Год акации

Глава 1. Заброшенный дом

На границе нашего угодья и северных земель стояло пугало, неизвестно когда и кем сооруженное из старого пальто, тыквы и сухой травы, призванное отгонять вредителей, которых у нас не водилось никогда, и оно пугало меня до чертиков. Особенно, когда свет единственной звезды заливал его высохшее лицо с провалами глаз, из которых торчала солома. Тогда тень от амбара отползала в сторону, открывая его раздувшееся тело, нанизанное на шест, и я смотрел в единственное окно как пустые рукава треплет ветер. Смотреть на него было страшно, но еще страшнее – отвернуться к стене. Я был почти уверен в том, что однажды увижу там его тень на стене, а ободранные лоскуты его рукавов коснутся моего лица.

Конечно, все дело было не в фантазиях, приходивших в мою голову ближе к полуночи, а в странном повторяющемся сне, в котором я бреду один по пустым фермам, заглядывая в окна заброшенных домов, сжимая в руках ружье. Бреду, пока не натыкаюсь на чучело, безмолвное и отбрасывающее свою тень через весь наш маленький мир, неподвижное в свете оранжевого солнца. И вдруг я понимаю, что после многих лет одиночества здесь, я однажды займу его место.

«Зачем он нам?», - иногда спрашивал я, указывая рукой в неопределенном направлении. Мне казалось неправильным и страшным тыкать пальцем в причину моих кошмаров.

«Это от птиц», - коротко отвечал отец.

Из птиц я знал только кур и ворон, и не совсем понимал, какую опасность они могут представлять.

Но время шло, солнце и ветер делали свое дело. И однажды у него отвалилась голова. В ту ночь я не совсем понимал куда бегу, ослепленный светом звезды и страхом, и налетел на вкопанный в землю шест. Сухая тыква отлетела с громким хрустом и упала мне под ноги, уставившись на меня травяными глазами. Я зажал рот, чтобы не закричать. Тут на границе с северными землями не лают даже собаки, боятся.

Я перешагнул пустую голову и побежал дальше, шурша сандалиями по мокрой траве. Нужно только пересечь поле и сараи за ним. Там, на границе ферм меня будут ждать – я надеялся на это. Я всматривался в ночь, силясь увидеть отблески факелов, но видел только контуры крыш на фоне темного неба. Ничего, просто за сараями их не видно…

На углу, там, где земля клином вдается в территорию чужой фермы, я обернулся. И взглянул зачем-то в сторону северных земель. И увидел его – чучело. Оно было выше и тоньше, и, казалось, следило за мной, поворачивая огромную голову. Я не мог оторвать от него взгляда, но скоро облако наползло на сверкающий диск звезды, и на поля опустилась угольная темнота. Поднялся ветер. Нырнув под скат крыши, я выбежал на дорогу.

Однажды учитель Гримм говорил, что все события взаимосвязаны в нашем маленьком мирке и ничего не происходит просто так и внезапно. Я не сомневался в его правоте, как и в том, что он частенько просто спит, говоря, что обдумывает наши работы и те глупости, что мы успели наговорить за недолгий урок. Наверное, мне следовало лучше его слушать и меньше потешаться над ним. Тогда три недели назад я не был бы наказан и оставлен после урока в классе. И не нашел ту странную карту. И не оказался бы здесь на границе северных земель в поле зрения живого пугала.

***

Жаркое декабрьское солнце светило в оба окна класса начальной школы, играя бликами на некогда лакированных, но уже изрядно потертых столах, покрытых сеткой мелких трещин, и одноглазых очках учителя Гримма, в спешке забытых им на дубовом столе. Я смотрел на прозрачное стеклышко, положив голову на край стола и склонив ее. Через очки класс казался мутным и каким-то выпуклым. По краю стола лениво полз жук, иногда замирая в солнечном блике, будто чуя опасность. В отличие от меня, жук не боялся учителя, и смело потрогал очки тонкой лапкой. Мне даже показалось, что он наступил на них.

— Дурацкий жук, — тихо сказал я. — Сейчас придет учитель и накажет тебя.

Но Гримм все не шел, и жук безнаказанно устроился на дужке его очков. Зато я был наказан уже час и сидел в пустом, залитом солнцем классе, поглядывая на неспешно тикающие часы. Похоже было, что учитель просто забыл про меня. Он был уже немолод, да и в прежние годы не отличался хорошей памятью, как рассказывал отец.

В классе было восемь столов, и девятый, учительский, стоял напротив. Я успел изучить тут всё, даже маленьких головастиков в банке на подоконнике. В этом классе учились те, кому было уже за десять лет, но еще не исполнилось четырнадцати, как и мне самому. На стенах были развешаны выцветшие плакаты, в двух шкафах у двери стояли несколько книг и баночки с замурованными зверьками, из которых я знал только пупырчатую жабу. Книги блестели новыми кожаными корешками (учитель Гримм лично обновлял переплеты каждый год): «Почвоведение», «Замеры и межевание», «Посев злаковых», «История и география Мира». Особенно скучной была тоненькая книжка над самым потолком – «Грамматика и числа». Некоторые хранили следы от пальцев и хлебные крошки между страниц после недавнего урока, кроме ненавистной «Грамматики», которой отводился не менее ненавистный четверг. Жаба безучастно смотрела на эту скромную библиотеку мутным глазом, а вторым уставилась на меня, внимательно, словно осуждающе.

Над доской, как символ послеобеденного наказания, висела карта мира – почти ровный овал с отсутствующим, словно откушенным, куском в правой верхней части. В центре, занимая почти десятую часть карты, темнели кубики Ферм и раздвоенное у центра и сильно вытянутое с востока на запад озеро без названия, закругляющееся к югу и превращающееся в тонкую нитку на северо-восточных границах ферм и теряющееся в сплошном белом пятне на западе, а ниже жирнел чернильный потек, оставленный мной около трех часов назад на пожелтевшей от времени шершавой бумаге. Теперь я сидел и искренне сожалел об этом, следя за стрелками медлительных часов.

Тук!

Мелкий камешек ударил в стекло, не оставив следа.

— Марк! Эй, Марк!

Громкий шепот раздавался из ближайших кустов.

Через мгновение оттуда показалась косматая голова.

Я перегнулся через подоконник и забрал из худых пальцев протянутое ему яблоко.

— Ты что тут делаешь?

— Я за тобой. Гримм должно быть уснул у себя в каморке. Пошли домой. Но по пути заглянем кое-куда, конечно.

Я окинул взглядом унылый класс.

— Нет. Надо подождать. Сегодня учитель ужинает у моих родителей…

— Да перестань, он и не вспомнит. Идем!

В настолько плохой памяти учителя я уже сомневался. Карта предательски зияла своей кляксой над учительской доской, а совесть неприятно грызла где-то внутри, в области желудка. Часы подсказывали, что дома скоро ожидается ужин, а кислое яблоко Ру только разожгло аппетит. К тому же, учитель действительно мог уснуть. Совесть перевернулась и заурчала на весь пустой класс.

— Ну, ты идешь? – подстрекал из кустов лохматый мальчишка в длинных шортах и рубашке неопределенного цвета.

Я взобрался на подоконник и в последний раз с надеждой посмотрел на дверь. Вниз полетела увесистая школьная сумка, а затем и его босые пятки коснулись земли. Я оказался почти на полголовы выше Ру. Только мне позволялось безнаказанно так звать его, за исключением пары дней в году, к которым относился и его день рождения, и день семьи Милн

— Бежим! – пятки Ру перемахнули через низкий кустарник и побежали вдоль ограды по пыльной дороге, петляя между частых, но неглубоких выбоин.

— Подожди меня!

Я старался успеть, но догнать мелкого шустрого мальчишку из всех живущих на Фермах могла, пожалуй, лишь мама. Мама Ру, конечно, не моя.

— Ру, постой!

Мы бежали по пустой улице в тени деревьев, отделивших дорогу от низких построек рынка, впрочем, сейчас пустого. Дорога вела от самой школы до здания Ратуши из красного кирпича на север и фактически разделяла восточные фермы от западных двумя почти равными частями. А в середине располагался рынок и роща, в которой можно было отдышаться и даже найти приключения на остаток дня. Тут был маленький ручей, текущий на север и заросли дикого орешника.

