существуют языки, в которых есть в той или иной степени развитая система лексических обозначений числовых понятий, но нет грамматической категории числа. Таковы, например, некоторые языки Юго-Восточной Азии (китайский, чжуан и др.), в которых есть лишь определенные грамматические средства выражения множественности, но нет грамматической категории числа. В то же время неизвестны случаи противоположного характера, т.е. когда при наличии грамматической категории числа в языке не существовало хотя бы нескольких числовых обозначений в пределах первого десятка. О том же свидетельствует и история развития некоторых языков. Так, специалистами по индоевропейским языкам (например Н.Д. Андреевым) установлено, что грамматическая категория числа возникла в них в тот период, когда уже существовало несколько числовых обозначений.

Если говорить о последовательности возникновения частных грамматических значений при формировании грамматической категории числа, то она также оказывается иной, чем это предполагает И.С. Тимофеев. Выше (гл. V § 11) уже отмечалось, что первоначальным этапом в процессе абстрактного познания дискретного количества является образование понятий ‘один’ и ‘больше чем один’ (≈ ‘много’). Этимологический анализ показывает, что числовое обозначение ‘два’ в ряде языков возникает как результат переосмысления того слова, которое обозначало понятие ‘больше чем один’ (≈ ‘много’). Из этого следует* что и возникающая грамматическая категория числа конституируется на основе оппозиции не форм со значением единичности и двоичности, а форм со значением единичности и множественности. И лишь затем во многих языках возникают также формы двойственного или даже тройственного числа, причем доказано, что во всяком случае в ряде языков для выражения двойственного числа используется грамматическая форма, ранее выражавшая множественное число[621]. В этой связи нельзя не учитывать также того обстоятельства, что если множественное число есть во всех языках, которые имеют грамматическую категорию числа, то в отличие от этого двойственное число (и тем более тройственное) свойственно далеко не всем этим языкам, даже если учитывать и их историческое прошлое. В этом отношении особенно показательны те случаи, когда двойственное число есть в одном из близкородственных языков, но его нет в другом из этих языков. Так, например, двойственное число (наряду со множественным) есть в корякском языке, но его нет в чукотском и отсутствуют какие-либо достоверные данные, которые бы давали основание предполагать, что этот последний утратил его на каком-то этапе своего развития.

В нивхском языке двойственное число есть лишь у местоимения 1-го лица; существительным и другим частям речи оно не свойственно и не сохранилось каких-либо данных, которые бы позволили считать, что они характеризовались им ранее.

Вместе с тем следует отметить, что двойственное число существовало в широком круге языков, но одна из тенденций развития категории грамматического числа состоит в том, что оно постепенно было утрачено большинством из них, как например, почти всеми индоевропейскими языками. Эта тенденция к утрате двойственного числа проявляется и в настоящее время в тех языках, где оно пока еще существует. Так, например, в современном ненецком языке эта тенденция проявляется в том, что вместо падежных форм двойственного числа имени все чаще употребляются падежные формы единственного числа в сочетании с числительным сидя ‘два’, а также множественное число имени[622].

Грамматической категории числа свойственна определенная структура, т.е. тот или иной тип соотношения значений, выражаемых формами единственного и множественного числа или единственного, двойственного и множественного числа для тех языков, в которых существуют не два, а три числа. Следует отметить, что, во-первых, эта структура будет неодинаковой в языках разных типов, а во-вторых, она может изменяться в процессе исторического развития одного и того же языка. Выше уже отмечалось, что существуют языки, в которых грамматическая категория числа отсутствует, хотя в них и существуют некоторые не только лексические, но и грамматические способы обозначения множественности объектов. В таких языках форма существительного, не имеющая каких-либо грамматических показателей числа, не образует оппозиции с теми грамматическими формами существительного, посредством которых указывается на множественность объектов, поскольку эта первая форма безразлична, нейтральна к количественной характеристике тех объектов, которые обозначаются этим существительным, и она употребляется в родовом значении. Такого рода явления наблюдаются прежде всего в языках аналитическо-агглютинирующего типа (китайский и некоторые другие языки Юго-Восточной Азии). В языках синтетическо- или полисинтетическо-агглютинирующего типа формам множественного числа существительного, которыми указывается на множественность соответствующих объектов, обычно также противостоит форма существительного с нулевым показателем. Эта форма используется для указания не только на единичность, но и на множественность объектов. Кроме того, она может употребляться также и в родовом значении. В отличие от языков аналитическо-агглютинирующего типа такая форма с нулевым показателем в языках синтетическо-агглютинирующего типа вовлечена в оппозицию с формами существительных, имеющими специальные показатели множественности. Об этом, в частности, свидетельствует тот факт, что, если существительное в форме с нулевым показателем указывает на множественность объектов, глагол – сказуемое в порядке согласования с ним также может получить форму множественного числа. В оппозиции с формами множественного числа форма существительного с нулевым показателем выступает как ее слабый, немаркированный член – она может выражать значение множественности, специфичное для первых, но обратное невозможно. Поэтому форма существительного с нулевым показателем в языках рассматриваемого типа скорее является формой общего, а не единственного числа. Характерным для грамматической категории числа в языках рассматриваемого типа является:

