Год без лета

Глава 14

В то же самое время. Фокида.

Плодородная долина, раскинувшаяся между южными отрогами Парнаса и Коринфским заливом, превратилась в огромный военный лагерь. Сюда пришло ополчение Беотии, Афин и Фокиды. Привели свои войска цари Микен и Аргоса. Наместник западного Пелопоннеса царевич Муваса привел войско Элиды и Мессении. Пришли отряды аркадян, которым пообещали щедрую оплату. Пришли южные локры, чей город Амфисса разорили захватчики-северяне. Тысяч восемнадцать-двадцать собралось, не меньше, и это без учета тех, кто остался охранять Фермопилы и держал Дельфийское ущелье. Чудовищная сила, равной которой Ахайя еще не видела. Некому и незачем было ее раньше собирать. Данайский народ, состоящий из четырех крупных ветвей и десятков племен, всегда варился в собственном соку, запертый в крошечных горных долинах. И только страшная опасность смогла сплотить их. Эта опасность вот-вот выглянет из городка Криса, который отдали иллирийцам без боя. Там они соберутся в кучу и решат, куда идти дальше. У них всего два пути. Первый: опять начать пробиваться через ущелье в Дельфы, а второй — спуститься на равнину и сразиться с нами. И тогда они могут сесть в лодки и попасть в Пелопоннес, миновав перешеек у Коринфа. Богатейшие земли, к которым они и шли, после нашего поражения останутся без защиты. Просто приди и возьми. Немалый соблазн. А чтобы он стал еще сильнее, я большую часть войска увел подальше, а все тропы, ведущие с гор, перекрыл заставами. Пусть думают, что я невероятный, но слегка тронутый на голову герой, готовый воевать при соотношении один к пяти. У иллирийцев совсем мало времени. Им, запертым в теснине ущелья, совсем нечего жрать. А мне никак не подняться к ним. Они перебьют половину моих воинов на горных кручах, из которых и состоит это проклятое место.

Орест разглядывал вождей, собравшихся у костра, и благоразумно молчал. Никто не ждал, что путь на юг станет легкой прогулкой, но и что будет настолько тяжело, никто не ждал тоже. К Оресту претензий ни у кого из присутствующих нет. Он привел туда, куда и обещал. А в том, что с ними воюют, не его вина. Никто и не ждал, что данайцы сдадутся без боя. Заодно люди севера узнали, что невероятные слухи про ванакса Талассии, разносимые бродячими певцами, — истинная правда. Тела всех бахвалов и гордецов, веривших в быструю победу, уже лежат в могилах у Фермопил или завалены камнями в здешних ущельях.

— Выхода два, братья, — Агрон, тесть Ореста, царь народа яподов, встал, освещаемый пляшущими языками костра. — Или идти по ущелью дальше, или спуститься в долину и сразиться с ванаксом Энеем. Разведчики видели его лагерь и длинные шесты с бычьими головами. Он точно там. Если мы его убьем, то все разбегутся. Он для них живой бог.

— Можно еще пойти назад, — усмехнулся кто-то неподалеку, — и вернуться в свои земли. Той же дорогой. Может, и прокормимся. Едоков-то у нас изрядно поубавилось.

Его остроумия не оценили, лишь посмотрели недобро. Идти назад никто не хочет. Это же верная смерть. Чем кормиться в пути там, где не осталось ничего живого?

— Слишком легко отдали Крису, — поднялся один из вождей. — Нам показали путь, но мне не хочется туда идти. Ловушкой попахивает.

Все невольно повернули голову в сторону моря. Там, у подножия холма, на котором они засели, раскинулся лагерь, поражающий немыслимой правильностью линий. Порывы ветра, налетающего с моря, полоскали полотнища флагов, на которые ушло неимоверное количество драгоценной ткани. Позолоченные бычьи головы пускали яркие блики, когда заблудившийся солнечный лучик все же находил дорогу сквозь низкие серые тучи, висящие над миром. Этот лагерь манил своей мнимой беззащитностью. Он как бы говорил: приди и забери немыслимые богатства, что сложены за его хлипкой стеной. Убей проклятого колдуна, и все тут же закончится. Его люди не станут сражаться без своего живого бога. А потом ты сядешь на корабли, которые вытащены на берег и поплывешь на беззащитный Пелопоннес, изобильную землю, где растет олива и инжир.

