Гносеологические аспекты философских проблем языкознания

[67]

§ 1. К проблеме языкового знака

Возможность абстрактного, обобщенного мышления и познания обеспечивается наличием материальной стороны языковых единиц, которые выступают своего рода посредниками между познающим субъектом и познаваемыми объектами, благодаря чему процесс абстрактного, обобщенного мышления приобретает в известной мере самостоятельный характер по отношению к непосредственным воздействиям внешней действительности.

Знаковый характер материальной стороны языковых единиц, т.е. отсутствие подобия между материальной стороной языковой единицы и ее идеальной стороной (десигнатом), а следовательно, и теми явлениями объективной действительности (денотатом), с которыми она соотносится, является необходимым условием осуществления процессов абстракции и обобщения, образования обобщенного по своему характеру десигната.

Если бы материальная сторона языковых единиц не обладала знаковой природой, то не существовало бы принципиального различия между характером отражения действительности в процессе чувственного познания и того способа отражения, необходимым средством осуществления которого является язык.

В определение знака обычно включается[68] два признака:

1) знаком является материальный чувственно воспринимаемый предмет;

2) этот предмет указывает, отсылает к другому предмету, выступая в качестве его представителя, т.е. обозначает другой предмет.

По определению Гегеля,

Собственные свойства знака как материального чувственно воспринимаемого предмета нерелевантны по отношению к тому предмету, который он представляет, но они необходимы для того, чтобы тот или иной знак мог функционировать как отличный от других знаков. В этой связи Гегель разграничивает знак от символа.

В рамках гносеологической постановки вопроса знак (знаковость) противопоставляется образу, который в отличие от знака сходен с тем, что он отражает, подобен ему.

Материальная сторона билатеральных языковых единиц характеризуется всеми указанными выше признаками знака; она, являясь материальным чувственно воспринимаемым предметом, указывает, отсылает к другому предмету, не обладая каким-либо сходством с этим предметом. Говоря о знаковой функции материальной стороны языковых единиц, обычно указывают на то, что оно репрезентирует предмет в процессе коммуникации, т.е. что она указывает, обозначает этот предмет для участников акта коммуникации, т.е. для говорящего и слушающего. Следует, однако, подчеркнуть, что знаковая функция материальной стороны языковых единиц естественных языков (или элементов других знаковых систем) является необходимым компонентом и условием также и процессов абстрактного, обобщенного мышления и познания. Возможность абстрагирования и обобщения создается только благодаря тому, что материальная сторона языковых единиц (или элементов других знаковых систем) репрезентирует предметы того или иного рода, с которыми она не имеет какого-либо существенного подобия или сходства. Только в силу отсутствия этого сходства материальная сторона той или иной языковой единицы может репрезентировать предметы, хотя и обладающие общими для всех них признаками, но вместе с тем отличающиеся друг от друга по каким-либо иным признакам, репрезентировать их как один предмет в виде образа[71]. Материальный характер одной из сторон языковых единиц есть условие осуществления и существования этого идеального образа как продукта той формы высокоорганизованной материи, каковой является человеческий мозг. Здесь также находит свое проявление вторичность идеального и первичность материального[72].

По этому вопросу существует и в последнее время получает распространение противоположная точка зрения, согласно которой язык возникает лишь как средство общения и он якобы является необходимым средством осуществления мышления лишь в актах внешне выраженной речи[73]. Что же касается мышления «про себя», иначе говоря, мышления в процессе внутренней речи, то оно, по мнению сторонников этой точки зрения, в принципе может осуществляться и нередко осуществляется без использования языка, т.е. по существу без какой-либо внутренней речи[74]. Из этого следует, что язык не является необходимым средством осуществления процессов человеческого мышления.

Таким образом, в соответствии с этой точкой зрения:

1) материальная, знаковая сторона языковых единиц не является обязательным, органическим компонентом человеческого мышления;

2) это последнее может осуществляться в чисто понятийной форме без использования идеальной стороны языковых единиц и, в частности, значений слов, не совпадающих с соответствующими понятиями;

3) связь языковых единиц с соответствующими единицами мышления имеет чисто внешний, ассоциативный характер.

Из этих положений следует также, что если язык и играет какую-то роль в возникновении и развитии человеческого мышления, то лишь в той мере, в какой он обеспечивает обмен информацией между его носителями. Очевидно, что при подобной постановке вопроса не может быть и речи о том, что язык оказывает какое-либо обратное влияние на мышление и, следовательно, взаимодействие между мышлением и языком должно рассматриваться как однонаправленное – лишь мышление воздействует на язык, но обратное не имеет места. С этих позиций нельзя объяснить, почему при общности понятийного мышления всех современных народов, достигших приблизительно одного и того же уровня социального и духовного развития, их языки нередко в той или иной степени отличаются друг от друга по своей семантике, по характеру зафиксированного в ней «членения действительности». Самое существенное, однако, заключается в том, что это положение о возможности чисто понятийного мышления вне актов коммуникации, т.е. мышления, в процессе которого значения языковых единиц естественных языков (или единиц каких-либо других знаковых систем) не выступали бы как его органические компоненты, не опирается на какие-либо фактические данные, полученные в результате самонаблюдения или экспериментов.

Изложенная здесь концепция взаимоотношения языка и мышления иногда дополняется так называемой кибернетической моделью мышления. Согласно последней оно есть иерархически организованная система чувственно-наглядных образов, в основании которой находятся чувственно-наглядные образы как результат непосредственного воздействия действительности на органы чувств, а над ними надстраиваются образы все большей степени обобщения, но также чувственно-наглядные по своей природе. Иначе говоря, здесь полностью отрицается какое-либо принципиальное различие между чувственной и рациональной ступенью мышления и познания, между образом восприятия и представления того или иного конкретного предмета и понятием об этом предмете и т.д.

Между тем, как нам уже приходилось отмечать[75], слабость концепции о неразрывном единстве языка и мышления, развивавшейся в советском языкознании и философии в 30 – 50 годы, состояла именно в том, что при этом не учитывалась неоднородность процессов мышления – наличие мышления в чувственно-наглядных образах, с одной стороны, и абстрактного, обобщенного мышления, осуществляемого в логических формах (понятиях, суждениях и т.п.), с другой. В частности, различие между этими двумя видами мышления состоит как раз в том, что мышление в чувственно-наглядных образах, являющихся результатом непосредственного воздействия объектов действительности на органы чувств, не нуждается в знаках, которые бы репрезентировали соответствующие объекты, так что ассоциации между этими образами и материальной стороной языковых единиц лишь возможны, но не обязательны. При этом в каждом языке существует немало и таких слов, которые вообще не ассоциируются с какими-либо чувственно-наглядными образами (ср., например, такие слова, как закон, норма, материя, действительность, думать, мысль и т.п.). В то же время абстрактное, обобщенное мышление, не будучи результатом такого непосредственного воздействия объектов действительности на наши органы чувств, возможно лишь на основе знаков, их репрезентирующих. Различие между двумя указанными типами мышления не учитывается и сторонниками той концепции, которая отрицает органическую связь языка и мышления, в частности, когда они на основании действительно имеющих место фактов чувственно-наглядного мышления (или приобретшей рефлекторный характер деятельности человека) без использования языка делают вывод о том, что вообще всякий вид мышления может не опосредоваться языком, происходить без языка или знаков иного рода.

Положение о том, что язык, материальная сторона которого обладает знаковым характером, является необходимым средством осуществления и существования абстрактного, обобщенного мышления и что этот тип мышления в отличие от чувственно-наглядного мышления не может осуществляться без языка, нашло свое экспериментальное подтверждение в исследованиях последнего десятилетия, в частности, сотрудников лаборатории патофизиологии центральной нервной системы Института эволюционной физиологии и биохимии имени И.М. Сеченова АН СССР и некоторых американских ученых. Эти исследования выявили, что правое и левое полушария мозга человека «заведуют» разными типами мышления: у правшей первое из них «заведует» чувственно-наглядным мышлением, которое происходит без вербальных средств, а второе, т.е. левое, – абстрактным, обобщенным мышлением, которое осуществляется лишь на базе естественного языка (или, добавим, знаковых систем иного рода). Специалисты отмечают,

Было выявлено также, что при угнетении левого полушария избирательно нарушается словесная, а при угнетении правого – образная память. Характерно при этом, что у животных и в том числе у обезьян такой специализации полушарий головного мозга нет и, следовательно, она является специфической особенностью человека, развившейся у него в процессе эволюции[77]. Это, несомненно, объясняется тем, что абстрактное, обобщенное мышление есть специфически человеческое явление, возникшее у него вместе с возникновением языка[78], так как

Данные по онтогенезу также свидетельствуют в пользу концепции о языке как необходимом средстве осуществления абстрактного, обобщенного мышления. Так, отмечается, что, с одной стороны, пик языковой способности наступает в 4 – 5-летнем возрасте (обучение иностранным языкам наиболее успешно происходит в этот период), а с другой – за первые 4 года жизни, по данным некоторых исследователей, формируется до 50% интеллекта человека. Иначе говоря, развитие языка и мышления в онтогенезе происходит параллельно.

Естественные эксперименты, когда дети оказывались вне человеческого общества с раннего возраста до 10 и более лет («Маугли»), также подтверждают эту точку зрения. Вновь попав в человеческое общество, такие «Маугли» в лучшем случае усваивали лишь отдельные слова человеческого языка и уровень развития их интеллекта, несмотря на постоянные контакты с людьми, оставался весьма низким.

Такого рода естественные эксперименты позволяют сделать, по крайней мере, три вывода:

1) существуют определенные биологические предпосылки формирования языковой способности;

2) биологическая основа языковой способности развивается в детстве под влиянием социальных факторов, в процессе общения с взрослыми; иначе говоря, непрерывность действия социальных факторов является условием сохранения и развития биологической основы языковой способности и формирования языка и речевой деятельности как родового признака homo sapiens;

3) язык и абстрактное, обобщенное мышление развиваются в неразрывной связи и образуют органическое единство.

Итак, знаковая природа материальной стороны языковых единиц естественных языков (или материальные знаки иных знаковых систем) обеспечивает саму возможность абстрактного, обобщенного мышления[80].