— Слышал про Младшего Пруста? Он выкупался в озере на прошлой неделе, а сейчас у него страшный насморк, и ему запретили ходить в школу целых пять дней. Счастливчик Пруст! Может, тоже пойдем на озеро?

— Боюсь, тебя мама заставит все пять дней пить горячий луковый отвар с гусиным жиром.

Ру на секунду задумался.

— Это верно. К чертям озеро. Тогда сразу за мной. Бежим, пока нас мама не увидела. Она как раз должна возвращаться от Сартров, а ты сам знаешь, какое прекрасное у нее зрение, особенно на меня.

Мы побежали дальше, вверх по склону холма, на который взбиралась глинистая дорога, а спускалась вниз уже неаккуратной брусчаткой. Отсюда был виден весь центр и низкие ограды западных и восточных ферм, и даже далекий лес на севере. Вечернее солнце пекло нам макушки, а под ногами гулко стучала сухая глина.

Я прокручивал в голове события прошедшего дня отчасти затем, чтобы оправдать свой глупый поступок, но дерзкий побег от наказания учителя не давал покоя. Впрочем, сожалеть было уже поздно.

***

А еще пять часов назад я ковырял ногтем крышку стола и слушал монотонный голос учителя Гримма, иногда переходящий в хриплый кашель. В открытое окно врывалась дневная прохлада. Учитель склонился над столом и был похож на серого ворона в пиджаке. За это, старшие ученики прозвали его Грач. Точнее, не совсем за это – несколько лет назад на ферме Сартров в овине поселился настоящий дикий ворон, который никак не хотел улетать. Посмотреть на него вечерами сбегалась половина Ферм и не только детей, но и любопытных постарше. Ворон был черный как смола и его прозвали Грачом с легкой руки какого—то зеваки. А позже мы заметили удивительное сходство птицы с нашим учителем. Смеялись над этим тихо и добродушно – учителя Гримма все уважали, а лесного ворона любили.

Над очками учителя торчал чуб, черный на абсолютно седой голове. Периодически он опускал большой нос в платок и громко сморкался, а затем продолжал:

— Конфедерация Ферм была образована во втором году БО и изначально состояла из семи фермерских хозяйств. Основателями считаются семейства Сартр, Остин и Пруст, составившие Земельное соглашение, к которому в последствии присоединились семейства…, — Гримм перешел на невнятное бормотание, окончившееся кашлем, — …и Милн. С тех пор двенадцатое ноября считается днем основания Конфедерации и празднуется ежегодно. Еще две фермы присоединились к Конфедерации до конца года, двадцать четвертого и тридцатого ноября соответственно. Сейчас Конфедерация насчитывает двенадцать ферм, принадлежащих тринадцати семействам. Господин Милн, скажите мне, какие семьи ведут общее хозяйство на одной ферме!

Ру вскочил, смахнув со стола бумажный самолетик.

— Эмм...?

— Вы меня слушали? Что вы там делаете, господин Милн? Надеюсь, не портите бумагу. Если так, то в этом месяце больше не получите ни листка и будете писать на собственной ладони, господин Милн! – Гримм перешел на крик. В классе стало тихо, и только робкая тонкая ручка тянулась из-за плеча Ру.

— Да, госпожа Остин, мы слушаем вас.

Кристи Остин – девочка двенадцати лет в желтом платьице, она поднялась, и ее волосы почти такого же цвета растрепались по плечам. Я заметил, что впервые вижу ее с распущенными волосами, хотя она, обычно, собирала их в косички с вплетенными в них цветными лентами. Изредка ее голову украшали живые цветочки, аккуратно вставленные в красивую и сложную прическу, которые не носил больше никто из девочек в школе, да и во всей Конфедерации, пожалуй.

— Учитель Гримм, Ру хотел сказать, что семьи Борхес и Блок живут на одной ферме за рекой. Их день семьи празднуется в один день с днем основания. Мы ходим к ним в гости в этот день. Они готовят отличный яблочный пирог.

— Спасибо, Кристи. А вам должно быть стыдно, Ру, вы с семьями Борхес и Блок дальние родственники! Садитесь!

Ру сел на стол, уронив голову на локти, его веснушчатый нос сердито морщился.

— Тоже мне, — пробубнил он, — задал вопрос. Сам-то из семьи Блок.

Кристи сложила ему фигуру из пальцев, означающую круглого дурака, но он не заметил, заметил я и засмеялся. Громче чем следовало.

Гримм гневно поправил очки.

— Вы что-то хотели, господин Китс?

Я поднялся и показал пальцем на северную часть карты.

— Я хотел добавить, что ферма Борхес-Блок слишком велика и две ее границы не определены, поэтому семьи ведут хозяйство вместе. Когда-то фермы Борхес и Блок были самостоятельными, причем ферма Борхес была втрое…

— Довольно, господин Китс! Спасибо.

Десять тихих смешков прорезали тишину класса. К большому облегчению всех, включая учителя, староста школы прозвенел медным колокольчиком. Закончился урок по истории и учитель Гримм, задав на дом доклад по генеалогии семьи Блок, покинул класс.

— Кристи, ты выскочка и мышей боишься! – выкрикнул Ру на весь класс, едва учитель скрылся за дверью. Он свесился с подоконника и громко дышал еще утренним прохладным воздухом. Я сидел рядом и жевал яблоко.

Класс наполнился привычной суетой. Кто-то из младших задел Ру плечом, тот ответил дружеским пинком и завязалась легкая потасовка. Старший сын Сартров пытался в этом гаме договориться с Ру об игре в стрит - странную азартную игру с цветными стеклышками, чьи правила мне были не до конца понятны - на следующей неделе. То место, где сидела Кристи, наполнилось разноцветными девчонками и их непонятным хихиканьем. Одна из них, веснушчатая Лиза Борхес сидела прямо на парте и качала ногами, изредка поглядывая на меня.

Я отвернулся к окну.

Окна школы выходили на юг и отсюда можно было видеть извилистую тропинку, уходящую вперед насколько хватало глаз к самым границам ферм. Далеко на юге дымили трубы почти не различимых мануфактур, а еще дальше скрывался в тумане гребень Зубчатых холмов. По тропинке, зажав подмышкой портфель торопливо убегал учитель Гримм, надеясь успеть пообедать на ферме Остинов до начала следующего урока. Я вспомнил, как меня маленьким брали с собой родители в поместье Остинов на день урожая. Но Остины ничего не сажали на своих обширных полях, они занимались скотоводством и их бесчисленные стада бродили по пастбищам с востока на запад, поедая сочную траву. Иногда старшие братья отгораживали часть своей фермы и давали траве как следует вырасти. Их длинное, похожее на очень вытянутый прямоугольник, поместье было изрезано ограждениями, а в центре поля был даже маленький пруд для домашней птицы. В тот год я впервые увидел лошадь и очень испугался. Отец засмеялся и поднял меня на руки. Он сказал, что лошади совсем не страшные, если они живут на пастбищах и не убегают на границу ферм, но я подозрительно смотрел на огромные белые зубы и вжимался в плечо отца изо всех сил.

— Марк, ты что уснул? Иди лучше сюда, посмотри, господин Гримм забыл свои карты. Они цветные, посмотри только.

Я кинул огрызок в окно и подошел к столу, на котором уже орудовал Ру. Там лежала подшивка географических карт для старшего класса. Всем было известно, что учитель рисовал карты сам, и делал это довольно искусно. Как учителю ему выдавали целых тридцать листов бумаги в год, вместо положенных десяти и большую часть из них он тратил на рисование карт и какие-то свои, только ему понятные заметки. Новые карты он приносил каждый год и раз в два месяца реставрировал старые, но никто никогда не видел у него цветных карт. Обычно это были черно-серые, украшенные красивым почерком схемы на желтоватых листах, но здесь бумага была почти белой, а карты, вместо обычных пояснений, украшали целые комментарии с цифрами и рисунками. Я хотел заметить, что нехорошо копаться на столе учителя, но оторваться уже не мог.

— Как думаешь, что это? – спросил Ру, осторожно царапнув краску ногтем.

