Год акации

Глава 10. Марк Китс

Я даже не понял, когда пришла ночь. Едва я выбрался из вороха листьев, как темнота обступила меня, как и лес, пугающий ночными звуками. Где-то в глубине леса прятался старый колодец с сочившимся изнутри едва заметным тусклым светом. Туда я пошел бы только под страхом навсегда быть отданным в рабство братьям Пруст, но от одной мысли о том, что этот странный колодец совсем недалеко от меня, внутри все сжимал ледяной страх, и бешено колотилось сердце. Нужно было бежать отсюда из этой страшной рощи, от ночных звуков и скрипа старых деревьев, от полусгнивших деревянных надгробий и костей, что под ними, но бежать было некуда.

Я отполз к стене, и вжался в нее, набросав на ноги листья и прижав к груди мешок. Холодало, и снова пошел дождь, но под кронами деревьев еще было сухо. Стоило подумать о том, что делать дальше.

Больше всего меня пугала мысль о маме и отце. В том, что они оба живы, я не сомневался. Я видел, как арестовали отца, и сомневался, что его могли уже отпустить. В любом случае, возвращаться домой было опасно. Если Совет отменил земельные соглашения, то с нашей фермы и начали передел. Она всегда была желанным куском пирога для семьи Пруст вместе с нашей монополией на пчеловодство и обширными непахаными «отдохнувшими» землями. Конечно, дядя Виктор мог отстоять нашу ферму, но в этом я сомневался, учитывая количество патронов для его ружья, принадлежавших нашей семье. Новых нам Совет не выдавал уже лет десять. Скорее всего, он держит осаду в своем сарайчике, либо сбежал за северную границу. Мама, как и госпожа Милн, и госпожа Ли, вероятнее всего во временном доме для безземельных, ждут решения по поводу их нового статуса. Разумеется, Совет мог сохранить им дом, вот только без земли и припасов через пару недель они сами попросились бы в бараки безземельных за правом работать на чужой ферме. Вот только я, скорее всего, оказался бы на шахтах мануфактурщиков, выменянный Советом на ящик гвоздей.

Возвращаться домой я не мог. Не мог пойти и к Ру (его, вероятнее всего, ждала та же участь) и к Ли.

Вспомнив о Ли, я потянулся к мешку, нащупал в нем помимо трав что-то твердое. Я надеялся, что съестное. Но развязывать мешок здесь я не хотел, хотелось бежать из темной рощи и как можно скорее. Если не домой и не к Милн, то оставалось не так уж много вариантов. Я мог сдаться Совету или семье Пруст, мог вернуться домой, что равнозначно первому варианту. Я мог бесцельно бродить по улицам, пока патруль не отвел бы меня в камеру в здании Совета. Мог уйти за границу ферм, но об этом не стоило даже думать. Но можно было и уйти на Мануфактуры и наняться в подмастерья к какому-нибудь более-менее сносному на жалование мастеру. При всей влиятельности Совета и их мощи в теперешней ситуации, даже они не рискнули бы устроить обыск в мануфактурах. И хотя формально они все еще твердили о зависимости Мануфактурной Автономии, она давно уже была могущественной и совершенно независимой от Конфедерации республикой. Никто не будет ссориться с мастерами из-за мальчишки, пусть даже он и формальный наследник целого поместья с изрядным земельным наделом.

Я подполз поближе к выходу из рощи. Тут не было ворот, но столб с ржавыми петлями все еще занимал свое законное место. Здесь я остановился, прижавшись к столбу, и осторожно выглянул на дорогу. Тихо. Неправдоподобно спокойно после такого страшного дня. Вдали у главного дома Сартров горит свет факелов, но в домах Ли и Куперов темно. Во дворе Вернов что-то полыхает, освещая дорогу. Далеко за озером наша ферма и там тоже горят огни, вот только зажгли их сегодня не мы.

Я посмотрел на восток, туда, где осталась главная площадь и школа. Было еще одно место, где я мог укрыться. Оно было немногим более приятно, чем бараки Прустов или Тихая роща, но там ближайшее время меня точно не стали бы искать. Дом Кларков – лучшее прибежище на время под самым носом у Совета, если, конечно, вести себя в нем тихо.

Проблема заключалась в том, что я находился на противоположном краю Ферм, и мне предстояло пройти большую часть пути по освещенным дорогам, хотя даже в темноте, сейчас, когда патрули на каждом шагу, велик риск быть схваченным. Туда нельзя пройти с юга. На юге непролазный лес, отделяющий фермы от южной равнины. Его часть – Тихая роща, клином вторгшаяся между фермами Куперов и Грантов. Обойти с севера тоже нельзя. Там озеро, а за ним наша ферма и северные земли – опасные и дикие. Но был еще один путь – напрямик, через фермы, вот только идти по нему следовало почти под утро, когда еще не встало солнце, а патрули уже отравились на покой, оставив дозорного на башне в здании Совета. Я хорошо знал, а, точнее, помнил, какие дороги не видно с этой башни. Оставалось дождаться утренних сумерек и предрассветного холода, который все сильнее каждый день и неумолимо волна за волной накатывается с севера.

На границе рощи и дороги было не так жутко, словно все страхи Тихой рощи оставались в пределах ее границ. Я аккуратно развязал мешок и, порывшись, выудил сверток с остро пахнущей травой, сверток с чем-то тяжелым, крепко завязанный и еще две кукурузные лепешки, уже холодные, но не утратившие свой аппетитный вид. Госпожа Ли всегда славилась умением готовить хлеб и пироги из кукурузы.