Говоря о знаковой природе материальной стороны языковых единиц, следует вместе с тем отметить, что между нею и значением языковой единицы существуют определенного рода корреляции. Во всех языках есть звукоподражательные слова[81], которые возникают как имитация тех или иных звуков окружающей человека действительности. Этот слой лексики во всех языках занимает периферийное положение; к тому же оказывается весьма относительной и та имитация природных звуков, которой они обязаны своим возникновением, о чем свидетельствует, в частности, то обстоятельство, что звукоподражательные слова, имитирующие одни и те же природные звуки, нередко существенно отличаются друг от друга в различных языках. Важно и то, что звукоподражательные слова (как и другие виды изобразительных слов) не лишены способности к обобщению: каждое из них обозначает природные звуки какого-либо одного рода, диапазон различий между которыми, однако, может быть весьма широким. Иначе говоря, наблюдаемые в этих случаях элементы звукового символизма не нарушают знаковой функции материальной стороны слов этого слоя лексики.

Корреляция между материальной стороной языковой единицы и выражаемым ею значением проявляется также в том, что определенного типа отношения между значениями языковых единиц находят соответствие в определенного рода отношениях материальных сторон этих языковых единиц. Такого рода соответствия наблюдаются для широкого круга языков:

1) если значениями различных слов или форм одного и того же слова фиксируется различие в количестве предметов, многократности (обычности) – однократности действия, степени интенсивности того или иного качественного признака, близости – удаленности в пространственном и временном отношении.

Так, в ряде языков форма множественного числа существительных образуется путем удвоения его основы; во многих языках форма не-единственного числа образуется специальным ненулевым показателем, в то время как форма единственного числа имеет нулевой показатель. Во многих языках значение обычности и многократности действия также выражается удвоением основы глагола. Есть языки, в которых подобным же образом образуется форма слова, выражающая высшую степень интенсивности какого-либо качественного признака; в других языках эта форма слова получает те или иные приращения за счет аффиксов по сравнению с формой слова, фиксирующей исходную степень этого признака. В ряде языков большая степень удаленности какого-либо объекта выражается посредством удлинения гласного соответствующего указательного местоимения и т.п.

2) они имеют место также, если значения различных слов обнаруживают семантическую близость друг к другу.

В этом случае между звуковыми обликами соответствующих слов нередко также существует известная близость.

Как нам уже приходилось отмечать[82], определенного рода корреляции между обеими сторонами языковой единицы наблюдаются также и в процессе исторического развития языка. Так, развитие грамматических морфем из знаменательных слов сопровождается опрощением их звукового облика (выпадениями гласных и согласных и иного рода усечениями звуковой стороны); то же самое происходит, когда производные и в особенности сложные слова теряют свою внутреннюю форму. Как отмечает Т.В. Гамкрелидзе в статье, специально посвященной этому вопросу, в подобных случаях

и

В такого рода корреляциях проявляется общая зависимость любой знаковой системы от той области действительности, по отношению к которой она в этом качестве функционирует. Как справедливо отмечает Л.О. Резников,

Таким образом, отсутствие подобия между материальной стороной и значением каждой языковой единицы в отдельности, а следовательно, первой из них и тем предметом, который эта языковая единица обозначает, не только не исключает, но, наоборот, предполагает, что материальные стороны языковых единиц всего языка детерминированы той объективной действительностью, с которой они соотносятся как система знаков. Иначе говоря, произвольность материальной стороны каждой языковой единицы не означает, что структура всей совокупности материальных сторон языковых единиц того или иного естественного языка никак не обусловлена характером той объективной действительности, в отношении которой эта совокупность функционирует как знаковая система.

Вместе с тем можно высказать предположение, что существует известный параллелизм между степенью развития способности к абстракции и обобщению и степенью отхода материальной стороны языковых единиц от символичности (иконичности).

Наиболее дискуссионным продолжает оставаться вопрос о природе второй, идеальной стороны билатеральных языковых единиц. И это не случайно, так как данный вопрос имеет кардинальное методологическое значение не только для языкознания, но и для ряда других наук (философии, семиотики, психологии и др.).

В рамках теорий, полагающих, что билатеральная языковая единица является языковым знаком в целом, идеальная сторона языковой единицы (значение, десигнат) также рассматривается как знаковая по своей природе, т.е. утверждается, что она не является образом (в гносеологическом смысле) тех явлений объективной действительности, с которыми эта языковая единица соотносится.

Сторонники указанной точки зрения считают даже, что положение о знаковой природе идеальной стороны языковых единиц вполне согласуется с марксистско-ленинской теорией познания и что противоположная точка зрения есть дань вульгарно-материалистическому подходу к решению этой сложной проблемы. Так, например, А.А. Белецкий пишет:

И далее:

С подобного рода утверждениями трудно согласиться.

В самом деле, естественный язык выступает как необходимое средство осуществления абстрактного, обобщенного человеческого мышления и познания, а поэтому результаты этого познания не могут быть принципиально иной природы, чем идеальная сторона языковых единиц. Ведь содержание понятий выражается посредством слов или словосочетаний, содержание суждения – посредством предложения, и если эти языковые единицы являются знаками в обеих их сторонах – материальной и идеальной, – то и содержание понятий и суждений, содержание мышления человека, его сознание также не может не быть знаковым по своей природе. Высказывается мнение, что из принципа знаковости билатеральных единиц в целом еще не следует, что человеческое мышление и познание также является знаковым, так как формы чувственного познания объективной действительности (ощущения и восприятия) являются результатом ее непосредственного воздействия на органы чувств и, следовательно, не зависят от языка[86]. Не говоря уже о том, что процессы чувственного и абстрактного, обобщенного познания происходят в постоянном взаимодействии друг с другом, положение о знаковом характере второго из них и незнаковом – первого означает лишь, что на высшей ступени человеческого познания результаты его низшей ступени преобразуются таким образом, что приобретают знаковый характер. Итак, из положения о знаковом характере идеальной стороны языковой единицы неизбежно следует вывод (его и делают многие авторы) о знаковом характере специфически человеческого, т.е. абстрактного, обобщенного познания, вывод о том, что в процессе этого познания не происходит отражения объективной действительности.

В некоторых направлениях современной семиотики, ведущей свое начало от Ч. Пирса, вразрез с предшествующей философской традицией[87] в понятие «знак» наряду со знаком в собственном (узком) смысле включаются также неязыковые иконические знаки (знаки-копии), которые в отличие от первых обладают сходством, подобием с теми объектами, в отношении которого они выступают в знаковой функции[88]. При таком расширении объема понятия «знак» идеальная сторона языковой единицы также может рассматриваться как знаковая по своей природе. Иначе говоря, при этом подходе не только ее материальная сторона, но и билатеральная языковая единица в целом может определяться как «знак». Однако возникает вопрос, насколько оправдан такой подход и какова его философская основа. Остается фактом, что материальные стороны двусторонних языковых единиц действительно обладают знаковой природой, так как у них нет сходства, подобия с теми объектами, в отношении которых они выполняют знаковую функцию, что является условием ее осуществления. Имеющиеся во всех языках изобразительные и в особенности звукоподражательные слова, которые обладают некоторыми чертами сходства с соответствующими объектами, как уже говорилось выше, в принципе не меняют этого положения. В то же время идеальные стороны языковых единиц имеют существенные черты сходства, подобия с соответствующими объектами, и, следовательно, им не свойственна знаковая в собственном смысле этого слова природа. Таким образом, под понятием языкового знака, если таковым считать билатеральную языковую единицу в целом, подводятся совершенно различные в этом отношении сущности. Но как в свое время остроумно заметил Ф. Энгельс,

Вместе с тем нельзя не видеть и того, что операция подведения под понятие языкового знака и материальной, и идеальной стороны языковой единицы имеет совершенно определенный философский (гносеологический) смысл: в этом случае или по существу снимается сама проблема того, отражается ли объективная действительность в языковых значениях, а в конечном счете и человеческим мышлением, поскольку язык является средством его осуществления и существования, или даже делаются выводы о знаковом характере человеческого знания в целом.

Идеальной стороне билатеральной языковой единицы нет оснований приписывать знаковую природу также и потому, что она не может выполнять и не выполняет знаковой функции. Ведь идеальное, которое имеет в виду говорящий в процессе высказывания в этом своем качестве, само по себе не воспринимается слушающим и поэтому не может представлять, замещать что-либо для слушающего[90]. Более того, в том отрезке речевой цепи, который локализуется между говорящим и слушающим, имеются только звуковые волны, т.е. только материальные стороны языковых единиц. Идеальные стороны билатеральных языковых единиц в этом отрезке речевой цепи не присутствуют, поскольку, как и всякое идеальное, они не могут существовать вне той высшей формы материи, вне того субстрата, продуктом которого они являются, т.е. вне мозга говорящего и слушающего. И лишь только потому, что у говорящего и слушающего как у носителей одного и того же языка, с соответствующими материальными сторонами языковых единиц связываются приблизительно одни и те же значения, слушающий, как носитель того же языка, воспринимая первые из них, затем ассоциирует с ними приблизительно те же значения, что и говорящим, благодаря чему, а не непосредственному восприятию значений языковых единиц, и достигается взаимопонимание между собеседниками[91] (см. об этом подробнее ниже). Чтобы избежать идеалистического решения вопроса не только о природе языкового значения, но и самого человеческого познания, которое предполагают концепции, объявляющие знаком билатеральную языковую единицу в целом, многие авторы (как лингвисты и специалисты по семиотике, так и философы), сохраняя положение о знаковой природе билатеральной языковой единицы в целом, вторую, нематериальную сторону языковой единицы (десигнат, значение, обозначаемое), предлагают рассматривать как отношение материальной стороны языковой единицы к соответствующим явлениям объективной действительности (денотату) или понятию о них, или к тому и другому одновременно[92].

При этом, однако, остается неразъясненным, почему отношение материальной стороны языковой единицы к денотату или понятию включается как ее вторая сторона в состав языковой единицы; ведь, очевидно, что отношение не может быть компонентом только одного из членов отношения. Далее, если, например, значение слова есть отношение его материальной стороны к понятию или денотату, или тому и другому одновременно, то должно быть столько различных отношений этого рода, сколько существует различных лексических значений. Но очевидно, что на самом деле во всех случаях указанное отношение в принципе остается одним и тем же – звуковая сторона слова стол относится к соответствующему денотату или понятию так же, как и звуковая сторона слова стул относится к понятию ‘стул’ или денотату этого слова и т.п.[93] – во всех подобных случаях это отношение будет отношением знаковой функции.