— Должно быть, заказывает на мануфактурах, — предположил я.

— Дорогая, значит, штука. Для старшего класса. Везет же брату.

Брат Ру Борис учился в старшем классе и был одним из трех его братьев, согласившимся продолжить учебу в старших классах. Остальные предпочли работу в поле, пока самый старший — Эрих не сбежал на мануфактуру. С этого времени Борису пришлось частенько пропускать занятия – ферма Милн была большой.

Ру осторожно перевернул цветной лист. Следующий был еще красочнее, но уже почти без пометок. Там была тщательно прорисована южная граница, а кубики мануфактур выделялись тенями и смотрелись очень красиво. Редкие изумрудные пятна лесов покрывали склоны самого крупного холма, для которого никто так и не придумал названия. Мелкая ладонь легла как раз между безымянным холмом и медными рудниками.

Ру поднял глаза. Кристи немедленно сложила руки на груди и сердито смотрела исподлобья.

— Обязательно расскажу учителю! – пригрозила она.

— Исчезни, мелочь, — огрызнулся Ру. Но она больно стукнула его в бок и даже попыталась пнуть по ноге, и никуда не уходила.

— Марк, скажи ей!

Я вздохнул, нагнулся, поскольку она была почти на голову ниже. Кристи все еще дула губы, но в уголках ее глаз уже сложились тоненькие морщинки, какие бывают у взрослых, когда они смеются.

— Кристи, мы просто посмотрим картинки, хорошо? Мы их не испортим, я обещаю тебе. Если учитель узнает, мы попросим прощения. Я попрошу. Хорошо?

Кристи промолчала. Её щеки были розовыми. Для подкрепления авторитета я дал ей запасное яблоко. Подумав немного, она отошла к окну и громко захрустела подарком.

— Молодец, Марк, — похвалил Ру. — А теперь дай ей пинка. И посмотри вот сюда. Тут видны даже наши дома. Но вот тут кое-что совсем интересное.

— Эй, Ру, что там? – сын Сартров отвлекся от разминочной игры с Львом Прустом на подоконнике, где вместо настоящих игровых стекол – глясов — использовались цветные камешки, и направился к столу. Ру мгновенно оказался между столом учителя и любопытным Сартром, и выставил грудь колесом. Он был на голову ниже, но из его глаз, казалось, сыпались искры.

— Не твоих прямых извилин дело, Сартр. Учись кидать камушки, пока не отыграешься!

Сартр еще постоял секунду, потом шагнул назад.

— Я же просто спросил, — обижено промямлил Сартр.

Девчонки в углу снова захихикали, кроме Кристи, экономично дожевывающей огрызок яблока.

— Вот-вот и иди к дружочку своему, — Ру брезгливо кивнул на Льва.

С видом победившей в хлебной битве вороны он вернулся ко мне.

— Отгоняй всех, особенно девчонок, — предупредил он. — И посмотри вот сюда!

Я взглянул на следующий, тоже цветной, лист и не поверил глазам. Казалось, что на знакомой местности все перепутано. То есть все оставалось на местах, но было немного не таким. Небольшое южное озеро исчезло, мануфактуры немного сжались и отодвинулись от холмов, но интереснее всего были фермы. Фермы Борхес-Блок разделяла жирная косая полоса и верхняя, большая, часть была окрашена в фиолетовый цвет. На ней было написано «Борхес». Маленькая желтая территория «Блок» жалась к берегу центрального озера и более узкой, чем ей положено дороге. Ферма Пруст была идеальным прямоугольником с урезанным углом, без того языка к воде, который значился на официальных (черно-белых) картах.

— Лев, я знал, что вы воры, — крикнул Ру в класс. Раздались смешки. Мальчик в черном свитере свирепо засопел носом.

Дальше на восток карта была уже совсем не узнаваемой. В том месте, где сейчас сходились границы четырех земель, в том числе поместий Пруст и Остин пурпуром был нарисован косой ромб с жирной точкой усадьбы на северо-западе. В центре значилось уже совсем невероятное – Ферма Кларк. Сверху карты значилось «Нулевой год».

Мы замерли, глядя друг на друга. Насколько было известно, никто и никогда из трех учителей школы не преподавал историю ранее начала основания Конфедерации ферм. Все, что было ранее, мало волновало любого из жителей поместий, особенно в минутных промежутках между вспашкой земли и ремонтом техники и построек. И уж точно этого не преподавали в старшем классе, где большая часть уроков была посвящена землеведению, замерам и архитектуре. К тому же, за окном благополучно шел сорок девятый год Б.О.

— Марк, ты понимаешь, что мы нашли? Подержи, я должен перерисовать это в нашу Тетрадку Тайн. А потом, обсудим находку еще раз. Хочу тебе сказать, как есть, Марк — если это окажется правдой, то все наши тайны и секреты, которые мы накопали для Клуба окажутся ерундой по сравнению с этим.

Я вздрогнул, вспомнив свет масляной лампы и узкий коридор. Отец и дядя Виктор заносили через скрипучую дверь раненого стражника, придерживая ее ногами. Мама держала лампу, я стоял на лестнице, а Ру, оставшийся на ночевку для пересказа полюбившихся страшных историй, прятался у меня за спиной. Никто не произносил ни звука, но жуткий громкий шорох наполнял дом, в нем ощущалась опасность. Стражника положили на стол, его нога была похожа на плохо прокрученный на фарш кусок мяса. Тогда и появилась Тетрадь.

Хотя, в чем-то Ру был прав. Жуткое и тайное – не одно и тоже. И тайна определенно выигрывала. Если ферма Кларк и существовала, располагалась она на тех землях, которые сейчас принадлежали целым четырем семьям. Невозможно было предположить, что в какой-то миг исчезло целое (судя по карте немаленькое) семейство, ни оставив после себя ничего, кроме пурпурного ромба на старой карте учителя. Семьи всегда казались мне чем-то незыблемым и вечным, и даже собственная маленькая семья, в которой кроме меня самого больше не было детей, представлялась ему вековым монолитом, богатства которого должны сохраняться и множиться в тех же границах. И вдруг оказалось, что фамилия может просто исчезнуть, а земля быть разделенной между соседями…

— Стой, а что, если это просто выдумка Гримма?

Ру пожал плечами. Эта мысль казалась ему еще более нелепой. Учитель был очень занятым человеком и даже как все работал на земле в свободное от занятий время.

— Марк, подумай, прежде чем говорить! Это пропавшая ферма. Это находка на миллион!

Ру не знал, что такое миллион, но всегда так говорил, вероятно, услышал новое слово от взрослых. Он аккуратно закрыл цветные карты и разровнял все предметы на столе учителя Гримма.

— И если она существовала в самом деле, то ее дом должен находиться…

— Здесь! – я ткнул пером в серую карту над доской. Предательский потек заскользил по желтоватой бумаге. Через несколько минут в дверях появится Гримм и почему-то сразу посмотрит на стол, на забытую папку, а затем на карту над доской.

А потом я буду разглядывать жука, ползущего по очкам учителя, пока не услышу голос Ру за окном.

***

Вечер дышал зноем и пылью. Я и Ру все дальше убегали от школы. Свобода должна была казаться радостной и яркой, но я все еще переживал и за не отбытое наказание, и за испорченную карту учителя, но больше всего за невыполненное обещание помочь отцу с ремонтом крыши после школьных уроков. Ру не очень беспокоился о таких мелочах.

За городским амбаром, между стеной и забором фермы уже толпилось четверо ребят. Один из них в желтых шортах тряс в сложенных ладонях глясы – неизменную валюту всех мальчишек западных и восточных ферм. К его воротнику был прикреплен крупный кусочек стекла синего цвета почти треугольной формы – счастливый гляс и одновременно символ чемпиона. Только лидеры недели имели право носить любимые глясы на одежде, торопливо прикрывая их рукой при приближении старших. Остальные же прятали свои игровые стекла и делали вид, что играли в нижний футбол после школы, пока один из лидеров не объявит место и время игры.

— Долго ходишь Ру. Глянь и Марка с собой притащил. Он все равно не играет.

— Я ненадолго, — сказал я.