Я впился зубами в еще мягкий кусок, почти не чувствуя вкуса. Первая лепешка быстро закончилась – я пытался кусать с уже набитым ртом. Вторую я предусмотрительно спрятал обратно в мешок. Страшно хотелось пить, но ни фляги, ни кувшина в мешке не оказалось. Поискав вдоль ограды, я нашел углубление в кирпичной кладке забора, в котором скопилось немного дождевой воды. Как раз на два жадных глотка. А потом, почувствовав, как разливается по телу тепло от долгожданной еды и усталость жуткого дня, я провалился в сон, вернувшись за ограду, но уже ближе к выходу.

Через несколько часов меня разбудил холод. На востоке едва заметно бледнело небо, а листья под ногами покрылись тонкой паутинкой изморози. Я поднялся, спрятал в рукава замерзшие кисти рук и пониже опустил капюшон. Мешок вовсе не стал легче, а сон не прибавил сил, но я побежал, почти бесшумно скользя вдоль оград.

Насчет патрулей я просчитался. Видимо, на несколько дней Совет решил усилить охрану. К счастью, я вовремя заметил спины, бредущих к ратуше стражей. Пробраться к землям Неприсоединившихся можно было лишь так, идя наперерез патрулю. Или, через мост по нашим собственным землям. Бывшим землям…

Мост хорошо просматривался со всех сторон, но, к счастью, не был виден для патрульных. Меня скрывало от их глаз здание школы и ограда земель Милн. Но я все же бежал, понимая, что если меня окликнул, другого выхода не будет, как пересечь границы северных земель. И исчезнуть навсегда. Но вокруг стояла необыкновенная тишина, в которой я не слышал даже собственных шагов.

Дом стоял в стороне, как и сарайчик дяди Виктора. В это время обычно над ним уже поднимался дым, но сегодня труба безжизненно темнела на фоне неба. Меня легко могли поймать здесь у ворот, но я знал и другие пути пробраться на ферму незаметно. У ряда старых ульев я остановился. Отсюда был виден дом, стоящий на пригорке. В его окнах не горел свет, в открытом окошке моей комнаты болталась занавеска, впуская и выпуская ветер. А с другой стороны, с меня смотрело пугало…

Мне казалось, что все могло быть иначе, не найди я эту карту три недели назад. Но лучше или хуже?..

***

В доме Кларков уже не так страшно, как поначалу. В любом случае, выбора у меня нет. Тут есть вода из старого насоса, а в подвале, я нашел кое какие припасы. Конечно, скудно: сухой горох, пшеница, несколько горшков засахаренных ягод, но этого хватает, чтобы жить. Иногда по ночам делаю вылазку в ближайший сад за яблоками. Его теперь некому охранять. Неприятность доставляют только утренние морозы, но я утеплил, как мог глухую комнату на первом этаже – в доме нашлось несколько рваных одеял, а старыми тряпками я забил щели в окнах.

Меня так и не нашли, хотя несколько раз я слышал шаги совсем близко. Но люди боятся сюда заходить, как я боюсь подниматься на второй этаж. Лишь однажды днем я забежал туда и захватил пару книг из разбросанных на полу, даже не взглянув на страшную клетку. Книги странные, я не понимаю ни слова, хоть и пытаюсь читать. Они написаны очень красивым ровным почерком, которого я раньше никогда не видел. Я даже не представлял, что кто-то может так ровно и красиво писать буквы. На обложке было написано «Приключения Тома Сойера», а на второй «Занимательная геология», но в ней я не понял ничего.

День проходит за днем. Я медленно читаю книгу (нас не слишком усердно учили читать в школе), смотрю в окно и ворую яблоки, а вечерами забираюсь в своё убежище из одеял и в полудреме жду утра. Тут нет монстров и Кристи, нет никого, кроме меня. Теперь я понимаю, что имел в виду отец, говоря о тыквенном пироге и смерти в пустоте. В нашем мире слишком много чудес и тайн, чтобы каждый день думать о них, потому лучше просто жить, как это делают две сотни жителей ферм и мануфактур. Выбор прост, но видимо не для нас, нашедших злополучный дом Кларков, ставший теперь моим домом.

Мне начинало казаться, что прошла вечность, но на самом деле прошло не более трех-четырех недель с тех пор, как я поселился здесь в странном и страшном затерянном доме семьи Кларк. Жизнь понемногу приходила в норму и вскоре я понял, что живу одним днем от морозного рассвета до жаркого заката, питаясь яблоками из соседнего сада, прогорклыми запасами из подвала и считая этот заброшенный дом своим родным жильем.

Сначала я боялся выходить из дома, считая, что могу быть легко замеченным днем, но дикие заросли вокруг дома надежно укрывали меня и моё убежище и я порой даже, набравшись смелости, выходил на дорогу, но только поздно вечером или ночью. Свет в окнах далеких домов одновременно навевал грусть и придавал спокойствие.

Когда я прокручивал в памяти события последних нескольких недель, то иногда мне становилось страшно, а иногда стыдно за наши необдуманные поступки, но исправить уже ничего было нельзя. Безумно жаль лишь малышку Кристи, которую так и не нашли, несмотря на тщательные поиски. Я все еще надеялся, что она жива, хотя даже предполагать это было глупо. А сейчас всем стало не до нее. Конфедерация охвачена войной, если это можно так назвать. Могущественным семьям Остин, Бронте и Пруст могли противостоять лишь многочисленные Борхес-Блок, но они, сохранив земли, скорее всего сохранили и нейтралитет, да фермы Грантов и Вернов, да и то недолго.

Я все еще жил в маленькой комнате без окон, благоустроенной одеялами и кое-какой мебелью, которую я смог принести из других комнат. Тут же я сложил книги, которые смог найти и главную ценность – белую бумагу, которую тщательно упаковал, на случай если необходимо будет спешно покинуть мое убежище. В общем-то, в доме Кларков мне ничего ценного найти больше не удалось, возможно, потому что я не спешил и побаивался исследовать весь двухэтажный особняк, ограничиваясь первым этажом и подвалом, в котором хранил небольшие запасы еды.