Самое существенное здесь, однако, заключается в том, что мыслящий субъект может относить материальную сторону языковой единицы к тем или иным явлениям объективной действительности (за одним исключением, о котором ниже) только при условии знания совокупности общих признаков этих явлений, т.е. при наличии у него в мозгу их образа (в гносеологическом смысле). Как отмечает Л.О. Резников,

Однако следует отметить, что в этом отношении имеется существенное различие между собственными и нарицательными именами. Употребление нарицательного имени для обозначения какого-либо единичного конкретного объекта возможно и в том случае, если тот или иной субъект не имеет предварительного знания о том, что это имя относится к данному конкретному объекту, благодаря наличию у субъекта образа объектов данного рода.

В то же время наименование какого-либо конкретного объекта собственным именем возможно лишь при условии знания субъектом того, что соответствующий объект является денотатом этого собственного имени, т.е. факта отнесенности последнего к этому объекту.

Таким образом, положение о том, что значение (десигнат) языковой единицы есть отношение к денотату ее материальной стороны, по-видимому, можно считать справедливым только применительно к собственным именам, однако с той оговоркой, что поскольку эта отнесенность осуществляется мыслящим субъектом, то правильнее будет говорить о десигнате того или иного собственного имени как знании того, что данное собственное имя относится к данному единичному объекту. Как писал А. Черч,

Иначе говоря, различие между нарицательным и собственным именем состоит в том, что если значение (десигнат) первого есть образ (в гносеологическом смысле) объектов того или иного рода и не предполагает знания всех объектов данного рода, к которым оно относится, то значение (десигнат) второго есть лишь знание того, что оно (собственное имя) называет, обозначает соответствующий единичный объект.

– пишет Л.О. Резников.

Трактовка значения языковой единицы как ее отношения к денотату приводит по существу к устранению из языковой сферы идеального как результата отражательной деятельности человеческого мышления, поскольку реальными компонентами знаковой ситуации в этом случае остаются лишь денотат и материальная сторона языковой единицы. Тем самым из знаковой ситуации исключается и человек как субъект познавательной деятельности, а это в конечном счете приводит к тому, что теряется различие между языковым знаком как компонентом познавательной деятельности человека, направленной на существующую вне него действительность, и самой этой действительностью, первичной по отношению к языковому знаку[97]. Таким образом, определение значения как отношения знака к денотату приводит к выводам идеалистического характера.

Выше уже говорилось о существенных логических изъянах в определении значения как отношения знака к понятию. Л.О. Резниковым отмечен еще один его логический недостаток. Он пишет:

Итак, трактовка значения языковой единицы как отношения ее материальной стороны к денотату или понятию не только не соответствует его природе, но и оказывается по самой своей сути весьма уязвимой в логическом отношении, а также в том, что касается тех философских принципов, на которых она (эта трактовка) зиждется.

Отражение действительности, если исходить из определения понятия отношение, можно рассматривать как один из его видов. Однако это не означает, что нет оснований для постановки дилеммы: значение языковой единицы есть

· или отражение действительности (денотата), ее образ (в гносеологическом смысле)

· или отношение ее материальной стороны к денотату.

Между этими двумя точками зрения сохраняется принципиальное различие и при указанном подходе к решению этой дискуссионной проблемы. Ведь отражение действительности в значении идеальной стороны языковой единицы есть такое ее отношение к какому-либо объекту действительности (денотату), которое предполагает наличие образа (в гносеологическом смысле) соответствующего объекта действительности (денотата), в то время как согласно второй точке зрения в этом случае есть лишь отношение, а точнее говоря, отнесение материальной стороны языковой единицы к денотату в соответствующей знаковой ситуации, но нет образа (в гносеологическом смысле) того денотата, который именуется этой языковой единицей.

В последнее время А.С. Мельничук[99] выдвинул концепцию, в которой делается попытка объединить понимание значения билатеральной языковой единицы как образа (в гносеологическом смысле) денотата и его понимание как отношения ее материальной стороны к денотату и/или понятию о нем. По его мнению, наряду с психическим образом обозначаемого объекта (причем образ не является знаковым по своей природе и с психологической точки зрения может рассматриваться в качестве содержания знака, хотя и не является одной из его сторон) в идеальную сторону двусторонней языковой единицы входит еще значение, обладающее знаковой природой и, таким образом, наряду с материальной стороной представляет собой одну из сторон самого языкового знака. Эта сторона языкового знака определяется как отношение его материальной стороны к обозначаемой знаком сущности, т.е. к самому объекту и/или понятию об этом объекте. При этом утверждается, что таким образом определяемое значение знака будет специфичным, особым для каждого знака, так как, по его мнению, различаются друг от друга те отношения, в которых языковые знаки находятся к обозначаемым объектам[100]. Материальные стороны двусторонних языковых единиц, действительно, представляют, замещают, т.е. находятся в знаковом отношении к различным классам объектов. Исключением здесь являются синонимы, которые относятся к одному и тому же классу объектов. Однако нельзя согласиться с тем, что характер знакового отношения, как это полагает А.С. Мельничук, будет различным в силу того, что отличаются друг от друга как сами материальные стороны двусторонних языковых единиц, так и те классы объектов, с которыми они соотносятся. Ведь, как уже говорилось, сущность знаковой функции материальной стороны двусторонней языковой единицы не определяется ее конкретными свойствами. Наоборот, эти ее конкретные свойства нерелевантны для природы знакового отношения и они, следовательно, не могут оказывать влияния на характер последнего. Наличие во всех языках собственных имен и синонимов убедительно свидетельствует об этом. В самом деле, собственные имена по своим конкретным материальным свойствам отличаются друг от друга. Различными свойствами обладают и те объекты, с которыми они соотносятся. Однако при всем этом едва ли можно утверждать, что собственные имена имеют лексические значения или во всяком случае значения, сопоставимые по своему характеру со значениями нарицательных имен, и что они отличаются друг от друга по этим своим «значениям». Каждое собственное имя, в отличие от нарицательного имени, выступает в чисто знаковой функции, как своего рода метка единичного объекта, а не класса объектов. Поэтому, хотя оно и может соотноситься со многими объектами (и притом с объектами самой различной природы (ср. Катюша как имя женщины и как название реактивного миномета), его невозможно употребить в родовом значении, в то время как нарицательное имя, фиксируя признаки, общие для всего класса объектов, которые оно обозначает, употребляется для указания как на единичный объект данного класса объектов, так и на весь этот класс объектов (см. об этом также гл. 5, § 15, где анализируется значение формы множественного числа собственных имен).

Что же касается синонимов, то их значения близки или тождественны (абсолютные синонимы), хотя они и имеют различные материальные звуковые облики. Очевидно, что если бы характер знакового отношения зависел от свойств материального облика слова, то синонимов вообще не могло бы быть в языке.

Такого рода языковые факты свидетельствуют о том, что знаковая функция материальной стороны языковой единицы, т.е. функция представления, замещения ею для мыслящего субъекта той или иной обозначаемой сущности, в принципе остается одной и той же, независимо от тех различий, которые существуют как между материальными сторонами языковых единиц, так и между обозначаемыми ими сущностями. Очевидно далее, что двусторонние языковые единицы отличаются друг от друга прежде всего потому, что в их идеальные стороны включаются образы (в гносеологическом смысле) тех объектов, которые обозначаются ими, но эти образы, в отличие от их материальных сторон, не являются знаковыми по своей природе.

Языковой знак представляет собой весьма сложное, диалектически противоречивое явление. С одной стороны, он обращен на внешнюю действительность или, шире, на нечто, находящееся вне него, поскольку он выступает в качестве заместителя представителя каких-либо ее предметов или явлений, будучи сам одним из материальных явлений действительности. С другой стороны, языковой знак выполняет эту функцию лишь постольку, поскольку в этом качестве он выступает для субъекта, обладающего абстрактным, обобщенным мышлением. Вне соотношения с субъектом языковой знак, как и любой другой знак, представляет собой лишь одно из материальных явлений. Далее, наличие языкового знака обеспечивает самую возможность абстрагирования и обобщения, производимых субъектом в процессе мышления, его познавательной деятельности, направленной на другие объекты действительности. В этом проявляется познавательная роль языкового знака, и по этой своей роли он выделяется среди других явлений действительности. С другой стороны, языковой знак играет социальную, коммуникативную роль. В процессе общения он выступает в качестве заместителя, представителя каких-либо объектов действительности не только для говорящего, но и для слушающего. Его социальное назначение выполняется лишь постольку, поскольку он выступает для носителей одного и того же языка в качестве заместителя, представителя одних и тех же объектов действительности и тех идеальных образов (в известной степени варьирующихся у носителей одного и того же языка), которые являются результатом их отражения. Социальная, коммуникативная функция языкового знака состоит и в том, что он должен способствовать выработке хотя бы приблизительно одинаковых образов, создаваемых в процессе познания действительности, у всех носителей соответствующего языка. Иначе говоря, благодаря наличию языкового знака сам процесс познания объективной действительности также приобретает социальный, общественный характер. В этом, в частности, состоит одно из существенных различий между познавательной деятельностью человека и животных. Таким образом, языковой знак, сам по себе имеющий чисто материальный характер, является одним из необходимых условий создания идеальных образов предметов и явлений действительности. Более того, хотя каждый языковой знак в отдельности не имеет подобия, сходства с языковым значением и тем классом объектов, с которым он соотносится, структура языка как системы знаков, т.е. как системы материальных сторон языковых единиц, ориентирована на структуру самой действительности и систему отражающих ее языковых значений и, следовательно, в известной степени система идеальных сторон языковых единиц материализуется в языке как системе знаков и лишь в этой уже материализованной форме идеальное выступает как интерсубъектное явление (см. об этом ниже, § 5 наст. главы).