Парнишка в шортах смерил меня оценивающим взглядом. Перед ним лежала кучка глясов – небольших цветных стеклышек. Ценились глясы отшлифованные, которые уже не могли порезать пальцы. Раньше их – еще острые осколки – пытались закапывать в песок на берегу озера, чтобы вода сточила острые края. Но это было очень рискованно – большая часть пропадала на дне навсегда, другие же могли достаться любителям погулять по берегу в свободное время. К тому же, как оказалось, шлифовка глясов водой – более длительный процесс, чем думали десятилетние мальчишки. Потому сейчас глясы шлифовали вручную плоскими камнями, раня руки и предвкушая зависть одноклассников. Говорили, что однажды Младший Пруст соорудил у себя в сарае целую шлифовальную машину – вращающуюся канистру с речным песком и поставил производство глясов на поток, пока отец не добрался до него и машины. Конечно, это было не более чем легендой, по крайней мере, я сомневался в эффективности подобного изобретения, а вот большинство его сверстников охотно верили и завидовали сообразительности Младшего Пруста.

И все же самые ценные были глясы отшлифованные водой. Их иногда находили на берегу, неизвестно когда и кем брошенные в воду, может десяток лет назад, а может и просто случайно оказавшиеся в озере. Они передавались от старших братьев младшим и хранились в специальном мешочке на поясе, где взрослые хранят медные и бронзовые монеты. У меня их никогда не было, как не было и старших братьев.

Ру присел на корточки перед остальными и выложил на землю свои сокровища – четыре цветных стеклышка. Одно никуда не годилось – его угол был все еще острым —видимо Ру не очень усердно отнесся к работе.

— Ру ставит три! – объявил парень в шортах.

— Ничего подобного! Два. Потом еще два.

Они начали странную сложную игру, в которой поставленные глясы отдавались арбитру. Тот тряс их и бросал на землю. Владелец ближайшего к ноге арбитра гляса начинал игру – выбивание стеклышек через дальние «ворота», образованные другими глясами, но шириной не более длины указательного пальца арбитра. Выбитые глясы трижды подкидывались на переворачиваемой ладони и оставшиеся считались добычей игрока. Игра называлась «стрит» и в ней было огромное количество правил, в которых я даже не пытался разобраться, но основные условия игры знал – выучил, сопровождая Ру по всевозможным турнирам и «дружеским» матчам. А еще он знал, что за участие в этой игре, будучи застуканным кем-то, из взрослых, можно угодить на неделю домашнего ареста с работой в поле, а глясы отправятся на дно городского колодца, у которого, как говорят, нет никакого дна.

— Эй, да это мой гляс был! Ты посмотри, видишь краешек сколот! Я начинаю.

— Ах сколот! Тогда ставь другой…

— …у тебя палец длиннее, ты левой бьешь…

— Не верьте ему, он вообще левша!

— Три ставлю!

Игра шла своим ходом. Часовой стоял на углу амбара и просматривал улицу в оба направления на предмет взрослых. Неиграющего меня быть часовым не просили – мне не верили. В этих компаниях вообще не доверяли тем, кто не играет в «стрит».

Солнце большим красным шаром катилось к горизонту и уже почти касалось ограды западных ферм. Я позвал Ру, но тот не откликнулся, увлеченный игрой. Они уже давно сняли рубашки, подставив солнцу загорелые спины и стучали пальцами по земле, от чего уже поднялось облачко пыли.

— Ставь еще!

—…не растягивай пальцы. Это не по правилам!

— Замена арбитра!

Ру подошел через четверть часа. Натягивая рубашку. Его лицо было злым.

— Есть глясы? – хрипло спросил он.

— И не было никогда. Может, пойдем отсюда? Я отцу обещал…

— Пожалуй. Мне нужно машину как у Младшего Пруста. Тут по-честному нельзя. Они пальцы растягивают. Понимаешь? Да ничего ты не понимаешь.

Парнишка в шортах тряс стекляшки и злорадно улыбался. Кучка у его коленок заметно выросла. Ру едва не наступил на него, проходя мимо. Нечаянно, конечно. У выхода на улицу их пропустил часовой и осмотрел улицу в оба конца.

— Ничего, завтра еще повезет. Не все сразу. Ночью попилю пару стекляшек маминой пилкой для ногтей.

Марк ужаснулся, представив, как Ру поймают за этим занятием.

— Может кирпичом?

— Нет, долго.

У края амбара стоял Младший Пруст. Он не выглядел больным после купания и даже прибавил ширины в плечах после маминого лечения. На нем был черный тонкий свитер, явно узковатый для не по годам широкой спины. Он медленно сжимал и разжимал кулаки и явно не намеревался делится чертежами машины для производства глясов.

— Назвал моего брата вором, Руп?

Ру вздохнул и отлетел к стене амбара. Через секунду я последовал за ним, не найдя на теле Пруста уязвимых мест.

***

«Дин-дон» — пробили старые напольные часы, но спать совсем не хотелось. Я стоял на балконе и смотрел, как сияет в небе единственная звезда. По полям полз туман, и становилось прохладно. Пугало стояло по колено в тумане, повернутое ко мне одним боком и слегка склонившее голову на бок. Пришел отец и набросил на его плечи плед.

— Не спится? — спросил он.

— Думаю про учителя Гримма. Испортил его карту, над которой он старался наверно не один день. И сбежал…

Отец промолчал. Я не ждал, что он будет ругаться, но и слов утешения тоже не ждал. Отец редко ругался в принципе и никогда на меня, что всегда немного настораживало. А особенно пугало молчание, за которым могло скрываться все что угодно. Но отец не уходил с балкона, и это было важно. Мы смотрели на звезду.

Наше поместье располагалось к северу от озера, и южная его граница проходила по песчаному берегу. Озеро медленно перекатывало свои воды от берега к берегу, и где-то в его глубине плескалась рыба. А на противоположном берегу горели огоньки фермы Пруст – два факела перемещались вдоль берега, сходясь и расходясь снова. В их поместье уже погас свет, а в доме безземельных еще горело одно окно. Видимо дежурные готовили смену караула. А дальше во все концы стояла непроглядная ночь.

— Папа, ты помнишь основание?

Отец засмеялся и потрепал меня по коротким волосам.

— Конечно, нет. Это было слишком давно, даже ваш учитель Гримм, думаю, мало что помнит.

— А фермы всегда были такими как сейчас?

— Ты о чем, сын?

— Я о границах ферм, — осторожно начал я. — Они никогда не менялись, с самого основания?

На некоторое время воцарилась тишина, отец возился с трубкой, и наконец задымил сладковатым табаком.

— Нет. Восемь лет назад мы уступили полосу земли в три метра на противоположном берегу озера нашим южным соседям за двадцать мешков зерна и пятьдесят куриных тушек. У нас был голод – я болел, а ты был совсем маленький, и дядя Виктор тогда не жил с нами, а работал на мануфактурах. Это было очень неприятно, но необходимо. Иногда нужно жертвовать жизнью ради семьи, а иногда даже землей. Иногда мы меняем границы, но перед этим проводим долгие переговоры, а еще нужно одобрение Совета…

Я кивнул, но в темноте это не было видно. Я спрашивал совсем не о том, но отец не понял. Или сделал вид, что не понял.

— А семей всегда было только тринадцать?

— Владеющих землей? Четырнадцать. Ты забыл о неприсоединившейся ферме. Но еще есть семьи, не имеющие своей фамилии и земли, как безземельные рабочие ферм Пруст, Остин, Сартр и Лем. Даже учитель Гримм из числа безземельных, хоть и живет с семьями Борхес и Блок. Понимаешь, в годы Основания только крупные семьи могли позволить себе обрабатывать землю и кормить остальных, а семьям поменьше, или совсем одиноким, пришлось довольствоваться участью жить в домах крупных семей-основателей и работать на их земле. На самом деле, это не так уж и плохо.

— А владеющих землей? Их не было больше?

В темноте горел огонек трубки, то ярче, то тусклее. Отец долго молчал, а затем произнес, словно забыв вопрос:

— Послушай, Марк, посмотри на юг. Что ты видишь?

— Темно.