Однажды я едва не попался, когда поздно вечером убегал на реку искупаться и попробовать порыбачить. Я уже возвращался в дом, когда заметил господина Пруста, идущего вдоль забора по дороге, которой никто никогда не пользуется. Он был не в обычной черной одежде, как обычно, а в теплом вязаном свитере и широкой шляпе, потому я не узнал его сразу. Я спрятался за ближайшее дерево и присел, полностью скрытый высокой травой. Поначалу мне показалось, что господин Пруст разговаривает сам с собой, но оказалось, что я просто не заметил его собеседника – теперь единственного школьного учителя. Тот шел по другую сторону забора и осматривал колья, вбитые в сухую землю. Частокол на этой границе у всех ферм был особенно прочным, и его периодическая проверка была старой традицией восточных ферм. Господин Сартр остановился, вытирая пот со лба, и сказал, видимо продолжая беседу:

— Думаю, стоит передать им, что поставки будут в срок и в тех же объемах. Мне едва удалось убедить коменданта в необходимости продажи нам еще двадцати арбалетов.

— Боятся, что мы перестреляем друг друга, — с иронией заметил Пруст. — И что же им нужно теперь?

— Хлеб в полуторной норме и вдвое больше сыра и меда.

— Это немыслимо!!!

— Это их условия, — вздохнул Сартр. — После первого обоза они передают нам оружие и все остальное.

— После диверсии Виктора на ферме Китс, есть только одно место, где можно достать необходимое количество меда, — произнес Пруст.

Они затихли. Не мгновение мне показалось, что они заметили меня и сейчас подходят ко мне с двух сторон, но потом я услышал удаляющиеся шаги и голова совсем далеко.

Я прижался спиной к дереву и ждал пока голоса стихнут, затем осторожно выглянул. Дорога была пуста. Но возле дома я увидел то, что мне совсем не понравилось – тонкая жердочка, которую я клал возле двери, была опрокинута, а, значит, в дом кто-то пытался войти. Эта мысль напугала меня. Одно дело жить в пустом доме, но всё же близко к людям и совершенно другое – идти в изгнание в лес, полный диких зверей и иных неизвестных опасностей. А так и будет, если меня найдут здесь. Этого я совсем не хотел, особенно сейчас, когда почти удалось наладить быт и небольшой уют, если его можно так назвать, в этом старом доме и когда я, наконец, перестал его панически бояться. Я обошел дом вокруг, насколько это позволила буйная растительность, оплетавшая его стены. Если кто-то и заходил в этот дом, то он провел здесь немного времени. Я предположил, что искали меня, но не обнаружив никаких следов моего пребывания (которые я по возможности старался не оставлять), спешно покинули дом. Я пробрался внутрь через окно и закрылся в своей маленькой комнате. С того дня я выбирался к реке только ночью.

Прошло еще несколько недель, и у меня совсем кончилась еда. Нет, оставалось еще несколько горстей тыквенных семечек и яблоки в соседском саду, но этого было мало. Я все время хотел есть и чувствовал слабость даже с утра, хотя спал достаточно долго. А потом начались видения. Возможно даже не из-за голода, скорее от одиночества. Я уже несколько месяцев ни с кем не разговаривал, только читал странные, найденные мной тут книги. Иногда мне стали чудиться шорохи в темных углах, и даже неразборчивый голос совсем рядом. Сперва я сильно испугался, а потом перестал обращать внимание. А однажды я услышал шаги, как мне показалось сверху, на втором этаже. Страх ледяной волной прокатился по телу и подступил к горлу. Я стоял парализованный ужасом. Думаю, меня не так бы испугало лицо господина Пруста в окне.

— Кто тут? – спросил я и не узнал собственный голос, совсем тихий и хриплый.

Никто не ответил. Но, шаги раздались вновь, правда, не сверху, как мне сперва показалось, а за входной дверью. Кто-то, не спеша ходил вокруг дома, но не пытался войти. Я затаился в своей комнате и просидел так, наверное, несколько часов, пока совсем не стемнело.

Только ночью я выбрался из укрытия.

Снаружи не осталось ни следа незваного гостя, только трава у ограды была слегка примята. Я посоветовал себе быть осторожнее и в ту ночь даже не пошел к соседям за яблоками, ограничившись остатками тыквенных семян и водой.

На следующую ночь я услышал грохот совсем рядом, и спросонок не сразу понял, что стреляли из ружья. Я бросился к лестнице на второй этаж и поднявшись наверх замер на полу возле окна. Между подоконником и стеной была достаточная щель, чтобы наблюдать за происходящим не выдавая себя.

На улице горели факелы, не меньше трех десятков. В их свете я видел укрывшихся за деревьями и за оградой патрульных Остинов и Прустов, в основном из семей безземельных, хотя двое сыновей Остин – они были совсем рядом, и я легко мог их разглядеть – тоже были здесь. Две группы засели за высокой частью ограды, вооруженные арбалетами. Еще пятеро прятались за кустами. Они не могли меня заметить, но я видел их затылки. Один из них держал ружьё. Напротив вооруженных людей была ограда неприсоединившейся фермы и зарытые плотными ставнями окна их дома, а их цель была более чем очевидной. Самих Остина и Пруста не было видно. Я подозревал, что они наблюдают за разворачивающимся вторжением с места более безопасного, чем моё.

— Решением Совета Конфедерации часть ваших неиспользуемых земель должна перейти в распоряжение Совета. Мы требуем подчиниться и открыть ворота!

Говорил патрульный семьи Пруст. Я не помнил его имени, но знал, что ему всегда отводилась роль «подавителя плохих настроений» среди безземельных, служащих семье Пруст.