§ 2. Категории вещь, свойство и отношение в марксистско-ленинской философии и понятие языка как системы

Положение о знаковой природе билатеральной языковой единицы в целом логически вытекает из той концепции о сущности языка, согласно которой языковые единицы есть лишь продукт тех отношений, в которых они находятся в языковой системе, так что их качественная определенность целиком порождается этими отношениями. Аналогичным образом и принцип рассмотрения языка как имманентного явления представляет собой лишь логическое следствие данного понимания природы языковых единиц и языка в целом. В философском плане такой подход к сущности языка и языковых единиц может быть охарактеризован как антисубстанционализм, или релятивизм[101], поскольку здесь утверждается не только примат отношения над субстанцией, но эта последняя сводится к отношениям. Такое понимание сущности языка и языковых единиц идет в общем русле с неопозитивистской философией, отождествляющей значение с отношением между знаками, абсолютизирующей логико-синтаксическую трактовку значения.

В последние годы было предпринято немало попыток если не доказать, то декларировать, что подобный подход к языку, развиваемый в структуральном языкознании, не только не противоречит диалектическому материализму, но даже представляет собой конкретное применение его основных принципов к исследованию языка[102].

Понятия системы и структуры, действительно, широко использовались в произведениях К. Маркса и Ф. Энгельса.

Образцом системного анализа экономики капиталистического общества является «Капитал» К. Маркса. Имея в виду это обстоятельство, можно сказать, что структурный метод, получивший в последние десятилетия широкое распространение в языкознании, этнографии, литературоведении и некоторых других общественных науках, не может претендовать на оригинальность.

Более того, понятия системы и структуры могут рассматриваться как производные от такого диалектического принципа, как принцип всеобщей связи и взаимообусловленности явлений. Однако между пониманием системы и структуры, которое развивалось в структуральном языкознании, и марксистским пониманием системы и структуры существуют глубокие принципиальные различия. С точки зрения структурализма как определенного лингвистического направления языковые явления на всех уровнях представляют собой результат тех отношений, в которых они находятся друг к другу, так что качественная определенность языковых явлений целиком определяется этими отношениями. Иначе говоря, если понимать под системой совокупность определенным образом соотносящихся элементов, каждый из которых обладает качественной определенностью, проявляющейся в его отношениях с другими элементами, а под структурой – одни отношения этих элементов[104], то оказывается, что в рамках структурального направления в языкознании язык по существу отождествляется со структурой, а понятие системы становится излишним. По другому рассматривается вопрос о роли отношений в создании качественной определенности объектов в марксистской философии.

С позиций диалектического материализма отношение есть всегда отношение вещей по какому-либо свойству, присущему каждой из них. Не существует отношения вне отношения вещей. Как писал К. Маркс,

Эта точка зрения диалектического материализма противопоставляется положению объективного идеализма об особой, «надвещественной», реальности отношений. Но именно положение о языке как сети отношений, которая формирует «субстанцию» (звуковую и семантическую), и для которой характер «вещной» формы ее воплощения безразличен, является методологической, философской основой структурального направления языкознания или по крайней мере таких его течений, как соссюрианство, глоссематика, дескриптивная лингвистика[106] и др.

Противопоставляя структуральный подход к анализу языка таковому же с позиций «наивного реализма», Л. Ельмслев писал:

Другой представитель этого направления в языкознании X.И. Ульдалль, определяя свои позиции в широком философском плане, писал:

Отношения (зависимости – по Л. Ельмслеву, функции – по X. Ульдаллю), действительно, имеют статус реального существования, но лишь постольку, поскольку они есть отношения вещей. Диалектика вещи, свойства и отношения состоит именно в том, что не существует отношений помимо вещей, но не существует и вещей, их свойств вне отношений. Анализируя понятие стоимости, К. Маркс писал, что

В самом деле, когда устанавливается отношение равенства по весу двух различных предметов (например, 1 кг чая и 1 кг железа в виде гири), то тяжесть этих обоих предметов существовала до того, как они были поставлены в это отношение – она является результатом земного притяжения. Аналогичным образом отношение равенства по стоимости 1 кг чая и 10 м материи не означает, что стоимость в этих предметах появилась в результате установления этого отношения – она была создана одинаковыми в обоих случаях затратами труда, общественно необходимого для производства соответствующих потребительских стоимостей.

Конечно, вещи могут вступать друг с другом и в каузальные, причинно-следственные отношения, т.е. взаимодействовать друг с другом таким образом, что это приводит к изменению их качественной определенности. Однако такого рода взаимодействия возможны только как взаимодействия вещей, а не пучков «надвещественных» отношений. Очевидно, что сам принцип, согласно которому качественная определенность вещей, находящихся в тех или иных отношениях, целиком создается этими отношениями, содержит в себе логическое противоречие. В самом деле, как нечто, само по себе не обладающее какими-либо свойствами, той или иной качественной определенностью, может так воздействовать на другое нечто, находящееся с ним в определенных отношениях, что создает качественную определенность этого второго нечто и обратно?

Очевидно также, что и сами отношения могут носить различный характер лишь потому, что они есть отношения вещей, различных по своей качественной определенности.

Кроме того, следует отметить, что причинно-следственные отношения по самой сути своей исключаются из того понятия языка как системы, которое развивается в структуральном языкознании, и в лучшем случае учитываются в этом направлении лишь при диахроническом подходе к исследованию языка. С.К. Шаумян и некоторые другие лингвисты утверждают, что разделяемый ими тезис о языке как сети отношений вполне совместим с марксистско-ленинской философией.

Из дальнейших рассуждений С.К. Шаумяна следует, что, поскольку

то и отношения должны включаться в понятие материи, так как они тоже существуют объективно[111].

С.К. Шаумян так и пишет:

Правда, уже в следующем предложении С.К. Шаумян утверждает, что отношения есть одно из свойств материи[113], что, конечно, далеко не одно и то же – быть материей или быть лишь одним из ее свойств (в частности, одним из свойств материи является и психическое, идеальное). Нетрудно показать полную несостоятельность попытки С.К. Шаумяна примирить структуралистский тезис о языке как сети отношений с диалектическим материализмом.

Во-первых, С.К. Шаумян, по-видимому, не стал бы отрицать, что язык включает в себя как материальную, так и идеальную сторону, а следовательно, и разного рода отношения – между его материальными и идеальными элементами и между теми и другими. Ясно поэтому, что, если даже мы и будем рассматривать язык как сеть отношений, он никак не может считаться только материальным явлением, как это следует из рассуждении С.К. Шаумяна. Данные рассуждения, таким образом, представляют собой очередную попытку «снять» противопоставление идеального и материального, подобно тому как в свое время Э. Мах и другие позитивисты пытались это сделать путем введения понятия элемент, якобы нейтрального по отношению к понятию материального и идеального.

Во-вторых, категория отношения коррелирует с категориями вещи и свойства, а не материи, как это полагает С.К. Шаумян, и тезис о языке как сети отношений не может быть принят с позиций марксистско-ленинской философии потому, что он противоречит одному из ее основных положений, согласно которому отношения, хотя они и существуют объективно, есть всегда отношения вещей. И как бы ни изменялись наши физические представления о материи и ее строении по мере углубления человеческого познания, это не приведет к тому, что различение понятий вещь и отношение потеряет свое основание.

Наконец, следует заметить, что понятие материи с точки зрения марксистско-ленинской философии включает не только тот признак, что она есть объективная реальность, существующая вне нашего сознания, но и другой признак, а именно, что она как объективная реальность

Отношения, так же как и вещи, отражаются человеком, однако лишь постольку и потому, что они есть отношения вещей, – без вещей, сами по себе отношения не могли бы воздействовать на наши органы чувств, не могли бы восприниматься, отражаться человеком.

Понимание языка как системы, развиваемое в структуральном языкознании, оказывается уязвимым также и в другом отношении. Диалектический принцип всеобщей связи и взаимообусловленности предполагает, что язык, как и все другие общественные и природные явления, не является чем-то изолированным, самостоятельным, а, наоборот, в своем существовании и развитии подвержен воздействию неязыковых явлении, нелингвистических факторов, к числу которых прежде всего относятся человеческое мышление, познающее действительность, и общество. Между тем структуральное направление в языкознании, абсолютизируя роль отношений, в которых находятся друг к другу языковые единицы, в формировании их качественной определенности, постулируя принцип имманентности языка, отрицает связи, отношения и взаимодействия языковых явлений с неязыковыми, т.е. ограничивает действие принципа связи и взаимодействия лишь пределами языка. Тем самым абсолютизируется та относительная самостоятельность, которая, действительно, свойственна языку как системе. Эта абсолютизация приводит к тому, что функциональная сторона языка, его функции быть средством осуществления и существования абстрактного, обобщенного мышления и средством общения рассматриваются как чисто внешние для его статуса, как системы. Приводимое в обоснование такого подхода к языку положение о том, что любая наука становится таковой только тогда, когда предмет ее исследования приобретает гомогенный характер (так называемый принцип гомогенности)[115], находится в очевидном противоречии с закономерностями развития науки, в частности, с фактом формирования и успешного развития в последнее десятилетие ряда «промежуточных» наук (биохимии, биофизики, физической химии и т.п.), а также с тем фактом, что преимущественными точками «роста» современной науки являются области, промежуточные между уже выделившимися науками.