1) широта сферы ее функционирования для существительных – по числам не изменяется лишь ограниченное число его лексико-семантических группировок, так что в этих языках есть лишь сравнительно немногочисленный разряд существительных singularia tantum и, как правило, совсем или почти нет существительных pluralia tantum;

2) ее ущербность для других частей речи и в особенности при ее использовании в согласовательной функции – в этих языках она не имеет облигаторного характера.

В языках синтетическо-флективного типа, в которых единственное и множественное число выражается флективными показателями, имеет место иной тип соотношения приуроченных к ним значений. Форма единственного числа в них также может употребляться в родовом значении и в этом частном случае оказывается нейтральной по отношению к числовым противопоставлениям. Однако специфическим для нее является значение единичности, и она не может употребляться в значении дистрибутивной множественности, что имеет место в языках синтетическо-агглютинативного типа.

В языках этого типа невозможны также и случаи противоположного характера, когда бы форма множественного числа существительных употреблялась в значении единичности. Этому не противоречит факт существования в этих языках существительных pluralia tantum типа русских ножницы, ворота и т.п., которые обозначают единичные объекты, состоящие из нескольких частей. Эти существительные не изменяются по числам и, следовательно, эти их формы не входят в оппозицию, образуемую в пределах грамматического числа. В отличие от языков синтетическо-агглютинирующего типа грамматическая категория числа в языках флективно-синтетического типа характеризуется также:

1) менее широкой сферой своего функционирования среди существительных – в языках этого типа значительно больше существительных singularia tantum, чем в языках синтетическо-агглютинативного типа, а с другой стороны, в них существует большое количество существительных pluralia tantum;

2) облигаторностью своего функционирования в порядке согласования в сфере других частей речи (прилагательных, глаголов и т.п.).

Представляет интерес сопоставление тех отношений, которые существуют между значениями, выражаемыми категориальными формами в пределах одной грамматической категории, с видами отношений понятий, выделяемых логикой. Следует прежде всего заметить, что невозможно свести все многообразие типов отношений категориальных грамматических значений к типу родо-видовых отношений (значение грамматической категории в целом – родовое понятие, частные значения грамматической категории – видовые понятия) или к отношению противопоставления

Так, например, если общее значение категории вида в нивхском языке (характеристика способа протекания действия во времени и пространстве) можно рассматривать как родовое по отношению к частным видовым значениям (значениям видов законченности действия, продолженного или длительного действия, многократности действия, обычности действия), которые, не будучи противоположными по своему характеру, тем не менее не совпадают друг с другом хотя бы частично, т.е. находятся в отношении соподчинения к общему для них родовому понятию и в отношении взаимоисключения друг к другу, то между значениями различных падежей существует иной тип отношения. В отличие от предыдущего этот тип отношения частных категориальных значений нельзя подвести под какой-либо из устанавливаемых формальной логикой типов отношений понятий по содержанию и объему. В самом деле, отношение немаркированного (слабого) члена оппозиции к маркированному члену оппозиции в падежной системе нивхского языка не является отношением подчинения. Во-первых, немаркированный член оппозиции не может выражать значения маркированного члена во всех тех случаях, когда употребляется этот последний, а во-вторых, хотя значение немаркированного члена оппозиции является более широким, чем значение маркированного, оно не расчленяется на два таких значения, которые могли бы рассматриваться как видовые, т.е. находились бы в отношении соподчинения друг к другу. Значения немаркированного и маркированного члена оппозиции рассматриваемого типа не являются и перекрещивающимися, т.к. в принципе значения маркированного члена могут выражаться и немаркированным членом оппозиции[624].