Я поначалу подумал, что ферма неприсоединившихся покинута, но вот зажегся факел, а за ним еще два, и еще. Бородач, которого я видел и раньше, сидел на крыльце, раскуривая трубку, но из-за высокой ограды его не могли видеть патрульные Конфедерации.

— И потому вы пришли ночью? – крикнул он в ответ. — Только воры ходят ночью, Пруст! Утром я бы вас принял, и мы обсудили бы все за парой кружек игристого меда, но сейчас я подозреваю, что вы хотите меня просто обворовать.

Арбалетчики вскинули оружие, но прицелится не смогли. Вряд ли кто-то из них раньше держал в руках устройство сложнее плуга.

— Не юли, Вторник, ты принимаешь решение Совета или нет?!

— Скорее да, Пруст. Тащи его сюда, у меня как раз закончилась бумага.

Патрульный нервно замахал руками, поднимая арбалетчиков на более высокие позиции. Затем крикнул, сложив руки рупором:

— Тебе же хуже, Вторник и твоим братьям и сестре, и всему отродью, что живет на твоей ферме. Мы забрали бы лишь часть, оставив дом и немного пашни, но теперь вы отдадите все! Позициям, приготовиться!!! Поджигательными по команде…

— Не делай ошибку, Пруст. Лучше позови своего хозяина, и я потолкую с ним. В отличие от тебя, подневольная крыса, у него хоть есть мозги.

Патрульный взвизгнул от злости, но арбалетчики посчитали это командой и выпустили десяток зажженных стрел по поместью неприсоединившихся. Грянул новый выстрел, сбив верхушку факела на ферме. Арбалетчики вышли вперед и перезарядили оружие. Между ними пробежали четверо, неся в руках бревно, а точнее – сухой кол, вырванный из ограды фермы Пруст. Ворота выдержали удар, хотя одна створка немного покосилась. Осаждающие отбежали для второго удара.

— Очень невежливо, Пруст, — упрекнул бородач, вытряхивая на крыльцо пепел из трубки.

Патрульные семьи Пруст не видели, что за воротами их ожидает частокол – своего рода продолжение ограды. Я сомневался, что неприсоединившееся вообще пользовались этими воротами. Зато в их дворе стало людно. Двое подняли вертикально странную конструкцию из бревен, до этого лежавшую на земле. Зажглись еще с дюжину факелов, и я увидел вторую конструкцию, уже возвышающуюся с другой стороны дома.

От нового удара створка ворот накренилась, хотя еще держалась на одной петле. Фасад дома был усыпан поджигающими стрелами, однако пламя не разгоралось, словно стены дома были сырыми.

— Подарочек тебе, Пруст! – крикнул бородач.

А затем последовало что-то невообразимое. Деревянная конструкция распрямилась – горизонтальная жердь ударила по перекладине, и в небо взвился огромный пылающий клубок, словно кто-то поджог и бросил за забор моток шерсти величиной с Младшего. Он летел, роняя искры, и прочертив дугу над головами патрульных, ударился в самый центр фермы Пруст. Это было невероятное зрелище – словно огромный костер упал с неба и увеличился в разы, охватив сухую траву и посевы.

Второй огненный шар уже летел в небе, но он ударился в старое дерево, крона которого мгновенно запылала, став гигантским факелом, осветившим всю округу.

Выстрел. За ним еще один, а значит ружей два! Один из осаждавших упал на бревно, второй катался рядом, держась за ногу.

— Арбалеты! – кричал командир патрульных, но его голос сорвался на визг.

Словно приняв команду, защитники неприсоединившейся фермы вскинули арбалеты и ночной воздух пронзили острые стрелы. Они вонзались в ограду и деревья, не давая патрульным встать с земли, а потом на землю упали несколько ящиков. Они пролетели со свистом, видимо выпущенные странными конструкциями за домом и с шумом разбились о колья ограды.

— В дом, — скомандовал бородач, и я понял почему. Кто ни разу не жил вблизи пасеки, тот не знает этого страшного гула разозленного молодого роя. Раздались дикие вопли. Сквозь прореху в ограде отступали патрульные Пруст, а над их головами, разбрасывая огонь, пролетели еще два шара. Один упал на землю и покатился, оставляя огненный след, второй ударился о стену амбара.

Минутой позже из открытых ворот вырвались в ночь псы и бросились за отступающей армией Прустов.

Пораженный зрелищем, я застыл у окна, глядя, как полыхает ферма, а ее обитатели безуспешно борются с огнем. На дороге валялись брошенные арбалеты и факелы. Вдалеке догорала крона дерева, и ферма Пруст погружалась в темноту. От такого неожиданного удара они оправятся не скоро.

Я злорадствовал, нисколько не жалея людей семейства Пруст, изжаленных злобным роем, израненных пулями и стрелами, обожженных огнем и покусанных сторожевой стаей собак. Я считал это хорошей расплатой за свой отнятый дом, но недостаточной. Пруст должны заплатить за все больше, гораздо больше. И Остины, и все остальные…

К утру все успокоилось. Вернулись псы, были установлены на место створки ворот. А потом я осторожно выбрался из дома. То, что я искал, было неподалеку, но мне потребовалось немало усилий, чтобы подцепить и подтащить его к зарослям. И, наконец, новенький арбалет был у меня.

Братья с неприсоединившейся фермы собрали все оружие, а этот не заметили. Он лежал в траве недалеко от моего укрытия и выдавал себя только блеском гладкого приклада. Почти такой же, как и тот, из которого однажды меня учил стрелять Жюль, но немного меньше. Он стоил почти пятьсот марок и служил немногочисленным хозяевам всю жизнь. А этот был у меня, быстро сменивший хозяина и не успевший привыкнуть к его рукам. Я вбежал с ним в дом и спрятался в глубине подвала. Боялся, что его будут искать и придут сюда. Но никто не пришел. Так незаметно прошел еще один день.