— Нет, там люди, наши соседи. Ты их не любишь. Никто не любит. А что на западе? Тоже наши соседи. И южнее тоже наши соседи, фермы с которыми мы дружим, либо сохраняем деловое партнерство. А что вокруг? Несколько гектаров земли и старый деревянный дом и это все, что есть у тебя, Марк и все, что будет у тебя всегда. За пределами всего этого – пустота. В нашем маленьком мире очень много вопросов, но многие из них лучше оставить без ответа, только так можно быть счастливым. Когда я был таким как ты, я тоже задавал себе много вопросов, но я повзрослел и выбрал спокойствие и уют фермы Китс, место без голоса в Совете и достаток, который позволяет нам жить и сохранять наши земли.

Отец ненадолго замолчал, выбивая трубку о перила балкона, затем продолжил:

— Ты должен учиться, чтобы получить место не ниже моего, научиться пчеловодству и земледелию. А потом ты вырастешь, унаследуешь ферму Китс, мы построим второй дом, породнимся с влиятельной семьей и даже, возможно, ты станешь членом Совета. Вот какого будущего я хочу для тебя, сын. Это лучше сотни вопросов без ответа. Запомни навсегда это, Марк. Выбор всегда прост: тыквенный пирог к ужину или смерть в пустоте.

— Это ты о чем?

Отец вздохнул.

— Я – не твой дядя, Марк, и не хочу, чтобы ты задавал подобные вопросы. Есть мир, в котором мы живем, и этот мир замечательный, есть ферма Китс и Конфедерация, и это все, что тебе следует знать. Оставь приключения и глупые вопросы своему другу Ру.

— Но, пап…

— Ложись спать.

Я лег, но заснуть не мог. От событий дня кружилась голова, а перед глазами стояла цветная карта господина Гримма. Пурпурный ромб с черной точкой дома семьи Кларк все рос и рос, пока не заполнил собой все воображение. И в мыслях не осталось места для лилового синяка под глазом, о котором умолчал отец, и не отремонтированной крыши, о которой отец так же не обмолвился ни словом.

Натянув теплое одеяло по самые уши, я приготовился спать.

Под утро, как обычно, ударил легкий мороз, покрыв налетом инея траву в поле и разрисовав стекла фантастическим узором. Я проснулся поздно и спустился на кухню, где его ждала мама и чашка горячего клюквенного компота. Отец уже стучал молотком на крыше, невнятно ругаясь на качество гвоздей.

— Доброе утро, Марк.

Волосы матери были спрятаны под платком, но было заметно, что они рыжие и что их очень много. Она подозвала меня и проложила ему к глазу заранее приготовленный большой медяк, холодный — видимо всё утро держала на окне.

— Так быстрее пройдет.

— Это сразу надо было, — буркнул я.

Мать улыбнулась.

— Вот именно. А на следующей неделе мы приглашены в поместье Остин на день семьи. Я не хочу, чтобы мой мальчик появился там с подбитым глазом. Выпрошу для тебя специальной травы на рынке. Но на всякий случай, обходи стороной братьев Пруст хотя бы неделю.

Я потрогал припухший глаз.

— Знаешь, мам, а если на празднике Остин все будут с такими, то мой синяк не будет заметен.

Мама засмеялась, но погрозила мне пальцем.

Мама была маленькой рассеянной женщиной в неизменном бледно-желтом платье. Она почти не выходилаза пределы фермы, за исключением похода на рынок по субботам. И этот день становился настоящим событием. Встав пораньше, насколько возможно, она приводила в порядок волосы и платье, подводила углем глаза и красила губы тонким стерженьком помады, подаренной ей на юбилей отцом, по возвращении с Мануфактур еще три года назад. В субботу ее никто не ждал раньше второй половины дня. Это был день, когда отец и дядя Виктор по очереди практиковались в кулинарных изысках.

Мама уже успела собрать пустые корзины и составить список покупок.

— Какие планы на день, Марк? Сегодня в школе вроде как выходной.

Я понял намек, и наспех выпив компот с половинкой кукурузной лепешки, полез на крышу, где, неуклюже растопырив отбитые пальцы, ругался его отец.

Половина дня прошла на одном дыхании в непрерывной подаче досок и новых гвоздей. Пару я забил даже сам. Причем аккуратнее отца и потому скрыл этот факт.

Наш дом был почти двухэтажным. Почти, потому что крыша, утепленная соломой еще в прошлом году, была оборудована под мою комнату и гостевую. Планировалось, что там будет спать дядя Виктор, но он выбрал старый сарай, поменяв в нем окна и пол. Никто не возражал. Все равно в сарае нечего было хранить, семья Китс уже почти четыре года не сажала зерновые и занималась производством меда и сена. Отцу стоило немалых усилий выбить это право у Совета, но все закончилось хорошо, так как мед всем был жизненно необходим, как и сено семье Остин, имеющих очень большое влияние в Совете.

С крыши были видны убегающие на восток цветные поля их семьи и длинные ряды ульев, протянувшиеся вдоль северной границы. А в нескольких шагах от дома дымил трубой сарайчик дяди Виктора. Там он проводил некие манипуляции с медом, после которых стоимость меда возрастала, но детям употреблять его уже было нельзя.

Весь остаток дня я ждал Ру, попивая лимонад и качая ногами сидя на старом пне у ворот поместья. Но Ру не шел. Не было его и вечером, что было очень странно. К слову, я и Ру были, пожалуй, единственными детьми Ферм, которым удавалось отлынивать от работы в субботний день. Меня по обыкновению не трогали во второй половине дня, так как я еще почти ничего не понимал в пчеловодстве и мог сотворить на ферме страшные вещи. Ру же попросту убегал с поля на пару часов, жалуясь, что ему срочно нужно наточить косу, или лопату, или нож или что-нибудь еще.

На закате стало совсем жарко, я забрал остатки лимонада и побрел в каморку дяди Виктора.

Дядя Виктор был обычно молчаливым худым человеком с почти лысой макушкой и глубокими морщинами под глазами. Он подмигнул мне, перетаскивая пузатый бочонок в темный чулан.

— Какими судьбами, академик?

Этим странным словом он называл меня, сколько я себя помнил. Возможно, звал так и раньше.

— В гости.

— Тогда помогай.

За час мы заполнили кладовку, а потом я сидел на пустой бочке и смотрел, как дядя набивает трубку прошлогодним табаком.

Я бросил взгляд в угол сарайчика, где издавал булькающие звуки большой стеклянный баллон. Белый с легкой желтизной напиток тихо шипел мелкими пузырьками, ползущими вверх по внутренней стенке бутыли. Из угла тянуло чем-то сладковатым, отдаленно напоминающим мед. Я покосился на дядю, но тот словно не заметил моего шпионского поведения, только накинул старую куртку поверх бутыли и помешал угли в низкой, но очень горячей печке. Он топил ее день и ночь, и тут все время было тепло. Несколько крупных фляг булькали и пенились недалеко от печи, а остальные стояли на дальних полках вместе с закупоренными бутылями. На одной из них было написано «Пруст. Четверг», на других просто слово «заказ» и неразборчивое число. Бутыль «Пруст» была самой большой, а ее горлышко опечатывал темный сургуч. Несколько полок под самой крышей имели общую табличку «Праздник Остин».

Уже месяца два как Ру аккуратно, но настойчиво подбивал меня на маленькое преступление – аккуратно вытащить из кладовки дяди Виктора маленький кувшинчик с медовым напитком. И раз за разом я придумывал все новую отговорку. Почему-то я был уверен, что дядя не откажет мне в глотке своего варева для старших, стоит лишь попросить, но мысль о воровстве была очень неприятна. Ру же просто бредил идеей попробовать недоступный мед, и каждый раз фантазировал по поводу его вкуса. Он был то соленым, то нестерпимо сладким, то кисловато-терпким в зависимости от рассказа и слушателей. Одно оставалось неизменным – Ру частенько хвастал тем, что лично выпил не меньше литра сладкого (кислого, соленого, горького) меда дяди Виктора, а вечером упрашивал меня раздобыть хотя бы глоток.

Сам же я не проявлял к творчеству дяди подобного интереса, отчасти и потому, что от тяжелых паров, витающих в теплом воздухе сарайчика, всегда немного кружилась голова.