Третий тип отношений значения грамматической категории и частных категориальных значений устанавливается в пределах грамматической категории числа в языках синтетическо-агглютинирующего типа, как например нивхском. Здесь в оппозиции, образуемой формами единственного и множественного числа, сильным (маркированным) членом является вторая из них. Образуясь посредством специального суффикса или путем удвоения имени, эта форма выражает различные типы множественности (собирательной и дистрибутивной). Форма единственного числа, характеризуясь нулевым показателем, является слабым, немаркированным членом оппозиции и употребляется не только в тех случаях, когда имя обозначает единичный объект, но и тогда, когда оно обозначает множество объектов, что может находить свое эксплицитное выражение в том, что соотносимое с ним сказуемое дается в форме множественного числа. Таким образом, форма единственного числа в нивхском языке по существу, как уже отмечалось, является формой общего числа и, следовательно, ее значение соизмеримо со значением грамматической категории числа в целом. Иначе говоря, родовое понятие, фиксируемое грамматической категорией как таковой, здесь выражается также и одной из двух категориальных форм, а, следовательно, лишь одна из них, т.е. форма множественного числа, имеет назначение выражать собственно видовое значение. Таким образом, отношение двух членов оппозиции в пределах грамматической категории числа нивхского языка построено не на основе принципа или-или.

В то же время в отличие от этого в языках синтетическо-флективного типа частные категориальные значения грамматической категории числа частично совпадают. Так, например, в русском языке в родовом и в собирательном значениях употребляется и форма единственного и форма множественного числа. Следовательно, отношение частных категориальных значений здесь по своему типу оказывается тем же, каковым является отношение перекрещивающихся понятий. Исследование типов отношений частных категориальных значений грамматических категорий представляет несомненный интерес не только в плане соотношения языка и мышления, но и в целях установления характера эволюции форм понятий.

Возвращаясь к вопросу о двух видах структур грамматической категории числа, следует отметить, что их зависимость от типологической характеристики языка (синтетическо-(полисинтетическо)-агглютинирующий или синтетическо-флективный) наглядно демонстрируется историей развития некоторых языков, в процессе которого произошла смена средств выражения грамматического числа существительных одного типа на другой. Так, в древнеиранских языках грамматическая категория числа существительных, включающая единственное, двойственное и множественное число, выражалась флективными окончаниями, одновременно являющимися показателями падежа и рода. Соответственно этому она обладала теми чертами структуры, которые свойственны языкам синтетическо-флективного типа. В процессе своего исторического развития иранские языки, как и другие индоевропейские языки, постепенно утратили двойственное число. Коренные изменения претерпели средства выражения единственного и множественного числа. В связи с общим процессом утраты именных флексий форма единственного числа существительных в новоиранских языках стала выражаться нулевым показателем, а место флективных показателей множественного числа в них заняли агглютинативные суффиксы. Это вызвало перестройку структуры грамматической категории числа. Если в древнеиранских языках форма единственного числа не могла выражать значение дистрибутивной множественности, то в новоиранских языках, имея нулевой показатель, она стала употребляться как в значении единичности, так и в значении дистрибутивной множественности. Таким образом, в новоиранских языках единственное число по существу превратилось в общее число и заняло в оппозиции со множественным числом место слабого (немаркированного) члена. Вместе с этим категория грамматического числа в новоиранских языках в значительной мере утеряла и свою согласовательную функцию. Если в древнеиранских языках нарушение согласования в числе было исключением, то в новоиранских языках оно становится обычным явлением[625]. В связи с этим произошло также сужение сферы действия грамматического числа.

Та последовательность перехода от одной структуры грамматического числа к другой, которая имела место в ходе развития иранских языков, по-видимому, не может считаться основной или тем более единственной линией развития грамматической категории числа, поскольку в истории развития языков, вероятно, чаще происходил переход от синтетическо-агглютинативного к синтетическо-флективному типу, чем от последнего к первому.

Одним из направлений развития грамматической категории числа существительных (как и других грамматических категорий) является сфера ее функционирования. Как уже отмечалось, в ряде современных языков (палеоазиатских, самодийских, некоторых финно-угорских и др.) в сферу функционирования грамматической категории числа входят все вещественные существительные, которые регулярно изменяются в них по числам. В современных индоевропейских языках большинство существительных этого типа являются или singularia tantum, или pluralia tantum. Лишь часть из них имеет формы обоих чисел, причем их изменение по числам сопровождается изменением и их лексического значения. Однако иное положение с этим лексико-грамматическим разрядом существительных наблюдается на более древних этапах развития этих языков. Во всех индоевропейских языках вещественные существительные некогда так же изменялись по числам, как они изменяются по числам в современных палеоазиатских и других названных выше языках[627]. Как уже отмечалось, в палеоазиатских и других языках вещественные существительные в форме множественного числа указывают на то, что соответствующее вещество представлено в виде каких-либо конкретных разновидностей (несколько сортов или видов вещества, несколько кусков или емкостей (сосудов, мешков и т.п.) с этим веществом) или в большой массе. Следовательно, можно предполагать, что исторической предпосылкой вовлечения вещественных существительных в сферу функционирования грамматической категории числа было более конкретное представление о веществе. Иначе говоря, изменения в сфере функционирования грамматической категории числа, которые имели место применительно к вещественным существительным, по-видимому, в той или иной мере связаны с развитием понятия вещества[628].