В того дня дни мои в доме Кларков пошли немного веселее. Почти ежедневно я тренировался в стрельбе из своего нового арбалета, поражая самодельные мишени внутри дома. Однажды случайно разбил окно и на целых полдня залег в подвал, опасаясь, что звук привлек внимание соседей. Так я потерял одну стрелу, не рискнув идти искать ее к ограде Неприсоединившихся. Оставшиеся день за днем дырявили стены дома Кларков, которые я уже ненавидел.

В доме Кларков очень тоскливо. Я грустил по родным, хотя и понимал, что скорее всего ничего особенно плохого с ними не произошло, и даже немного по Ру.

Ру пропал в той суматохе на площади, оставив мне только свой блокнот, в который я первую неделю даже не удосужился заглянуть. Уже потом, используя свет, который сочился из грязных окошек по вечерам, я перелистывал страницы с заметками Ру, а после дополнял их своими собственными. Меня удивляло, насколько бесшабашный Ру дотошно и грамотно анализировал все то, с чем мы столкнулись за последние несколько месяцев. Опираясь на записи, найденные мной в доме Кларков, я смог восстановить более-менее целостную картину происходящего.

Одна запись в тетради заставила меня почувствовать тревогу и страх, снова, хотя я уже почти привык к этому жуткому дому:

«История, о которой не следует рассказывать Марку. Есть две причины, почему я не люблю сени в нашем доме и только одна – продолжать ходить через них, а не через окно комнаты Эриха, сейчас пустой. Первая – пам очень темно. Кто-то из наших славных предков поскупился на стекла и не сделал в сенях ни одного окна. Длинный коридор между кухней и входной дверью – одно сплошное черное пятно, заставленное шкафами и прочей рухлядью, усеянное полками и вешалками, на которых висит слишком много старой одежды. Человек, с нашим домом не знакомые, сломает там обе ноги в два счета. Я до сих пор удивляюсь, что мои кости все еще целы.

Вторая – там страшно. Света в сенях нет, но там полно теней. Откуда они берутся без света, я не знаю, но вижу их постоянно. Если прийти с лампой, их становится больше, а оттого – еще страшнее. Каждое пальто на крючке легко спутать с человеком, выше меня вдвое. И все бы ничего, но мне кажется, то иногда они меняют свое положение и висят каждый раз в разных местах. Еще там есть старый портрет неизвестного предка, и я ненавижу его. В свете ламы от хмурит брови, а в темноте хищно улыбается и его глаза всегда следят за мной. Я бы давно перевернул его пыльным лицом к стене, но боюсь к нему прикасаться.

Причина, по которой я хожу в коридор – на верхней полке за мешком с луковой шелухой и банкой масла я храню кисет с глясами.

Недавно появилась еще одна причина ненавидеть сени и подумать о новом тайнике для кисета. Я собирался на вечерний дружеский стрит и забежал за глясами, но как ни шарил в темноте, не мог их отыскать. И тогда я зажег свечу. Обычно в такие моменты я замираю от страха или шарахаюсь в сторону от внезапности – старые куртки и пальто становятся фигурами, а портрет таращит глаза. Но в этот раз я заметил боковым зрением нечто новое, то, на что не осмеливался взглянуть прямо. Там сидел человек в углу за шкафом, прикрывшись полой старого халата, но я все равно его видел. Он затаился и не дышал, хотя смотрел прямо на меня большими белесыми глазами. А по его лицу бежали судороги мелкими волнами. Он становился похож то на меня, то на Младшего, то на маму. Я изо всех сил я старался не замечать его и не закричать тоже. Нащупав кисет, провалившийся за коробку с табаком, я сунул его в карман и медленно передвигая ноги пошел к выходу, пытаясь не сорваться на бег.

Больше в сенях я не появлялся. Мама заставляет теперь мыть подоконник в комнате Эриха и ругается. Эта история только для журнала тайн. Когда Марк вернется из похода со взрослыми в рощу, попробую рассказать ему. Но наверняка высмеет и не поверит».

Я поверил бы, Ру! Сейчас я был готов поверить во что угодно. Слишком много странного я узнал и увидел в последние дни.

Несомненным было то, что тот мир, в котором мы живем, существовал в таком виде не всегда. После страшной катастрофы он — небольшой кусок диаметром в тридцать километров был вырван из более крупного мира и выброшен сюда, в неизвестность с одной звездой и одним солнцем. Немногим позже появились неизвестные и опасные существа — пустоликие, загнавшие оставшихся людей в границы Ферм, заключившие с нами мир на условиях неизменности установленных границ. А еще была борьба за будущее, которую основатели видели в изменении системы счета, алфавита, упрощении образования. Это лишило бы будущие поколения возможности разгадать неизвестную пока тайну, и которой так противился глава семьи Кларк. Возможно, за это семья Кларков была истреблена, земли поделены между соседями, а само напоминание о них стерто из истории Ферм. Но истории Катастрофы, пустоликих, фермы Кларков и мертвого человека на острове (Ру упомянул в записях и о нем) были как-то связаны. И ключом, возможно, был непонятный рисунок, найденный в пустой школе в бумагах учителя Гримма. Ру упоминал о нем лишь то, что он является какой-то схемой, более масштабной, чем неизвестный механизм или устройство. Он считал, что кто-то намеренно пытается оставить Конфедерацию без защиты, провоцирует нападения диких животных, ссорит Совет с мануфактурщиками. Уничтожив Фермы, можно уничтожить всех людей. Ведь даже хваленые мануфактуры не продержатся без наших поставок и месяца.