— Пойдем-ка на улицу, академик. Звезда сегодня особенно яркая —посмотрим.

Звезда сияла над крышей дома, словно выплыла из печной трубы. Только это иллюзия. Положение звезды на небе всегда неизменно, только солнце восходит и заходит, скользя по горизонту и закатываясь за него. В свете звезды вились какие-то насекомые. Дядя Виктор пускал дым в холоднеющий воздух.

— Никогда не кури трубку, академик, но мёда производства дяди Виктора можешь попробовать… лет через шесть.

Я молчаливо пообещал.

— Дядя, а ты помнишь основание? Ты же старше отца.

— Да как сказать… лет на пять. Что, дружище Гримм задал доклад на дом? – хохотнул дядя.

Я кивнул.

— Забудь. Посмотри лучше на звезду. Когда-нибудь, я сооружу телескоп, и мы посмотрим на нее поближе прямо с крыши моего сарайчика и разглядим каждую точку на ней, каждое пятнышко. Ты знал, что на звездах тоже бывают пятна?

— На звездах? – переспросил я.

— Ну, солнце тоже звезда. Так что их две вроде как.

— Угу, — согласился я. — Ну а основание то ты помнишь? Сколько тебе было тогда?

— Ты становишься любопытным, Марк. Отцу это не понравится.

— Уже не нравится.

— Основание было очень суматошной штукой. Разруха, потери, голод, болезни. Лучше всего этого не знать, а тому, кто знает — забыть. Не даром ведь в школе этого не изучают, — он подмигнул мне. — Но если уж Гримм задал такое на дом, то явно у старика совсем поехала крыша.

Я хихикнул.

— В общем, через год-полтора все утряслось, и мы зажили хорошо.

"И от тебя никакого толку, дядя", — подумал я, а вслух спросил:

— А ты слышал, когда-нибудь о семьях, которые владели землей, но потом потеряли ее?

Но больше дядя Виктор не сказал ни слова.

На Фермы опустилась ночь и та странная тишина, которая бывает перед восходом и в первые часы после заката. Солнце исчезло за горизонтом, где-то очень далеко на севере заколыхался темный лес. Ветер принес запах сырости и первого холода с северных земель, оттуда, где в низинах и оврагах уже начал собираться туман, призрачной пеной заполняя лес, в который никто не ходит. Здесь на приграничной ферме наступление ночи ощущалось совсем не так как в центре поселка. Там был свет факелов и прохожие на улице, приветствующие друг друга приподниманием шляпы, хозяева домов, зажигающие фонари у ворот, чтобы прохожие могли спокойно добраться до дома. Там были сотни запахов: свежего хлеба, компотов, жареного мяса, заполнявшие пространство между домами, из которых раздавался звон посуды и ложек. Там был лай редких собак за высокими заборами и шипение дерущихся кошек на деревьях. И, конечно, обиженное хныканье детей, которых прогоняли с улицы. Еще пара часов и огни погасят, ворота закроют, покормят скот, и дома один за другим погрузятся в сон до самого морозного утра. Тут же, на севере, ночь начиналась с тишины и тревоги. Неприветливая степь и мрачный лес, начинавшиеся сразу за оградой, становились еще более жуткими, хотя, они и днем не внушали радости. Оттуда веяло отчаянием и страхом. Там было опасно, совсем не так, как на родных и обжитых фермах.

Я фантазировал о том, что однажды, став главой семьи Китс, я возведу забор не меньше чем в три с половиной метра и построю псарню на самой границе. Все это отказывался делать его отец, ссылаясь на дороговизну и, что было чаще, слишком преувеличенную опасность северных земель. Но при этом сами северные земли упоминал почти шепотом. Я же попросту боялся этой темноты за оградой, которую охраняло чучело на шесте, и мечтал жить в центре, среди света факелов и домашних запахов.

«Ты не понимаешь, — говорил отец, — это большая честь и редкая возможность – жить на границе. Этого не нужно бояться, этим нужно гордиться, Марк. Спокойствие и безопасность, о которых ты мечтаешь – обеспечиваем мы, и это знают и ценят все семьи Конфедерации. Когда-нибудь ты вырастешь и поймешь». Но я рос и не понимал. На самом деле, я просто боялся за отца и за свою маленькую семью, особенно во время еженедельных дежурств, когда отец проходил с ружьем вдоль северной границы по ту сторону забора и осматривал укрепления. Через три дня его сменял дядя Виктор. Остальные дни дежурили старшие из семей Борхес и Блок, которые так же жили на северной границе, но несколько дальше к западу.

Я съел бутерброд с холодным мясом, качая ногами на краю крыши. Внизу прошел отец и помахал нам рукой.

Холодало. Я еще четверть часа просидел на крыше, смотря на звезду, а затем побрел домой.

***

Понедельник был странным днем. Занятия начались как обычно с урока по животноводству, на который Ру не пришел, а учитель Гримм ни обмолвился ни словом о моем бегстве из-под наказания за испорченную карту. Сама карта с тем же темным пятном близ фермы Остин, висела над доской. Гримм то и дело поправлял очки на носу и рассказывал урок тише, чем обычно и спокойнее, почти монотонно. На середине рассказа о стрижке овец он вдруг прервался. Он снял очки с кончика носа и оперся обеим руками на стол.

— Господа и юные дамы, — начал он, слегка наклонив голову, — прежде чем мы продолжим наше занятие, я хотел бы спросить вас, известен ли вам смысл одного слова, без понимания которого вам нечего делать в старшем классе. Это слово «фантазия».

Все начали переглядываться. А Кристи тут же подняла руку и была спрошена учителем. Не ней сегодня был сиреневый комбинезон по причине очень холодного утра.

— Мама говорит, что фантазия – это ложь и обманывать нехорошо. Когда мы фантазируем, мы придумываем небылицы, а потом сами путаемся, где правда, а где нет. Лучше говорить правду.

— Верно, госпожа Остин, — похвалил Гримм. — Но я вам скажу, что фантазия не всегда бывает плохой. Есть безобидные фантазии, а бывают и полезные.

Гримм смотрел в глубину класса, но я вдруг понял, что все это он говорит именно ему.

— Полезные фантазии, дети, это моделирование. Мо-де-ли-ро-ва-ни-е. Запишите. Например, если мне нужно предположить сколько грядок с картофелем я должен разместить на земле Пруст, а их усадьба мешает расчетам, я просто предполагаю, что дома там нет или он на берегу озера.

— Э – э, — послышалось из-за парты Льва.

— Или мне нужно рассчитать площадь поместья Остин, но мне мешает овраг, я представляю, что оврага нет и произвожу расчеты. Понятно? Большинство таких моделей я записываю или зарисовываю в своих бумагах, которые вам видеть не нужно. Ведь это моё моделирование и для вас эти записи бесполезны.

Гримм снял очки, чтобы протереть их клетчатым носовым платком и, слегка изменив тон, добавил:

— На этой неделе участились случаи нападения диких животных, особенно в ночное время и, особенно, на северных фермах. Я, как ваш учитель, должен предупредить вас об опасности, надеюсь, что временной, и предостеречь от появления на улице с закатом солнца, — он пристально осмотрел лица учеников. — Особенно в ночное время!А теперь продолжим урок.

Я почувствовал легкий холодок внутри. И эти слова учителя касались меня. Наша ферма была самой северной из всех земель Конфедерации. Потому предупреждение учителя касалось, прежде всего, моей семьи. Из памяти всплыли обрывистые рассказы отца о новых нападениях, о необходимости укрепить ограду с севера и востока и о том, как семья Пруст выставляет дозоры на каждую ночь уже около недели.

На всякий случай я перебрал в уме всех известных мне диких животных, особенно опасных. Конечно, в первую очередь в голову приходили псы – огромные свирепые стаи, кочующие с востока на запад и обратно по северным землям. Еще я помнил о свирепых кабанах, голову которого видел как-то в здании Совета, выделанную и прибитую к стене. Еще были лисы, но они не представляли особой опасности. Остальных чудовищ северных лесов я не знал и почти не верил в них. Если они и существовали, то не подходили близко к фермам, опасаясь собак и сторожевого огня.