Одним из существенных факторов развития категории грамматического числа существительных является историческое развитие понятия множественности. Установлено, что многие языки на более ранних этапах своего развития имели значительное количество грамматических показателей собирательной множественности. Каждый из таких показателей, по-видимому, оформлял существительные, обозначающие определенный тип собирательного множества в зависимости от качественных особенностей его составляющих объектов. В процессе дальнейшего исторического развития языков отмечаются две тенденции:

1) постепенное стирание семантических различий между показателями собирательных множеств;

2) перерастание некоторых показателей собирательных множеств в показатели дистрибутивного типа множества[629].

Говоря о последней тенденции, следует иметь в виду, что она не предполагает полного исчезновения грамматических показателей собирательных множеств, т.к. собирательное понятие остается одной из форм понятия человеческого мышления и на современном этапе его развития. Поэтому и в современных языках существуют лексические и грамматические способы выражения собирательности, и в том числе в пределах грамматической категории числа. При этом нередко один и тот же грамматический показатель употребляется как в значении дистрибутивной, так и собирательной множественности. Такова, например, функция тюркского показателя множественного числа -лар[630], чувашского -сем[631] и т.д. Едва ли также есть основания предполагать, что существовал такой этап в развитии языков, когда грамматическая категория числа не включала бы значения дистрибутивной множественности. Понятие дистрибутивной множественности является необходимой предпосылкой формирования числовых понятий уже на этапе установления равномощности множеств (см. гл. V § 4). Что же касается способов грамматического выражения этого понятия, то, по-видимому, наиболее древним из них было удвоение основы существительного или парные слова, что отмечается специалистами по языкам, принадлежащим к различным генетическим и типологическим группировкам[632].

§ 17. О некоторых закономерностях развития категории количества как категории мышления и языка

Категория количества как категория абстрактного, обобщенного мышления прошла в своем развитии ряд этапов, получивших отражение прежде всего в этапах развития числительных и грамматического числа. Чувственно-наглядный способ отражения количественной характеристики конкретных множеств предметов, общий у человека с животными, является исторической предпосылкой возникновения категории количества, но не ее первым этапом развития, и этот способ не получает какого-либо выражения в числительных и категории грамматического числа (ср. точку зрения Л. Леви-Брюля, Э. Кассирера и др.). На начальном этапе развития категории количества устанавливалась лишь равномощность конкретных множеств предметов, когда предметы, составляющие эти множества, приводились во взаимно-однозначное соответствие, что предполагает способность абстрагироваться от качественных различий предметов, составляющих эти множества. На этом этапе еще не производилось установление количества как числа предметов тех множеств, которые приводились во взаимно-однозначное соответствие. На втором этапе развития этой категории происходит выделение некоторых множеств конкретных предметов в качестве эталона, или эквивалента, по отношению к которым устанавливалась равночисленность всех других конкретных множеств, что приводит к возникновению понятий об определенных количествах, т.е. чисел. В качестве их названий стали использоваться названия множеств-эквивалентов (например, числительное ‘пять’ происходит в большинстве языков от слов со значением ‘рука’), соответствующего члена множества – эквивалента, если оно состояло из неоднородных объектов и каждый из них мог получить свое индивидуальное обозначение (например, в нивхском языке числительное ‘девять’ букв. означает ‘один находится’, что при ручном счете означало ‘один палец не загнут’) и т.п.

В качестве множества – эквивалента могли выступать несколько количественно равных совокупностей предметов и поэтому одно и то же число могло получить больше чем одно название (ср. числительное ‘один’ в индоевропейских языках), что необходимо учитывать при сравнительно-исторических исследованиях. Хотя на втором этапе развития этой категории и возникли понятия об определенных количествах, они еще не мыслились в отрыве от понятий о конкретных предметах, составляющих это количество, и поэтому при счете числовые обозначения всегда сопровождались названиями предметов счета. Наличие во многих языках (многие индейские языки, язык науру, нивхский (гиляцкий) и др.) числительных, которые включают в свой состав не только собственно количественные обозначения, но и компоненты, возводимые к названиям предметов счета, а также суффиксов-классификаторов (китайский, японский, дунганский и др.) обусловлено этим этапом развития категории количества. По-видимому, с этим же этапом связано возникновение различных форм собирательности существительных, каждая из которых была приурочена к выражению собирательного множества определенного типа в соответствии с его качественными особенностями по сравнению с другими типами собирательных множеств.