Конечно, многое в заметках Ру было нелепым. Например, он считал мертвеца на острове виновным в Катастрофе, а пустоликих — пропавшими членами первой экспедиции нулевого года, которых изменили неизвестные ужасы за краем мира. Но в целом я очень гордился другом Ру за огромную проделанную работу в нашем маленьком обществе МИЛН, которое я всегда воспринимал только как затянувшуюся игру-затею.

Я обыскал весь дом, но больше не нашел дневников бывшего владельца. Возможно, они были уничтожены, а может и попросту не существовали.

Несколько дней было тихо. Несколько раз мне казалось, что я слышу шорох за дверью, но это были крысы, одни из немногих оставшихся у меня домашних зверей. Мыши ушли еще тогда, когда я присвоил себе запасы продовольствия, за многие годы, изрядно поубавленные этими зверьками. Так что, можно сказать, что мне достались объедки. Я сидел в комнате, совершенно ничего не делая. Бежать на реку было опасно, а идти в соседний сад попросту не было сил. Пытался читать, но буквы начинали плясать перед глазами, и сразу хотелось спать.

Я все время держал арбалет рядом с собой, гладил его приклад и чувствовал себя в безопасности, хотя у меня не было ни одной стрелы.

А потом мне становилось страшно, казалось, что темнота вокруг сворачивается скользкими комками и начинает прыгать по углам, от их пляски рябило в глазах, а в голове стоял постоянный гул. И тогда я вскочил, скинув одеяло и выбежал из комнаты. Мне повезло – был день. Пара часов на солнце и глоток воды легко привели бы меня в чувства, и я потянул дверную ручку на себя, но она не поддавалась. Меня охватила паника, я решил, что кто-то ночью замуровал меня в доме, правда окна оставались не заколоченными, и это успокоило меня. Дверь не поддавалась не из-за гвоздей, просто за многие дни без еды и в темноте я сильно ослаб. Я вцепился в дверную ручку и стал изо всех сил тянуть ее, упираясь ногами в порог и наблюдая темные пятна в глазах, как вдруг дверь поддалась и со скрипом открылась. Я, щурясь, смотрел на солнечный день и на того, чья тень падала на меня из дверного проема. В дверях, глядя на меня огромными глазами, стоял мой бывший учитель Гримм.

***

Я плохо помню, что было сразу после того, как учитель Гримм нашел меня. Возможно, я даже потерял сознание от голода и слабости. Но очнулся я в кресле, закутанный в плед. Господин Гримм сидел возле меня, точнее, стоял на коленях, склонившись над своей раскрытой сумкой. Он что-то искал среди своих бумаг и коробочек с неизвестным содержимым. Я осторожно поджал ноги, почти полностью оказавшись в пледе – наружу торчала только моя очень косматая голова.

— Господи, как же хорошо, что я вовремя тебя нашел, — сказал Гримм, наконец выудив из сумки увесистый сверток. — Как же ты жил всё это время один, мальчик? Господи, господи…

Гримм продолжал повторять незнакомое слово, а я думал о том, что даже рад видеть бывшего учителя, я очень сильно устал от одиночества. Учитель Гримм протянул мне раскрытый сверток. Там лежали два бутерброда, один с ветчиной, а другой с соленой рыбой. Я схватил их и впился зубами, как мне показалось, сразу в оба. Гримм виновато улыбнулся.

— Я уже не надеялся найти тебя, тем более, здесь, так что, почти ничего не захватил собой. Впрочем, — он снова углубился в недра сумки, — вот тебе несколько кусков сахара и сухари. Сейчас поешь и ложись, поспи немного. Тут есть, где спать?

Я согласно кивнул, не в силах ответить с набитым бутербродами ртом.

— Вот и хорошо. Я оставлю тебе зажигалку на всякий случай, а ты обязательно съешь то, что я оставил и отдохни. Я приду сюда завтра, постараюсь утром.

Последние слова учитель Гримм сказал как-то грустно. Он поднялся с пола, застегнул сумку и склонился надо мной, сидящем в кресле. Улыбнулся и погладил по лохматой, давно не стриженой голове.

— Бедный парень. Как же вовремя я тебя нашел. Только не уходи никуда, понял? Я вернусь утром.

Он вздохнул, тяжелее, чем обычно, в те минуты, когда мы не выучивали урок и пытались придумать уважительную тому причину. Он развернулся и пошел к двери, сильно сутуля плечи.

— Учитель Гримм, — позвал я слегка окрепшим голосом, — вы не выдадите меня? Не надо, пожалуйста.

Он обернулся через плечо и покачал головой.

— Спи, не думай о плохом. Завтра утром увидимся и у нас будет долгий разговор.

Кажется, я уснул прямо в кресле. Не знаю, сколько времени прошло, но, когда я проснулся, уже начинался рассвет. Морозное утреннее солнце еще делало попытки подняться над горизонтом, но небо было голубым и дышало холодом. Я испугался того, что все это мне приснилось, и учитель Гримм, и самые вкусные в мире бутерброды, но кусочек сахара на столе говорил о том, что учитель Гримм все же придет, как обещал.

Он пришел даже раньше, волоча на плече увесистый мешок. Он улыбнулся с порога и снял запотевшие с холода очки.

— Доброе утро, Марк. Держи, я принес тебе теплые вещи, и кое-что на завтрак. У тебя есть стол? Позавтракаем вместе.

Мы ели молча. Гримм принес еще теплый кусок яблочного пирога и холодный кусок тыквенного, ветчину, хлеб и не меньше дюжины вареных яиц. В плотно закрытом графине был грушевый компот. Я ел огромными кусками, размазывая по лицу неизвестно откуда взявшиеся слезы. Гримм протянул мне платок.

— Вижу, нелегко тебе тут пришлось. Признаться, я удивлен, что ты тут выживал один целых два месяца.