Возникает также вопрос об эвристической ценности того подхода к исследованию языка, который базируется на его понимании как сети отношений (зависимостей, функций). Некоторые авторы, указывая на несостоятельность такого понимания языка, вместе с тем склонны оправдывать те методы, которые на нем основываются. Так, например, А.А. Ветров пишет:

Говоря далее о философской базе глоссематики в ее отношении к применяемым в этом направлении методам исследования, А.А. Ветров пишет:

Зависимость между философскими принципами того или иного направления в науке и применяемыми в ней методами исследования, действительно, может иметь весьма сложный и опосредованный характер. В частности, применяемые на практике методы исследования нередко базируются не на декларируемых в том или ином направлении ошибочных философских принципах, а имплицитно предполагают совсем иные и приемлемые философские основания. Если учитывать конкретные лингвистические исследования в дескриптивной лингвистике и глоссематике, то здесь также выявляется сложная картина соотношения философских принципов и методов исследования. Однако это соотношение оказывается совсем не тем, каким оно представляется А.А. Ветрову. В глоссематике, как отмечает и А.А. Ветров, основным философским принципом является положение о языке как сети «надвещественных» отношений. Основной методологический постулат этого направления – для полного описания языковых явлений всех уровней языка в целом необходимо и достаточно учитывать лишь синтагматические отношения языковых единиц – есть лишь следствие указанного выше понимания сущности языка. Несостоятельность этого постулата состоит не в том, что при описании языковых единиц не нужно учитывать их синтагматические связи, а в том, что такой учет предполагается достаточным для того, чтобы дать их исчерпывающее описание, не обращаясь ни к их значению, ни к «вещной» природе их материальной стороны. Вместе с тем в конкретной исследовательской практике представители глоссематики, и в том числе сам Л. Ельмслев, отступали от этого постулата и учитывали при исследовании языка и значение, и акустически-артикуляционные характеристики материальной стороны языковых единиц, поскольку только на основе учета их синтагматических отношений дать их адекватное описание оказалось невозможным, что в дальнейшем выявил также и практический опыт машинного перевода. Тем самым была продемонстрирована также несостоятельность философских основ глоссематики, на которых базировался указанный выше методологический постулат. Иное соотношение между философскими основами и предлагаемыми методами исследования выявляется для дискриптивной лингвистики (см. с. 71 – 72 наст. работы).

Оправдывая такой подход к языку, когда описываются лишь отношения языковых единиц, А.А. Ветров проводит аналогию между формальной логикой и лингвистикой. Он пишет:

С этим высказыванием А.А. Ветрова трудно согласиться, так как между логиком и лингвистом-формалистом, например приверженцем глоссематики, есть существенное различие именно с методологической точки зрения. В самом деле, хотя предметом формальной логики являются только логические формы мышления, логические связи высказываний, никто из представителей материалистической логики не считает, что их исследованием исчерпывается также и содержательная сторона высказываний и нашего мышления в целом. В отличие от этого формалист-лингвист, исследуя отношения языковых единиц, полагает, что тем самым он дает исчерпывающее описание этих единиц и в том числе их значений, так как, по его мнению, языковое значение есть всецело продукт этих имманентных для языка отношений. Конечно, можно, как это предлагает вслед за некоторыми лингвистами А.А. Ветров, ограничить лингвистические изыскания областью смысловых структур, или структур значений[119], понимаемых как есть отношений языковых единиц, а проблему сущности значения (смысла) передать в ведение семиотики. Однако здесь неизбежно возникает вопрос о том, насколько закономерно такое разграничение областей исследования лингвистики и семиотики, если языковое значение не сводится к отношениям языковых единиц, а что дело обстоит именно так, признает и сам А.А. Ветров[120].

Тенденция рассматривать методы исследования языка как нечто независимое от философских принципов, лежащих в основе понимания сущности языка, проявляется у А.А. Ветрова и в трактовке соотношения собственно лингвистического и кибернетического подхода к исследованию языка. Так, справедливо отмечая, что

А.А. Ветров полагает вместе с тем, что

И далее он пишет:

Логику подобного рассуждения в рамках марксистско-ленинской философии понять трудно. В самом деле, здесь неизбежно возникает вопрос, как то или иное описание языка, не являющееся адекватным отражением реальных его свойств, может получить успешное применение в такой практической деятельности, как машинный перевод, т.е. полностью оправдать себя на практике, которая, как известно, и выступает в конечном счете как критерий истинности человеческого знания.

Итак, нередко весьма сложный и опосредованный характер соотношения философских принципов того или иного направления в языкознании и применяемых в нем методов исследования не дает оснований рассматривать последние как нечто независимое от первых или считать, что те или иные методы, базирующиеся на ошибочном понимании сущностных характеристик языка, могут тем не менее быть оправданы ввиду их мнимой практической эффективности[123].

§ 3. Роль фактора отражения действительности в формировании идеальной стороны языковых единиц различных уровней

Основанный на чисто реляционном подходе тезис о языке как имманентном явлении, а о его составляющих языковых единицах как знаковых по своей природе в обеих их сторонах позволяет рассматривать язык не как орудие, посредством которого осуществляется абстрактное, обобщенное мышление и в сознании человека отражается объективная действительность, а как такое явление, которое жестко определяет сам характер (тип) мышления, его логический строй и результаты познания человеком объективной действительности. Такого рода понимание языка в его отношении к мышлению, человеческому познанию и действительности, как уже отмечалось (см. выше, гл. I), развивается в неогумбольдтианство (европейском и американском), в общей семантике и лингвистической философии, которые являются ведущими направлениями неопозитивизма, а также в экзистенциалистской герменевтике и в некоторых направлениях семиотики.

Аналогичным образом в эстетике и литературоведении получили широкое распространение взгляды, согласно которым произведения искусства представляют собой особого рода знаковые системы, основной чертой которых является их имманентность, их самодовлеющий характер[125].

Как отмечает М.Б. Храпченко, в структуральном литературоведении существуют два направления. Представители первого из них (Й. Мукаржевский др.) утверждают, что литературно-художественное произведение есть система знаков, так как основным его средством является словесный знак. Сторонники второго направления (Ю. Лотман и др.) полагают, что художественная литература обладает своим специфическим «языком», надстраивающимся над словесным знаком[126].

При всех различиях этих двух направлений их объединяет положение о том, что художественная литература, будучи имманентной знаковой системой, не является специфической формой отражения действительности.

Как пишет М.Б. Храпченко,

Тенденция абсолютизировать роль знаков и знаковых систем находит свое наиболее яркое выражение в той точке зрения, согласно которой всякое знание и в том числе научное знание есть лишь определенным образом организованная система знаков – «язык», не имеющий отношения к объективной действительности, т.е. в своеобразной форме идеализма, который можно назвать лингвистическим (или шире: семиотическим).

Внутренняя слабость концепций, в основе которых лежит принцип имманентности, абсолютной независимости знаковой системы того или иного рода состоит в том, что этот принцип находится в явном противоречии с основным понятием семиотики – понятием знака. Сущность знака, его основная функция заключается в том, что он представляет, замещает нечто, находящееся вне этого знака и той знаковой системы, к которой он принадлежит. Поэтому не может быть такой знаковой системы, которая была бы замкнута на саму себя и компоненты которой ни с чем не соотносились бы вне нее. Как пишет М.Б. Храпченко,

В достаточно отчетливой форме принцип, согласно которому языковая единица в целом и ее идеальная сторона, в частности, является всецело продуктом ее отношений к другим языковым единицам, был сформулирован в языкознании Ф. де Соссюром. Определяя языковой знак как комбинацию понятия и акустического образа, или, иначе, означаемого и означающего[129], и указывая, что

Ф. де Соссюр делал из этого вывод о произвольности языкового знака в целом[130].

Однако если не сводить сущность языкового знака к связи означающего и означаемого[131], то из самого факта ее произвольности, состоящей в том, что между означающим и означаемым нет никакого подобия, по-видимому, еще не следует, что признак произвольности будет свойствен не только означающему, но и означаемому. И у Ф. де Соссюра мы находим иное обоснование принципа произвольности означаемого как компонента языкового знака. Говоря об означаемом, Соссюр оперирует терминами «понятие» («идея»), «значение» и «значимость» (= «ценность»). Под «значением» он имеет в виду «понятие», взятое в его отношении к акустическому образу, т.е. к означающему[132]. То же самое «понятие», но рассматриваемое уже в его отношении к другим компонентам языковой системы того же порядка, определяется им как «значимость»[133]. Именно понятие значимости оказывается центральным в соссюровской теории языкового знака и сущности языка в целом. Именно из того понимания значимости, которое развивается Ф. де Соссюром, и следует вывод о произвольности не только означающего, но и означаемого.

В другом месте Ф. де Соссюр утверждает, что

и их

что

Такое понимание роли фактора системности в конституировании означаемого языкового знака (как, впрочем, и означающего) вытекает из развиваемой им концепции о сущности мышления в его отношении к языку и действительности.

В другом месте Ф. де Соссюр выражается еще более определенно.

Таким образом, по Ф. де Соссюру, язык как система значимостей, сводимая к сети отношений, играет определяющую роль по отношению к мышлению, так что все возникающие в мышлении разграничения, т.е. понятия, суждения и т.п., есть не результат в той или иной степени адекватного отражения действительности, а результат воздействия на него языка. Следовательно, здесь Ф. де Соссюр выступает как предшественник концепции о соотношении языка, мышления, познания и действительности, которая в последующий период получила развитие в неогумбольдтианстве и неогумбольдтианской этнолингвистике, общей семантике и лингвистической философии, а также в некоторых направлениях семиотики.

Итак, в понимании Ф. де Соссюра идеальная сторона языковой единицы (означаемое), сводимая им в конечном счете к значимости (valeur), является произвольной в том смысле, что она не есть результат отражения объективной действительности, поскольку представляет собой всецело продукт имманентных внутрисистемных языковых отношений[139]. Сам Ф. де Соссюр выразил эту мысль в следующей итоговой формулировке:

Выдвигаемое Ф. де Соссюром наряду с понятием произвольности языкового знака понятие его относительной мотивированности лежит совсем в иной плоскости и здесь не существует той антиномии, которая усматривалась в последующей традиции. В самом деле, ведь языковой знак объявляется Ф. де Соссюром мотивированным на том основании, что некоторые языковые единицы по своему происхождению связаны с другими языковыми единицами[141]. Очевидно, что такого рода мотивированность не ограничивает, как это полагал Ф. де Соссюр, произвольности языкового знака. Ведь под последней понимается характер его отношения к обозначаемому объекту, а под мотивированностью – характер его отношения с другими языковыми знаками (наличие у него ассоциативных и синтагматических связей с последними).

Иногда под мотивированностью языкового знака имеют в виду, что связь двух сторон языкового языка не устанавливается заново каждым конкретным носителем соответствующего языка, а усваивается им от представителей предшествующего поколения носителей этого языка и в психике человека выступает как необходимая[142]. Понимаемая таким образом мотивированность языкового знака также не может сопоставляться с его произвольностью как отсутствием подобия, сходства обозначающего с обозначаемым и с тем объектом, который представляется, замещается им (языковым знаком).