Ко второму уроку пришел Ру. Он был хмур, а на нем красовался нелюбимый красный свитер. Задание по землеведению он отчитал без ошибок, чем заслужил похвалу учителя. Только после урока по ирригации я смог поговорить с ним, все таким же мрачным и сердитым на жизнь и на свитер.

— Мама застала меня с ее пилкой и отняла все глясы, а я только четыре успел сделать. Заставила работать все утро до пяти часов и одеть в школу ее любимый свитер. Марк, мы же когда-нибудь, повзрослеем, да? И все эти издевательства закончатся.

— Ты потратил всю ночь, вытачивая глясы? – не поверил я, проигнорировав вопрос.

— Ерунда. Только три часа, пока мама не застукала. Зато ты бы их видел! Один из желтого стекла – просто шедевр. Ну да ладно, остаток ночи я обдумывал одно интересное дело, в которое могу посвятить только тебя. Помнишь вчерашние рисунки учителя Гримма?

Я усмехнулся.

— За полчаса до твоего прихода он убеждал нас всех, что это его выдумки. Как-то это называется даже…

— Моделирование, — подсказал тонкий голосок сзади.

— Именно! Фантазии для простоты составления карт.

— Глупости, — отмахнулся Ру, — я уверен, что это для отвода глаз, — ввернул Ру взрослую фразу. — Значит так, я все продумал…

Ру пододвинулся ближе и перешел на громкий шепот.

— Исчезнувшая ферма почти на четверть должна была располагаться на землях семьи Остин, а где-то рядом должен быть и особняк. Ну, или то, что от него осталось. Это очень далеко отсюда и добраться туда незаметно почти нельзя. Но на следующей неделе день семьи Остин и вас обязательно пригласят, так как ваши семьи дружат, а это значит, что вы проведете в поместье всю ночь и, возможно, половину дня. Если ты пригласишь меня —мы же друзья, то я могу попросить маму отпустить меня с вами в гости, и вряд ли Остин будут возражать. Поедим пирог и ляжем спать, но, когда про нас забудут, тихонько проберемся к заднему выходу и выйдем на ферму. Час бега через поля Остин, и мы на месте. Думаю, что до утра нас никто не хватится, а нам и трех часов хватит вполне.

Я пожал плечами.

— Замерзнуть утром в поле? Заманчиво.

— Лучше так, чем остаться в неведении. К тому же, я попытаюсь стянуть из дома пару теплых вещей. А ты подумай о провизии и свечах, желательно и спички прихватить. Пару штук. Эх, Марк, если мы найдем в том доме старинные вещи – ты первый возьмешь то, что тебе понравится. Но, чур, не глясы! Они мои в любом случае!

— Так это из-за глясов? – Марк не поверил ушам. — Все это только ради стекляшек?

Ру покачал головой.

— Марк, с момента нашего знакомства — это самое интересное из того, что с нами происходит. Все остальное – это уроки Грача по земледелию, — он говорил страшным шепотом, зло, но в то же время восторженно, — это здорово, Марк, наконец-то прикоснуться к тайне. Пусть даже небольшой. Это же на самом деле приключение!

— Из которого можно извлечь горстку глясов, — улыбнулся я.

— Именно, — улыбнулся Ру. — Беру тебя в свой клуб искателей приключений.

— Я думал, что это наш клуб.

Ру вдруг обернулся, заподозрив неладное. Кристи стояла позади него, уперев кулачки в бока.

— Ты придешь на наш день семьи с Марком?

— Нет, придет твой любимый Марк, — съязвил Ру, — а я за компанию, испортить вам праздник.

Последнюю фразу Кристи пропустила мимо ушей. Её щеки успели вспыхнуть как плавучие фонарики на День Основания. Я некоторое время смотрел, как она радостно семенит по коридору, не замечая, что туфли ей все еще велики.

— Ты ей нравишься, Марк, — сказал Ру.

— Заткнись, Ру!

— И рыжей Лизе тоже.

— Заткнись!

Ру повернулся и сложил пальцы в виде целующихся губ.

— Чмок-чмок, милый Марк!

Я прищурился, а затем вихрем налетел на Ру, пытаясь схватить его за воротник, Ру хохотал и, уворачиваясь, ухитрялся продолжать показывать фигуры из пальцев. Наконец я схватил его в капкан, прижав рукой к себе, а второй сделал самую жуткую для Ру вещь – потрепал его косматую макушку. Ру взвыл и тут же затих. Господин Гримм стоял в дверях и указывал пальцем на наши места за столами.

Ученики послушно расселись по местам и раскрыли тонкие томики «Грамматики и чисел».

— Итак, — начал он с обычной язвительной шутки, — напомню для самых «прилежных», что в нашем алфавите девятнадцать букв. А теперь перейдем к сочинению. Тема – «Моя ферма и наши соседи». У вас три четверти часа, приступайте.

Шуршание бумаги заполнило класс. Я осторожно перегнулся через стол и шепнул:

— Ру, а ты любишь тыквенный пирог?

— Гадость, — сказал Ру.

***

Мы с нетерпением ждали тот замечательный день, когда семья Остин пригласит нас в гости на торжество. Точнее, пригласить должны были нас, но Ру не собирался пропускать такой замечательный праздник как день семьи. Накануне мы собрались у Ру с предлогом отпросить его у госпожи Милн на вечер и ночь следующего дня.

Роза Милн была невысокой женщиной с собранными в пучок волосами и сильными загорелыми руками с мозолями на пальцах от каждодневной работы в поле. Из четырех ее сыновей только трое пока могли работать в полную силу, но старший сын все еще пропадал на мануфактурах, изредка присылая оттуда посыльным несколько бронзовых монет и короткое письмо на оберточном картоне.

Роза Милн сидела на краю не струганной деревянной скамьи, а перед ней были рассыпаны почти черные картофельные клубни, перемазанные жирной землей. Ее руки тоже были вымазаны по самые локти. Она устало улыбнулась, увидев меня. Подозрительная ко всем детям Ферм, ко мне она почему-то относилась с доверием.

— Здравствуй, Марк. Привел моего разгильдяя домой? Вы голодные? Ру, тащи сюда сковороду!

Я хотел из вежливости отказаться, но пустота в животе требовала большого количества горячей и жирной пищи.

— Как поживает мама, Марк? Я все время забываю передать ростки сливы для ее сада, у меня как раз есть совсем свежие. Напомни мне сегодня, мальчик мой. Ру! Я просила сковороду!

После обеда, за которым в очередной раз выяснилось, что Ру шалопай и лентяй, что было отчасти правдой, так как все огромное хозяйство держалось исключительно стараниями самой госпожи Милн, мы с Ру забрались на чердак наблюдать за звездой и обдумывать план грандиозной и, возможно, опасной вылазки. Где-то внизу слышался стук – это мама чинила обувь Ру. Незадолго до этого она настоятельно попросила меняа остаться у них и отправила одного из их сыновей с этой новостью и саженцами к нам домой. По правилам хорошего тона, брат Ру теперь должен был остаться на ночь у нас, и я всерьез беспокоился за целостность своей коллекции речных камней.

— Откроем заседание нашего клуба, — сказал Ру шепотом, зажигая старую масляную лампу. Это голос интонацией немного напоминал голос его матери на заседаниях общества садоводов, впрочем, других представлений о тайных обществах у Ру не было.

— Уже нашего Клуба? – с легкой, но незаметной для Ру иронией спросил я.

— Именно. Мы наткнулись на загадку, которую просто обязаны разгадать, а старшие нам в этом не помощники. Ты это и сам понял.

— Подожди, — я поднял руки, собираясь сказать длинную речь о том, что не следует впутываться в неприятности, но под сердитым взглядом Ру произнес только, — может не стоит?

— О чем ты вообще?! Мы наткнулись на нечто действительно интересное. С тобой или без тебя, но я разгадаю, что скрывает Грач и остальные.

— А что, если это что-то опасное, Ру? Может они защитить нас хотят, потому и скрывают правду.

Ру сердито сопел.

— С тобой или без тебя, Марк.

Я вздохнул. Средств против такого взгляда у него пока не было.