На третьем этапе развития категории количества происходит полное абстрагирование от качественных особенностей предметов счета, что находит свое выражение в возникновении числительных, употребляющихся при абстрактном счете, в унификации их грамматических свойств в процессе их становления в качестве особой части речи и, наконец, в переходе от различных типов собирательной множественности, учитывающих качественные особенности их составляющих объектов, к абстрактной дистрибутивной множественности в сфере грамматической категории числа и к таким формам выражения собирательной множественности, между которыми в большинстве случаев уже трудно установить какое-либо различие, связанное с качественными особенностями объектов, входящих в состав соответствующих собирательных множеств.

Между этими этапами развития категории количества существует принципиальное, качественное различие[633]. Это необходимо иметь в виду тем археологам и историкам математики, которые предпринимают попытки реконструировать характер количественных представлений палеолитических предков человека. В этой связи ими привлекаются такие памятники материальной культуры эпохи палеолита, в которых обнаруживается то или иное количество зарубок, нарезок, насечек и т.п., или памятники палеолитического искусства, в которых находят те или иные комбинации линий, ямок, пятен и т.п. Сами по себе эти факты еще не дают оснований для вывода о том, что палеолитические предки человека имели понятия о таких определенных количествах, т.е. числах, как 5, 7, 14 и т.п., соответственно количеству обнаруженных исследователем зарубок, пятен и т.п. и уже умели считать в пределах нескольких десятков. То или иное количество зарубок, насечек и т.п. могли наноситься на орудия, фигурки и т.п. и на том этапе развития категории количества, когда палеолитические предки человека были способны устанавливать лишь равномощность двух или более множеств, но не имели понятий о числах и, следовательно, не умели считать или считали только до очень небольшого предела, например, до 2 (см. об этом § 11). Следовательно, те выводы относительно способности человека эпохи палеолита к счету, которые делают археологи[634] и историки математики, основываясь на такого рода палеолитических памятниках материальной культуры и искусства, должны быть пересмотрены с учетом закономерностей развития категории количества.

Переход к высшему этапу в развитии мыслительной категории количества не приводит автоматически к исчезновению ее предшествующих этапов: соответствующие каждому из них способы установления количества по тем или иным причинам могут применяться параллельно в течение длительного периода. Так, например, при возникновении понятий чисел ‘один’ и ‘два’ количественная сторона конкретных множеств бóльшей мощности продолжала определяться только посредством установления его равномощности с другими множествами-эквивалентами. Следовательно, в этом случае применялся генетически более ранний способ установления количественной стороны, но не производился счет, как это полагают некоторые этнографы.

Так, например, Н.А. Бутинов говорит в этой связи о двух видах счета у некоторых первобытных народов.

Н.А. Бутинов полагает далее, что счет производился человеком уже в эпоху палеолита, свидетельством чего, по его мнению, являются палеолитические изображения того или иного количества фигурок человека рядом с изображением животного (медведя, бизона и т.п.)[636]. О счете правомерно говорить только применительно к тем случаям, когда используются понятия об определенных количествах (числах) и их соответствующие языковые обозначения. Папуас же в том случае, о котором пишет Н.А. Бутинов, не считает, а устанавливает лишь равномощность двух множеств. Палеолитические изображения того или иного количества фигурок человека сами по себе еще не свидетельствуют, что человек эпохи палеолита умел считать.

В качестве исходного пункта для предпринятой нами реконструкции путей, этапов развития мыслительной категории количества было использовано то логическое определение числа, которое было дано Фреге-Расселом. Логический анализ понятия числа как наиболее развитого этапа развития категории количества и привлечение языковых и этнографических данных дали возможность восстановить закономерности исторического развития этой мыслительной категории. Определение числа Фреге-Расселом как общего свойства равномощных множеств включает в себя в свернутом виде указание на исторический путь формирования понятия числа – от простого установления равномощности двух любых множеств к выделению множеств-эталонов, или эквивалентов, в соотношении с которыми устанавливалась мощность любых других множеств, и последующему формированию понятий об определенных количествах, т.е. числах и их языковых обозначений, т.е. числительных. Тем самым демонстрируется также действие принципа соотношения логического и исторического, как он формулируется в марксистско-ленинской философии.