Получив широкое распространение в различных направлениях языкознания, принцип значимости и базирующийся на нем принцип произвольности и материальной, и идеальной стороны языковой единицы послужил, в частности, теоретической основой метода дистрибутивного анализа, согласно которому для установления качественной определенности языковых единиц различных уровней достаточно учесть их дистрибуцию, т.е. то окружение, в котором они выступают в синтагматическом ряду. Известно, что предпринимались попытки на этом же принципе построить и алгоритмы машинного перевода с одного языка на другой.

Практика лингвистических исследований и опыт машинного перевода показали, что языковое значение невозможно определить не только на основе учета синтагматических связей[143], но и всей совокупности системных связей соответствующих языковых единиц, и что, следовательно, идеальная сторона языковой единицы не может рассматриваться только как продукт ее отношений с другими языковыми единицами.

Характерно, что представители американской дескриптивной лингвистики, пытавшиеся вначале исключить значение при описании языковых единиц, ограничиваясь лишь их дистрибуцией, впоследствии были вынуждены признать неизбежность обращения к нему при исследовании языковых единиц всех уровней. При этом был выдвинут тезис о наличии в значении двух компонентов – референтного (referential meaning) и дифференциального значений (differential meaning), из которых собственно лингвистическим признавалось лишь последнее. З.С. Харрис характеризовал его следующим образом:

На практическую несостоятельность чисто дистрибуционного подхода к описанию языковых единиц некоторые лингвисты указывали уже на VIII Международном съезде лингвистов[145], а на IX съезде эта точка зрения уже получила широкую поддержку.

Итак, идеальная сторона билатеральных языковых единиц, имея ту же онтологическую природу, что и содержание абстрактного, обобщенного мышления, формируется в связи с отражением объективной действительности, является образом (в гносеологическом смысле). Рассматривая вопрос о природе языкового значения, – знаковое оно или незнаковое – следует также иметь в виду следующее наиболее существенное в философском отношении обстоятельство: один из аспектов материалистического решения основного философского вопроса о первичности материального и вторичности идеального состоит в том, что идеальное, будучи продуктом мозга как формы высокоорганизованной материи, вместе с тем является результатом отражения вне и независимо от человека существующей действительности и в этом смысле также вторично по отношению к ней. Это положение имеет силу и в отношении той формы идеального, которую представляет собой идеальная сторона языковых единиц. Вторичность этой формы идеального как продукта мозга состоит также и в том, что она есть результат отражения действительности и, следовательно, не может не быть подобной этой действительности. Положение же о произвольности (знаковой природе) идеальной стороны языковых единиц предполагает, что она, не будучи подобна объективной действительности, независима от нее и, следовательно, не является вторичной по отношению к ней, т.е. в его основе лежит идеалистическое решение вопроса о соотношении материального и идеального. Итак, идеальная сторона языковой единицы, будучи образом тех предметов объективной действительности, с которыми она соотносится, в отличие от ее материальной стороны не является произвольной и, следовательно, знаковой по своей природе. Этой природой обладает лишь материальная сторона языковой единицы, ввиду чего языковым знаком следует считать не языковую единицу в целом, а лишь ее материальную сторону, т.е. языковой знак представляет собой не двустороннюю, а одностороннюю сущность.

Говоря о том, что фактор отражения действительности играет решающую роль в формировании идеальной стороны языковых единиц, было бы неправильно вместе с тем отрицать, что в этом известную роль играет также фактор системности языковых явлений, в связи с чем в ней наряду со значением, являющимся результатом отражения объективной действительности, следует выделять значимость как результат действия фактора системности[147] (в таком случае идеальную сторону языковой единицы в целом можно было бы назвать языковым значением, или десигнатом).

Роль каждого из этих компонентов, т.е. значения и значимости в конституировании идеальной стороны языковых единиц, будет неодинаковой на различных языковых уровнях.

Так, на морфемном уровне существует немало морфем, по существу полностью лишенных значений, которые бы представляли собой отражение каких-либо сторон объективных явлений, и их идеальная сторона сводится к значимости. Таковы, например, в современном русском языке морфемы, выражающие род существительных, род, число и падеж у прилагательных, род, число у глагола, т.е. морфемы с чисто формальной функцией.

В образовании идеальной стороны других единиц морфемного уровня фактор отражения, однако, играет основную роль. Таковы, например, морфемы, выражающие число у существительных или вид и время у глагола в русском языке, и т.п. Наконец, можно выделить и морфемы такого типа, в образовании идеальной стороны которых играет роль как фактор отражения, так и факторы системного характера. К ним относятся, например, некоторые морфемы, выражающие залоговые отношения. Так, формами действительного и страдательного залогов глагола выражаются одни и те же отношения действительности (ср. Рабочие построили дом и Дом построен рабочими). Различие между действительным и страдательным залогами состоит лишь в том, что в первом случае субъект и объект действия выражаются соответственно подлежащим и прямым дополнением, а во втором случае соответственно – косвенным дополнением и подлежащим. Иначе говоря, оба эти залога глагола и две соответствующие конструкции предложения можно рассматривать как два различных языковых способа представления одних и тех же отношений действительности.

На более высоком языковом уровне, каковым является лексический, в конституировании идеальной стороны лексических единиц определяющую роль играет фактор отражения объективной действительности, хотя ей в той или иной степени могут быть свойственны и реляционные моменты[148].

Таким образом, методологическая несостоятельность той трактовки языка в целом и идеальной стороны языковых единиц, в частности, которая развивалась Ф. де Соссюром и в последующей традиции, состоит в абсолютизации относительной самостоятельности языка в его отношении к мышлению, познающему объективную действительность, в абсолютизации фактора системности языка, тех реляционных свойств, которые в той или иной степени присущи языковым единицам как элементам языковой системы.

В одном из направлений семантических исследований (Ю.Д. Апресян, А.К. Жолковский, И.А. Мельчук и др.) декларируется принцип, согласно которому каждое лексическое значение представляет собой набор элементарных смыслов, или семантических множителей подобно тому, как фонема есть совокупность дифференциальных признаков. Предполагается при этом, что количество таких элементарных смыслов (семантических множителей), к тем или иным комбинациям которых могут быть сведены, например, лексические значения всего словарного состава языка, является ограниченным и исчисляется несколькими сотнями (при этом одним и тем же автором и тем более разными авторами называются разные цифры). Иначе говоря, утверждается, что сотни тысяч лексических значений таких развитых языков, как, например, русский или английский могут быть сведены к различным комбинациям нескольких сот элементарных смыслов. Так, например, значение русского глагола брать рассматривается как состоящее из трех элементарных смыслов заставлять, иметь и сам, в соответствии с чем оно определяется как «заставлять себя иметь»; значение русского глагола лишать определяется как «заставлять кого-то переставать иметь», т.е. как комбинация из четырех элементарных смыслов и т.п.[149] Утверждается далее, что

словарь которого и составляют элементарные смыслы (семантические множители, семантические признаки, семантические компоненты)[151]. Наконец, по мнению представителей этого направления,

Реальность такого семантического языка и приписываемой ему роли в процессе производства и восприятия речевых произведений представляется, однако, весьма проблематичной. Известно, что уже на этапе чувственного познания образ восприятия того или иного предмета не представляет собой механической суммы тех ощущений, которые являются результатом воздействия на органы чувств его отдельных сторон – образу восприятия свойственна так называемая целостность (см. выше, гл. I), которая нарушается лишь в патологических случаях, когда ощущения от отдельных сторон предмета не объединяются в едином образе этого предмета, вследствие чего крайне затрудняется его узнавание. Mutatis mutandis это может быть сказано и о таком абстрактном и обобщенном образе, каковой представляет из себя значение слова. Говоря о реальном процессе речепроизводства, А.А. Ветров справедливо пишет:

Точно так же и в процессе восприятия речи у человека обычно сразу же возникают значения тех слов, которые использованы в соответствующем речевом произведении, а не так называемые «элементарные смыслы». Более того,

Теория семантического языка и его словаря элементарных смыслов уязвима также и в другом отношении. Если признавать, что как лексические значения, так и элементарные смыслы есть результат отражения объективной действительности, то неизбежно возникает вопрос, какое онтологическое обоснование имеет такое понимание природы лексического значения. Очевидно, что оно зиждется на том предположении, что все бесконечное множество предметов, явлений и т.п., которые отражаются в лексических значениях, являются комбинацией ограниченного набора свойств, отношений и т.п., набора, также исчисляемого лишь несколькими сотнями. Едва ли такое предположение имеет какие-либо реальные основания.

В этой связи кажется уместным сослаться также на опыт логических исследований понятий, насчитывающих уже не одну сотню лет. Известно, что, рассматривая содержание понятия как совокупность признаков, отражающих существенные свойства соответствующих предметов, явлений и т.п., логика не ставит перед собой задачу свести содержание всех понятий к тем или иным комбинациям ограниченного по своему количеству набора признаков. Это, конечно, не означает, что в содержании понятий нет таких признаков, которые были бы общими для целого ряда из них. Уже категории Аристотеля (субстанция, количество, качество и т.п.) фиксируют такие наиболее общие признаки. Общие признаки фиксируются также содержанием различных родовых понятий. Однако, едва ли даже в принципе кажется возможной постановка задачи свести содержание сотен тысяч понятий к тем или иным комбинациям нескольких сот элементарных признаков, хотя содержание каждого понятия и включает в себя ограниченное количество таких признаков. То же самое, по-видимому, будет справедливым и в отношении лексических значений: даже если в каждом лексическом значении выделяется лишь ограниченное количество признаков, все лексические значения того или иного языка принципиально невозможно свести к нескольким сотням такого рода признаков.

Даже фонема не есть простая механическая сумма дифференциальных признаков. Тем более такой чисто механистический подход неприемлем при исследовании языковой семантики.

Один из основных иерархических принципов организации языка состоит в том, что значение единицы его высшего яруса не является простой суммой значений, образующих ее единиц низшего яруса. Так, значение слова не сводится к значениям его образующих морфем – здесь имеет место своего рода «приращение» значения слова по сравнению со значениями его составляющих морфем. Конкретное содержание предложения, будучи уже принадлежностью речи, а не языка, также не сводится к значениям тех слов, которые входят в его состав[155].