— Ну, хорошо. Что ты предлагаешь?

— Первое, — просиял Ру, — мы переименуем клуб исследователей загадок и назовем его, ну, скажем, МИЛН.

— МИЛН, значит?

Ру смущенно пожал плечами.

— Ну, клуб Мистики и Легендарного, и Необычного. Мистика — это такое слово, которое мама произносит, когда что-нибудь теряет и долго ищет.

— А я-то подумал, что это навеяно фамилией Милн, — съязвил я.

— Да нет, что ты. Второе. Мы должны побольше узнать о том месте, где стоит заброшенный дом. Праздник у Остин совсем скоро и нельзя терять время, если хотим узнать его тайну. Хорошо бы еще раз взглянуть на карты Грача, а еще лучше – перерисовать их.

— Ну, это вряд ли, — ответил я. — Гримм теперь глаз не сводит со своего портфеля.

— Конечно. Но я подумал о рыжей Лизе Борхес. Тебе стоит просто попросить ее стянуть нам одну карту, когда учитель Гримм придет домой. Это, конечно, не так просто, но тебе она не откажет, — с полной серьезностью в голосе сказал Ру.

Я многозначительно промолчал и Ру сменил тактику.

— Хорошо, тогда подождем другого удобного случая. Может лет через пять.

— Ру, у меня прекрасная память! Мне не нужно еще раз смотреть на эти карты, дай мне бумагу, и я нарисую тебе копию той карты. Другое дело, что там нет ничего! Я помню, как был однажды в этих местах за фермой Пруст, там небольшая роща, земли Неприсоединившихся с высоким забором и все, никакого заброшенного дома.

— Ну, это мы еще увидим, — решительно сказал Ру. — Вот только… вылазка наша обещает быть очень и очень опасной.

— Ты о чем? – нахмурился Марк.

— Сегодня я слышал, как господин Пруст разговаривает с твоим отцом, — сказал Ру страшным шепотом. — Господин Пруст говорил, что не выполнит в срок поставки хлопка, так как в течение недели будет занят укреплением северной границы. Это очень странно, ведь вся их северная граница – это побережье озера, а за ней только ваши земли и вы одни из немногих семейств, которые сохраняют нормальные отношения с их семьей. Можешь узнать у отца, зачем они это делают?

Я пожал плечами.

— Так он мне и ответил, Ру.

— Все равно спроси. Многие поговаривают, что он готовится к обороне.

Я усмехнулся про себя. Насколько он помнил, за всю историю Конфедерации была только одна война, в которой был даже применен пистолет, но тогда речь шла о масштабном переделе земель, и, насколько я знал, наша семья в ней не участвовала. Той войне предшествовал почти год перепалок в Совете и голод.

— Да, конечно! Разве что дядя Виктор закидает их гнилыми яблоками.

— Тогда им потребуется забор повыше, – засмеялся Ру.

Я поджал губы и огляделся, словно кто-то мог нас подслушивать.

— Если папа узнает, что я согласился на это приключение, вместо того чтобы заниматься делом…

— Оторвет тебе голову, — предположил Ру.

— Нет. Он просто построит трехметровый забор вокруг меня.

Ру замолчал. Из окна подул холодный ветер и затрепал занавеской.

— Ничего он не узнает. Это я тебе обещаю. Так как насчет нового приключения в рамках нашего тайного общества по раскрытию тайн и загадок?

Я улыбнулся.

— Ну, это заманчиво.

— МИЛН?

— Пусть будет МИЛН.

— Ну, вот и отлично. Тогда начинай рассказывать последние новости, может выудим что-нибудь интересное для нас.

Я поделился новостью о нападениях диких зверей, но Ру лишь пожал плечами. Ни о чем подобном он не слышал, да и едва ли это могло его интересовать.

— Звери не по нашей части, да и мало ли тут бродит хищников.

— Но в наших краях нет никаких диких зверей. Они не пересекают границу и тем более никогда не суются на Фермы. Их можно встретить только далеко на севере или в пустошах между Фермами и Мануфактурами.

Ру выудил из-под матраса большую потрепанную книжку, и с заговорщическим видом разложил ее на полу. Я сразу заподозрил, что точно такую же книжку видел в школьной библиотеке, но промолчал.

— Смотри, вот список диких зверей севера с картинками. Псы.

Из книги на нас смотрел хорошо прорисованный пес с наклоненной к земле головой. С его оскаленной пасти капала слюна, видимо для наглядности. Бродячие стаи были бы настоящей проблемой для северных ферм, но, к счастью, тех все еще отпугивал огонь.

— А вот посмотри – кабан.

Клыкастая морда щурилась маленькими хищными глазками. С позапрошлом году во время похода за древесиной подобный зверь напал на дядю Виктора и сильно повредил ногу, дяде Виктору, конечно. Сам же зверь уже через час занял свое место над костром, и по всем северным землям разлился чудесной запах жареной дичи.

А на следующей картинке был медведь. В то, что они все еще существуют, я не верил, но картинка выглядела очень устрашающе.

— Ру, нет никаких медведей в доме Кларков.

— А откуда тебе знать? – возразил Ру.

— Боишься?

— Нет, — Ру насупился. - Я слышал, что старшие говорили о новой дикой стае, но медведя никогда нельзя исключать. Ты его видел?

— В книжке есть пометка — «легендарный зверь». Может когда-то и существовал один медведь, но он давно помер.

Ру ткнул пальцем в картинку.

— А что скажешь, если мы выследим, откуда приходит стая и доложим старшим?

— Хорошо, но сначала заброшенная ферма.

Я кивнул.

— Но ты ведь понимаешь, что мы говорим о ночном походе на окраину Ферм. Ночном, Ру! Даже стражники редко выходят на окраину по одиночке. А стая собак? Я уже молчу про…, — я многозначительно кивнул в сторону далекого леса.

В открытое все еще окно влетал прохладный ветер и приносил запах свежего сена. Вокруг были бескрайние поля, по которым тут и там ползали светлячки факелов поздних работников. Ферма Милн была почти в центре всех поместий и повсюду видны были квадраты грядок, полоски вспаханных и засеянных полей, круги фруктовых садов. Родную ферму я отсюда, конечно, видеть не мог. Зато было хорошо видно высокое трехэтажное здание Совета, над шпилем которого зависла звезда. На верхнем его этаже горел маяк как символ спокойствия. Он означал, что единственный городовой заступил на службу, чтобы беречь сон горожан от диких зверей из дальнего леса.

Однажды отец — тогда была его очередь дежурить, отвел меня на вершину маяка, показал большую масляную лампу с зеркалами и восхитительный вид с десятиметровой высоты. Я старался охватить взглядом как можно больше и запомнить. Был канун Дня основания и все двенадцать ферм были освещены факелами. Факелы стояли и вдоль улицы. Это был праздник огня и людей, украшающих дома к празднику. Светилась и неприсоединившаяся ферма далеко на юге и более далекие мануфактуры, отсюда казавшиеся цепочкой тусклых огоньков на горизонте. А вокруг этого огромного пятна света стоял непроглядный мрак, колышущийся холодным ветром и ветвями далеких деревьев.

«А что там, папа?» – спросил тогда я, показав пальцем на север. Над далеким лесом мерцал маленький далекий огонек, слишком яркий для факела и неподвижный. Отец не обернулся, он осторожно опустил мою руку и сжал плечо.

«Смотри, какая красота, Марк, смотри, сынок, когда страшно, всегда смотри на фермы». И я смотрел, зная, чувствуя спиной, что за ним мерцает далекий фонарик и смотрит в его затылок из темного леса, словно хищный одноглазый зверь.

— Не передумал, Ру? – спросил я, все еще вглядываясь в темноту.

— Спрашиваешь! Конечно, нет. Я уверен, что в том доме полно старинных цветных глясов и других интересных штук. Ну или хотя бы цветных стекол под новые глясы. Уж тогда я выступлю на следующем пятничном стрите! А может, мы даже наткнемся на привидение и будем всем рассказывать потом подробности, не просто так конечно, за пару тройку глясов…

Я улыбнулся и, завернувшись в одеяло, устроился в дальнем углу, подальше от окна.