Два месяца! Я полагал, что прошло не больше трех-четырех недель. Учитель рассказал, что после того, как Бронте закончил свою речь на площади, городовые арестовали моего отца и старшего Верна, но остальным удалось бежать. Попытка захватить западные фермы провалилась. Верны объединились с фермами Куперов и Ли, и им удалось отстоять больше половины своих земель и все дома. Верны потеряли пашни, но сохранили сад и поместье, Куперы уступили лишь клин земли, всегда бывший спорным, но меньше повезло Ли – от большой фермы остался лишь дом, зажатый землями союзников справа и слева, а севернее – новая граница с новыми владениями Пруст и Бронте. После этих слов я пожалел, что сразу не отправился к Ли попросить убежища.

Моя ферма не сохранилась. Я был прав – сейчас там хозяйничали Прусты, но лишь после того, как им удалось схватить дядю Виктора. Я с удовольствием узнал, что как минимум двое патрульных Пруст лишились по несколько зубов, а сам старший Пруст получил пулю в плечо и до сих пор чувствует себя неважно.

А потом ушли на мануфактуры моя мама, семья Милн, а позже и мой отец, давший согласие на отчуждение своих земель. Родители ушли в надежде, что я бежал на мануфактуры, все еще жив и жду их там.

Но Гримм усомнился в том, что я ушел на юг. Однажды, когда был уверен, что за ним не следят, он осторожно выбрался к дому Кларков. Как раз в тот день я убегал на реку, но Гримм заметил тонкую жердочку, приложенную к двери, и решил вернуться позже. Выбираться незамеченным к дому Кларков ему было все тяжелее. Но как-то, отчаявшись меня дождаться возле дома Кларков, он решил проникнуть в дом и на пороге столкнулся со мной, изможденным голодом и одиночеством.

— А Ру?

Грач покосился на меня.

— Так ты не знаешь? Ру Милн исчез в тот день, когда Совет заявил на площади об изъятии земель.

Я вспомнил тот момент. Кто-то выдергивает Ру из толпы (я полагал, что госпожа Милн, или кто-то из братьев Ру) и я теряю его из виду.

Мне казалось, что я знаю Ру с самого рождения и помню лишь два-три дня в жизни, когда рядом не семенил тощий мальчишка в льняной рубашке с мешочком цветных стеклышек на шее. Все эти два месяца я, не слыша новостей о Ру, тешил себя мыслью, что он успел сбежать со своей семьей в безопасное место.

— Что теперь будешь делать? – спросил учитель.

Я только пожал плечами. Я и в самом деле не знал.

— Возможно, отправлюсь на мануфактуры.

Гримм покачал головой.

— Я бы не советовал этого делать. По крайней мере, сейчас. Четыре семьи ищут тебя, чтобы истребовать согласие на отчуждение земли и закончить начатое. Мануфактуры сторонятся наших внутренних конфликтов, но есть и такие, кто первым донесет о том, что ты объявился. А есть и те, кто выкрадет и сдаст семье Пруст марок за сто.

Я обхватил колени руками и вжался в стул. По щекам сами собой побежали крупные капли.

— Вот что, — сказал учитель, взглянув на меня. — Во вторую субботу приезжает посыльный с мануфактур. Он хороший человек и я передам через него записку твоей матери и отцу. А ты пока останешься здесь, отдохнешь и наберешься сил. Я буду помогать, сколько смогу, а потом мы что-нибудь придумаем.

Я кивнул. Гримм сообщит родителям о том, что я жив, а это самое главное.

— Я принесу тебе новые вещи и все, что тебе будет необходимо первое время. Приходить часто не смогу, потому еду придется экономить. Завтра принесу тебе чего-нибудь съедобного на пару дней и немного чистой воды.

Гримм поднялся и пошел к входной двери, прихватив с пола пустой мешок. Я окликнул Гримма, когда он был уже на пороге.

— Спасибо вам!

Он обернулся и ответил невеселой улыбкой.

Учитель Гримм приходил редко, иногда не появлялся по три-четыре дня, но того, что он приносил, мне хватало надолго. Я начал поправляться, вернулась энергия и любопытство, и я снова взялся за исследование дома; продолжил читать книги, найденные на втором этаже.

Однажды учитель Гримм сказал, что мне пора продолжить образование, раз уж у меня теперь так много свободного времени. К тому же, по его словам, я очень сильно отстал. Он принес кое-какие старые учебники, но я не нашел книг по земледелию и замерам, и по животноводству. На мой вопрос, учитель только сердито скрипнул зубами и промолчал.

— Ты должен научиться хорошо читать и хорошо писать. В нашем языке больше букв, чем я говорил вам в начальном классе. А некоторые пишутся совсем не так, как я учил вас это делать.

Я удивленно поднял брови и вдруг вспомнил те незнакомые символы, которые встречал в найденных здесь книгах.

Он объяснял и объяснял, намного интереснее и энергичнее чем в школе. Его глаза светились, и он переходил от буквы к букве, объясняя мне их значения. Я, будучи всегда уверенным, что в нашем алфавите не более девятнадцати букв, учился с не меньшим энтузиазмом. Только громкое урчание в моем животе заставило нас прерваться. Мы поужинали соленым мясом с сыром и кукурузным хлебом, при этом учитель Гримм почти не ел и продолжал объяснять, как пишутся те или иные слова. Я даже немного попрактиковался – благо в доме Кларков было много чистой бумаги, которую я все-таки по обыкновению экономил.

Потом я рассказал учителю Гримму, что немного читал сам, пока жил один, но почти ничего не понял. Я показал ему «Тома Сойера» и его глаза округлились, он бережно взял книгу из моих рук и погладил пальцем переплет.

— И что ты понял тут, — спросил он осторожно.