Уязвимым в рассматриваемой концепции языкового значения является и само понятие элементарного смысла, так как критерий элементарности смысла не является сколько-нибудь определенным. Аналогия с соотношением химических элементов и химических соединений едва ли может здесь что-либо прояснить. Если химический элемент является элементом потому, что он действительно входит как компонент в более сложные вещества, то невозможно объяснить, почему какое-либо значение, рассматриваемое как компонент другого значения, является элементарным по сравнению с этим последним и не может в свою очередь быть расчленено на какие-либо другие «элементарные смыслы». Так, например, едва ли можно объяснить, почему значение русского глагола заставлять будет элементарным, а значение глагола брать – не элементарным. Как отмечает А.А. Ветров, элементарные смыслы не определяются и берутся как данное, в то время как

Таковы существенные слабости гипотезы семантического языка и составляющих его элементарных смыслов[157].

§ 4. О некоторых аспектах соотношения лексических десигнатов и понятий

Если в конституировании идеальной стороны таких языковых единиц, как слово, определяющую роль играет фактор отражения объективной действительности, а вместе с тем и прежде всего объективная действительность отражается в таких единицах абстрактного, обобщенного мышления, как понятия, то возникает вопрос об отношении этих двух форм отражения действительности в процессе мышления и познания, вопрос о том, не предполагает ли такого рода допущение двух параллельных видов отражения[158].

Прежде всего следует указать, что теоретически вполне допустимо положение о наличии нескольких уровней структурно-семантической организации абстрактного, обобщенного мышления и познания (ср. в этой связи наличие кратковременной и долговременной памяти). Можно полагать, что наряду с системой десигнатов, фиксируемых лексикой языка, существует система понятий, поскольку средством ее фиксации и экспликации являются не только такие языковые единицы, как слова, но и речевые произведения в виде свободных словосочетаний и предложений, конкретное содержание которых является принадлежностью не языка, а речи.

Поэтому можно предполагать, что система понятий, фиксируемая и эксплицируемая как словами, так и речевыми произведениями указанного типа, будет значительно больше по объему, чем система лексических десигнатов. Уже сам факт различия по объему систем понятий и лексических десигнатов предполагает, что при отсутствии изоморфизма между ними существуют определенные различия между соответствующими понятиями и лексическими десигнатами.

При этом фактор системности оказывает особое воздействие на характер лексических десигнатов, поскольку системные свойства слова проявляются на ряде уровней (лексическом, семантическом, морфологическом, синтаксическом и, наконец, стилистическом)[159].

Отсутствие изоморфизма между системой понятий и системой языковых значений в целом, конечно, не исключает случаев, когда языковые десигнаты могут быть весьма близкими или даже совпадать с соответствующими понятиями (ср., например, значения терминологических слов или значения такого слоя лексики, как количественные числительные).

Одна из основных ошибок концепции неогумбольдтианства в обеих его разновидностях – европейской (Л. Вайсгербер и его последователи) и американской (гипотеза Сепира – Уорфа) состоит именно в том, что из несомненного факта несовпадения систем лексических значений (по принятой здесь терминологии – лексических десигнатов) различных языков в этой концепции делается прямолинейный вывод о различии систем понятий носителей этих языков, в основе чего лежит тезис о тождестве системы лексических десигнатов языка и системы понятий его носителей. Конечно, между системой понятий носителей одного языка и системой понятий носителей другого языка существуют определенные и нередко весьма существенные различия, однако эти различия не могут рассматриваться как результат различий систем лексических десигнатов соответствующих языков хотя бы уже потому, что определенные различия есть между системами понятий носителей одного и того же языка или даже между системами понятий одного и того же индивида в различные периоды его жизни.

Высказывается мнение, что различие между понятием и значением слова (десигнатом в принятой здесь терминологии) состоит в том, что понятие в совокупности составляющих его содержание признаков изоморфно соответствующему объекту действительности (денотату) в совокупности характеризующих его признаков, в то время как десигнат и денотат не находится в изоморфном отношении друг к другу, так как десигнат отражает лишь некоторую часть присущих денотату признаков[160]. Под изоморфным отношением двух систем имеют в виду такие случаи, когда

Очевидно, однако, что изоморфное соотношение между понятием и денотатом в принципе осуществляется лишь как предел человеческого познания и можно говорить лишь о непрерывном процессе приближения к такому их соотношению (иными словами – к абсолютной истине) в ходе человеческого познания, так что на каждом его этапе то или иное понятие адекватно отражает лишь некоторые из признаков денотата, т.е. достигается лишь относительная, а не абсолютная истина. Таким образом, едва ли есть основания считать, что если понятие и денотат находятся в изоморфном соотношении друг с другом, то десигнат и денотат в отличие от этого не находятся в таком соотношении. Там не менее, понятия и десигнаты слов существенным образом отличаются по той их роли, которую они играют в процессах мышления. Так, суждение как форма мышления, фиксирующая относительно законченный акт мысли в его субъектно-предикатной структуре, в качестве своих компонентов включает не десигнаты слов, а понятия, и слово в составе предложения, выражающего суждение, обладает лишь способностью выразить понятие как структурный компонент этой формы мышления[162].

Далее следует отметить, что содержание абстрактного, обобщенного мышления в целом исчерпывается содержанием речи (внешне выраженной или внутренней), однако это последнее не сводится к сумме десигнатов языковых единиц, используемых в процессе речи.

Таким образом, существование наряду с понятиями, суждениями и другими неязыковыми категориями также и языкового десигната, в формировании которого определяющую роль играет фактор отражения объективной действительности, не означает, что есть два самостоятельных, параллельных и независимых друг от друга вида отражения действительности.

Вместе с тем необходимы дальнейшие исследования, которые бы более конкретно показали, каковы роль и соотношение указанных рядов явлений в едином процессе человеческого мышления и познания.

§ 5. О формах существования материальной и идеальной сторон языка

Языковая единица (типа слова) как единство материальной и идеальной сторон существует в том отрезке речевой цепи, который локализуется или в мозгу говорящего, или мыслящего субъекта (внутренняя речь) и включает в себя кинестезические раздражения от органов речи (материальная сторона)[163] и идеальную сторону в виде образов (в гносеологическом смысле), или она (языковая единица) локализуется в мозгу слушающего и включает в себя раздражения от органов слуха и кинестезические раздражения от скрыто артикулирующих органов речи (материальная сторона) и идеальную сторону в виде тех же образов.

Противопоставление идеальной и материальной сторон языковых единиц в этих отрезках речевой цепи не имеет абсолютного характера, так как идеальная сторона является продуктом определенных физиологических (материальных) процессов в головном мозгу человека и противостоит материальной стороне лишь постольку, поскольку она является результатом отражения вне и независимо от субъекта существующей действительности.

По мнению А.С. Мельничука, понимание языкового знака, resp. языковой единицы, как единства материальной и идеальной сторон вызывает серьезные теоретические трудности. Он пишет:

Здесь не учитывается, однако, что идеальная сторона языковой единицы как продукт мозга говорящего (мыслящего, если иметь в виду внутреннюю речь) или слушающего является результатом определенных физиологических, т.е. материальных, процессов в головном мозгу и ее связь с материальной стороной языковой единицы осуществляется, следовательно, на уровне материальных по своей природе явлений. Нужно иметь в виду также, что противопоставление материального и идеального не является абсолютным и имеет смысл только в пределах основного философского вопроса.

Рассматривая вопрос об отношении между материальным и идеальным в широком теоретическом плане, следует отметить, что взаимодействие психического (идеального) и материального постоянно осуществляется в организме человека, причем активной стороной в этом процессе может быть и психическое.

Отрезок речевой цепи, локализующийся между говорящим и слушающим, включает в себя только материальную сторону языковых единиц в виде определенным образом организованных звуковых волн. Иначе говоря, в этом отрезке речевой цепи функционирует только знаковая сторона языковых единиц. Не включая в себя идеальной стороны, данный отрезок речевой цепи вместе с тем несет в себе определенную информацию, также материальную по своему характеру, благодаря чему, по-видимому, в мозгу слушающего и возникают те же, что и у говорящего или в той или иной степени близкие ему образы как идеальная сторона соответствующих языковых единиц.

Языковая единица (типа слова) вне акта коммуникации или внутренней речи локализуется в мозгу как следы в памяти человека в нейронах и нейронных связях головного мозга, в которых кодируется ее идеальная сторона (образ в гносеологическом смысле) и ее материальная сторона (кинестезические раздражения от артикулирующих органов речи), а также слуховой образ звучащего слова.

Существует точка зрения, согласно которой объективность языка как общественного явления проявляется в его интерсубъектном существовании, в существовании вне и помимо тех индивидуумов, которые пользуются этим языком. Так, отвергая как абстрактный объективизм подход к языку как социальному явлению, свойственный Ф. де Соссюру и его последователям, В.Н. Волошинов полагал, что

и что

Детально развивается понимаемый таким же образом принцип объективности существования языка как общественного явления Л. Анталом. Он пишет:

Он же утверждает далее, что

Теория языка

разделяется также Ю.С. Степановым и некоторыми другими авторами[170]. Положение об интерсубъектном существовании языка является основой теории Карла Поппера о так называемом третьем мире[171]. По мнению К. Поппера, наряду с первым миром – миром физических объектов или физических состояний и вторым миром – миром состояний субъективного сознания, или умственных состояний, или поведенческих предрасположений к действию существует еще третий мир, мир объективных теорий, объективных проблем и доказательств, или иначе мир объективного знания[172] без познающего субъекта. В то время как второй мир есть мир субъекта, третий мир, по мнению К. Поппера, есть уже знание без субъекта знания (it is knowledge without a knowing subject)[173]. Различая традиционную эпистемологию, которая, по его мнению, занимается вторым миром, или знанием в субъективном смысле и потому иррелевантна для исследования научного знания, и объективную эпистемологию, которая исследует третий мир, К. Поппер утверждает, что эта последняя может многое дать для понимания второго мира, субъективного мыслительного процесса ученого, но обратное не имеет силы[174]. Рассматривая этот вопрос в более широком плане, К. Поппер полагает, что если друг с другом взаимодействуют как первые два мира, так и последние два из них, то первый и третий мир, т.е. мир физических состояний и мир объективного знания не могут взаимодействовать друг с другом[175]. Центральным в теории третьего мира К. Поппера является положение об его автономности, хотя он и не отрицает, что он есть продукт человека[176]. Наконец, К. Поппер утверждает, что этот третий мир есть прежде всего языковой мир, что без языка, который подобно орудию развивается вне тела, не может быть объекта для нашего критического обсуждения, т.е. мира объективного знания[177].

Таким образом, принцип интерсубъектного существования языка является важнейшей частью дуалистической философии К. Поппера, попытавшегося объединить в ее рамках «наивный реализм», т.е. материализм и объективный идеализм, причем сам К. Поппер признает, что его «третий мир» имеет много общего с платоновским миром идей или абсолютной идеей Гегеля.

Действительно, есть широкий круг общественных по своей природе явлений, которые существуют вне индивидов, составляющих данное общество, как отчужденные результаты их деятельности. Таковы, например, объекты материальной культуры человечества, включая производительные силы.

Язык также принадлежит к числу общественных явлений. Однако его социальная природа проявляется не в том, что он существует вне индивидов, а в том, что существует в головах индивидов, которые как носители специфически человеческого мышления и того средства его осуществления и существования, каковым является язык, представляют собой продукт социального, общественного развития, являются социальными существами.

Человеческое мышление

Аналогичным образом тот или иной язык существует как язык индивидов, образующих данную языковую общность.

Принцип, согласно которому язык существует как интерсубъектное явление, предполагает, что вне мозга человека находится не только материальная, но и идеальная сторона языковых единиц. Но если решать этот вопрос материалистически, а не с позиций платоновского объективного идеализма, то

Ф. Энгельс, критикуя такое понимание мышления, сознания, при котором они принимаются

писал:

Специально рассматривается этот вопрос В.И. Лениным в его работе «Материализм и эмпириокритицизм». Один из основных постулатов эмпириокритиков, претендующих на преодоление противоположности материализма и идеализма, гласил:

По мнению представителей этого позитивистского направления философии, естествоиспытатели и философы, рассматривающие мышление, психическое как функцию мозга, совершают незаконную интроекцию,

Характеризуя философскую сущность этих высказываний Авенариуса, В.И. Ленин писал:

И далее:

Показывая несостоятельность попытки махистов «преодолеть» противоположность материализма и идеализма путем введения понятия элемент, якобы «нейтрального» в отношении материального и идеального, В.И. Ленин указывал также:

Эти высказывания В.И. Ленина достаточно определенно говорят о том, что с позиций материалистической философии мысль, идеальное, психическое[186], будучи функцией, высшим продуктом мозга как особым образом организованной материи, не может существовать вне этого своего материального субстрата, т.е. в отрыве от мозга, независимо от мозга. Иначе говоря, вторичность идеального, психического проявляется не только в том, что оно есть результат функционирования одной из форм материи, т е. мозга, но и в том, что как продукт этой формы материи оно не может существовать вне нее, иначе говоря, не может приобрести независимость от нее и после своего возникновения в результате ее функционирования. Говоря о сущности материалистического и идеалистического решения этого вопроса, В.И. Ленин далее пишет:

В марксистской философии идеальное, психическое также рассматривается как одно из свойств материи. Как писал В.И. Ленин,

Очевидно, что в этой своей сущности свойства движущейся материи, идеальное, психическое не может существовать независимо, быть отделенным от той формы материи, т.е. мозга, свойством которой оно является.

Вместе с тем здесь следует иметь в виду и другую сторону этой сложной проблемы соотношения материального и психического. Будучи свойством мозга как высокоорганизованной формы материи, психическое не сводится к физиологическим процессам, в нем протекающим. Противоположная точка зрения приводит к отрицанию реальности идеального как отражения действительности и ее логическим завершением является положение о том, что характер идеального (психического) целиком определяется устройством органов чувств и мозга человека, т.е. в конечном счете это приводит к отрицанию объективного характера человеческого познания, отрицанию того, что в его процессе достигается объективная истина. Такого рода философская позиция определяется как физиологический идеализм[189].

Идеальная сторона языковых единиц также не может существовать вне мозга человека, продуктом которого она является. Противоположное же утверждение предполагает, что идеальное имеет независимое от материи существование и эта точка зрения находит свое логическое завершение как в основном принципе двух ведущих направлений неопозитивизма – общей семантики и лингвистической философии, – согласно которому язык есть единственная данная человеку реальность, так и в концепциях неогумбольдтианской лингвистики и глоссематики, в которых язык рассматривается как некая независимая от индивида и его мышления сущность.

Материальные стороны языковых единиц и речевых произведений организованы в соответствии с системой идеального, зафиксированного в языке, знаковую функцию в отношении которого они выполняют. В этой материализованной форме происходит вынос идеального за пределы сознания. Однако идеального как такового вне мыслящего субъекта, вне сознания не существует и существовать не может. Вне субъекта сознания оно существует лишь в данной материализованной форме. Но и в этой форме идеальное существует лишь как возможность и оно ставится действительностью только для мыслящего субъекта, воспринявшего его в этой материализованной форме. Вне же связи с субъектом сознания материализованная форма идеального представляет собой чисто материальное явление. Даже человеком то или иное речевое произведение воспринимается лишь как некая последовательность материальных звуков, если он совсем не знает соответствующего языка. Поэтому нельзя согласиться с теми авторами, которые, говоря о выносе идеального за пределы субъекта сознания в процессе его деятельности, полагают, что это идеальное существует вне мыслящего субъекта как таковое, в чистом виде, а не в материализованной форме. Такая точка зрения представляет собой явную уступку объективному идеализму платоно-гегельянского толка.

При этом нельзя не учитывать специфический характер материализации идеального в системе материальных сторон языковых единиц по сравнению с материализацией идеального в предметах материальной культуры, как например, орудиях труда. В силу знакового характера материальной стороны языка в каждом языке эта материализация имеет специфический характер и материализованное в ней идеальное существует как возможность только для носителей каждого данного языка, в то время как идеальное, материализованное в предметах материальной культуры, в той или иной степени воспринимается носителями и иной культуры.

Проблема существования идеального как такового вне своего материального субстрата, каковым является человеческий мозг, возникает также, когда обсуждается вопрос о характере процессов, имеющих место в электронно-вычислительных машинах, производящих те или иные операции, в какой-то степени аналогичные мыслительной деятельности человека. Очевидно, что в такого рода случаях электронно-вычислительная машина оперирует лишь с материальными знаками, вводимыми в нее человеком, но в ней не происходит мыслительных, идеальных по своей природе процессов. На выходе в результате такого рода операций машины человек также получает лишь определенным образом организованные материальные знаки, которым он приписывает то или иное идеальное содержание, исходя из того идеального содержания, которое он связывал с введенными в ЭВМ материальными знаками и программой операций над ними. Утверждение же о том, что ЭВМ мыслит или что во всяком случае будет мыслить так называемый «искусственный интеллект», не учитывает того положения диалектического материализма, согласно которому мысль, идеальное, психическое может быть продуктом лишь той высшей формы организации материи, каковой является мозг. Поскольку и ЭВМ, и будущий «искусственный интеллект» по сравнению с мозгом представляют собой принципиально иную форму организации материи, их так называемые «мыслительные» операции не могут не иметь принципиально иной природы, чем мысль как продукт мозга. Психика, как совершенно правильно отмечает О.К. Тихомиров, есть

К тому же следует подчеркнуть, что мозг человека есть в значительной мере продукт социального развития, а

и как социальный феномен

На принципиальное различие, существующее между функционированием ЭВМ и человеческого мышления, указывают и специалисты по кибернетике. Так, акад. А.И. Берг отмечает, что

Еще более определенно по этому поводу высказывается С. Попов.

И далее:

Наконец, следует отметить, что в общей психологии некоторыми авторами также выдвигается тезис об интерсубъектном существовании психического. Этот подход, определяемый как социологизаторский, является в такой же мере несостоятельным, как и противоположный ему биологизаторский подход, не учитывающий роли социальных факторов в становлении и существовании специфически человеческих психических явлений. Как отмечает Б.Ф. Ломов,

Столь же неприемлем социологизаторский подход и в языкознании. Итак, в акте коммуникации при восприятии речи говорящего знаковую функцию выполняют только материальные стороны языковых единиц.

Проблема понимания в процессе общения возникает именно потому, что слушающий воспринимает не мысль своего собеседника как таковую, а лишь материальную, знаковую сторону языковых единиц, которая вызывает у него мысль, приближающуюся по своему содержанию к мысли говорящего в той степени, в какой у обоих собеседников оказываются общими те языковые значения, которые закреплены у каждого из них за материальной стороной языковых единиц, посредством которых выражается соответствующая мысль.

Вместе с тем тот факт, что мышление человека и идеальная сторона языковых единиц существует только в неразрывной связи со своим материальным субстратом – человеческим мозгом, не означает, что они не представляют собой реальное явление. Как писал В.И. Ленин,

Мышление, психическое, идеальное (и, в том числе, идеальная сторона языковых единиц) субъективно, поскольку они есть продукт мозга мыслящего субъекта, не существуют вне мозга как своего субстрата, и являются отражением вне и независимо от него существующей действительности. Однако мышление одного индивида и идеальная сторона используемых им в процессе мышления языковых единиц для другого индивида предстает как реальное явление, существующее вне и независимо от него.

В.И. Ленин, отвечая идеалисту Уорду, утверждавшему, что с точки зрения материализма дух якобы представляет собой менее реальное явление, чем материя, писал:

Очевидно, что как свойство особым образом организованной материи, т.е. мозга, идеальное, психическое реально уже потому, что объективно существует сам мозг[197]. Реальность психического проявляется, в частности, в том, что психическое (идеальное) оказывает свое влияние на физиологические процессы, происходящие в мозгу и в организме человека в целом.

В процессе коммуникации реальность идеальной стороны языковых единиц в мозгу говорящего манифестируется для слушающего их материальной стороной в виде звуковых волн, возникающих в результате артикуляции органов речи говорящего (см. выше). Эта материальная сторона выступает, таким образом, своего рода эффекторным компонентом тех психических процессов, в ходе которых используются соответствующие языковые единицы.