— Ну, то, что это было задолго до нас, до Конфедерации Ферм и даже до наших родителей. Тут жили такие же люди как мы, только у них было больше странных вещей. А еще тогда не играли в стрит…, — я осекся и взглянул на Гримма, но тот промолчал. — И озеро было несколько больше, а островок на ней даже имел название. Так все было, учитель Гримм?

Учитель кивал, плотно сжав губы.

— Продолжай, что еще понял.

— Скорее, что не понял. Куда все делось, учитель Гримм? Где городок, где эти люди? Я не помню ни у кого из наших семей фамилию Сойер. И что такое «пароход» и «церковь».

Учитель Гримм покачал головой и подумав некоторое время, осторожно сказал:

— Ты не должен был читать ничего из тех книг, что здесь нашел. Но если уж так вышло, то ты имеешь право знать. Зато уж путь домой тебе теперь точно закрыт. Ты понял все почти правильно, за одним исключением – ни тех людей, ни города, ни этой реки, ни многого другого никогда не было здесь. Это вообще не наш мир. Это Земля.

Незаметно наступил август. Второго числа этого месяца мы обычно отмечали День семьи. Отец готовил на костре огромного, купленного у семьи Остин поросенка и запах жареного мяса растекался по фермам, созывая гостей к праздничному ужину. Мы украшали выставленные во двор столы огромным количеством свечей, так, что было светло даже глубокой ночью. А дядя Виктор приносил один за другим бочонки свежей медовухи. Было весело и можно было не ложиться до самого утра. Всё это было слишком давно и навевало грусть. Я смотрел из окна в ту сторону, где находился мой бывший дом, но его отсюда, конечно, видно не было.

Скрипнула дверь, и я обернулся. На пороге стоял учитель Гримм с толстой книжкой в руках. Он покосился на стол, где были разложены несколько бутербродов и кусок пирога.

— Чего не ел? – спросил он.

— Сегодня день семьи Китс, — пояснил я. — Ждал гостей.

— А, понятно. Ну, тогда давай ужинать. Может, тогда занятия отложим?

Я отрицательно покачал головой.

Все предыдущие дни я много спрашивал Гримма о тех вещах, которые никак не мог понять. Но, увы, во многих вопросах даже учитель Гримм был плохим помощником.

— Я не помню Землю, Марк, я всего лишь обладаю знаниями по ней, не более. Я был совсем маленьким, когда мы попали сюда в наш мир, совсем растерянные и не помнящие почти ничего – горстка людей: мужчин и женщин, стариков, детей. Почти никто ничего не мог вспомнить, только обрывки воспоминаний, и сны. Нам было трудно, нам было страшно. Мне было десять, когда мой отец Лев Блок построил новый дом на обломках старого, разрушенного неизвестной силой. А потом был тяжкий труд, непосильный труд. Мы пытались выжить, и у на это, как видишь, получилось. Но сны, Марк… Я вижу огромное зеленое поле, которое не кончается. Кажется, что можно бежать по нему сотни лет, и оно не закончится никогда. А на огромном небе множится звезда и заполняет все собой от горизонта до горизонта. Звезд так много, что свет от них освещает ночь, а одна из них, особенно большая восходит над горизонтом и светит мягким ровным светом. Красиво. Было ли все это или это только детские фантазии – я не знаю, но мне известно одно – Земля существовала и, возможно, существует до сих пор. Она огромна как тысячи наших миров. В ней сотни рек и сотни гор и мануфактур тоже сотни. Ну и ферм, наверно, тоже. И море конечно.

— А что такое море, — спрашивал я.

— Это как… Ну, в общем, это очень много воды.

— Как залить водой ферму Пруст?

— Нет, больше.

— Как два озера?

— Больше. Знаешь, Марк, давай не будем гадать, а просто представим, сколько воды может быть в мире в тысячи раз большем, чем наш. Там воды как в сотне озер. И людей там больше. У меня сведения есть из книг, что миллиарды!

— А что такое миллиард?

Учитель Гримм почесал затылок.

— Ну как бы объяснить. Это если бы все люди встали плечом к плечу, то они заполнили бы наш мир от края до края и еще и не поместились бы.

— Ого!!! – я пришел в ужас от такого сравнения, — как же их всех прокормить?

— Ну, на Земле, больше ферм, чем у нас.

— Там тоже есть конфедерация?

Учитель задумался.

— Да, можно и так сказать. Только они больше и называются государствами. Они настолько велики, что меньшее из них величиной с наш мир.

— Какие же у них тогда семьи! – удивился я.

А сегодня учитель Гримм молчал. Мы сели за стол, устеленный красивой шторой. Гримм повертел темную от времени вилку в руках, а затем сказал:

— Знаешь, Марк, я не забыл про твой День семьи. И у меня даже есть подарок. Надеюсь, что он тебе понравится, хотя он немного необычный.

Я торжественно поднялся из-за стола, довольно улыбаясь. Я надеялся, что это будет еще одна книга, желательно с иллюстрациями, хотя и от новой куртки я тоже не отказался бы. Старую я несколько раз неудачно зацепил за гвоздь. Но учитель Гримм, почему-то подошел к двери и, вздохнув, резко открыл.

На пороге стоял Курт. Курт Остин. Он стал выше и шире в плечах. На его обычно суровом лице светились радостью глаза. Некоторое время он смотрел на меня, а я смотрел на него. Остин! Сын человека, уничтожившего мой дом. Курт, с которым я шел в опасный дом.

Мы молча смотрели друг на друга.

— Если тут ты, а не твой отец, значит ты все еще Курт, а не Остин младший, — сказал я.

Курт нахмурился, а затем улыбнулся косой улыбкой и протянул мне руку.

— Марк?

Я улыбнулся в ответ и сжал его ладонь.

— Привет, Курт!