— Ловушка, — согласно кивнул Орест, разрядив неловкое молчание.

— И то верно, — заворчали остальные цари. — Нас выманивают на равнину. А разве нам туда нужно? Не нужно! Впереди нас ждет плодородная Беотия. Там добрая земля, и много ее, всем хватит. Успеем еще на Микены сходить, не уйдут они от нас. Мы еще свою месть должны свершить. Нам нужно обойти Парнас, ограбить эти земли и ударить в спину тем негодяям, что сожгли огнем наших сыновей.

— Шкуру с них содрать!

— На куски порезать!

— На колья посадить!

— Волами порвать на части! — заревели остальные. — Нечестно воюют!

— Значит, будем пробиваться через ущелье, — подытожил Агрон. — Царь Менелай, который его держит, отменный воин. Но не бог же он, в самом деле. И его силы не бесконечны.

Утро подняло тысячи до предела уставших людей, повалившихся кто где. Криса стоит на высоком холме с отвесными склонами. Холм этот царит над приморской долиной, и он почти неприступен. Криса — это перекресток дорог между Амфиссой и Дельфами, и между Дельфами и морем. Это небольшой городок, не имеющий даже подобия стен, и он заполнен людьми, словно глиняный горшок соленой рыбой из Пантикапея. Тут даже ногу поставить некуда. Здесь многие тысячи женщин и детей, сотни голодных волов, у которых ребра светятся через истончившуюся кожу. Козам немного легче. Они лезут даже на неприступные скалы, если видят хотя бы зеленую веточку, что цепляется там за жизнь. Бараны понемногу идут в котел. И только это еще держит на плаву кочевой народ, ищущий лучшей жизни.

Орест стоял в первом ряду, как и многие из знати. Здесь не Фермопилы. Проход в Дельфы куда шире. Он шириной шагов сто, а то и все сто двадцать. У Менелая две с лишним тысячи, а значит, глубина строя такая, что его не столкнуть, даже ударив всей массой иллирийского войска. Они должны будут биться, пока люди у спартанского царя не истают, словно весенний снег.

Две людские волны ударились друг о друга и увязли в криках и звоне металла. Воины Фокиды ничем особенным не отличаются от иллирийцев. Они такие же селяне, ковыряющие деревянной сохой крошечные каменистые наделы. Они и вооружены почти одинаково. У них копья и щиты, а шлемы и панцири есть только у знати. Каждый из аристократов ведет свой собственный небольшой отряд, и здесь таких совсем немного, едва ли один из полусотни.

Орест пытается проломить правый фланг. Он без устали разит копьем полуголых пастухов, а их ответные удары только скользят по его закованным в бронзу бокам. Он наслаждается их лицами, на которых ярость сначала сменяется растерянностью, а потом страхом. Как только воин понимает, что ничего не может ему сделать, он уже умер. Он еще поднимает щит и пытается достать Ореста копьем, но в его глазах уже поселилась смертная тоска. Пришло осознание скорой гибели, а потом и щит поднимается медленней, и копье начинает разить беспорядочно, лишая бойца последних сил. Орест же бьется экономно. Он все еще дышит ровно, выбирая лучший момент для удара. Вот очередной босяк из Фокиды начинает наскакивать на него, что-то яростно вереща. Вот он раз попадает в защищенную бронзой грудь, потом второй. Потом он понимает, что бить нужно в шею и лицо, и его удары становятся все сильнее и точнее. И вот воин уже растерял силы в бестолковых наскоках. И когда он допускает крошечную заминку, Орест разит быстро и точно. Еще одно тело с булькающим хрипом валится под ноги наследника Агамемнона.

Нет доспехов — больше убитых. Оба войска вновь потеряли воинов из первых рядов и отхлынули в стороны. Не потому, что струсили, а потому, что невозможно стало биться из-за вала упавших тел. По молчаливому соглашению они остановят бой, похоронят своих мертвецов, а потом начнут сначала. Путь до Дельф — это десятки стадий по петляющему ущелью. И все оно будет усыпано телами тех, у кого за спиной остались жены и дети.

Иллирийцы накатывались волнами, одна за другой, а Менелай медленно отступал. Он прошел уже половину из двадцати пяти стадий ущелья и потерял половину людей. А те, что остались, скорее напоминали изможденные тени, чем воинов. И, наконец, настал тот самый день, ради которого они бились с такой яростью. Гонец из Дельф встал перед ним, склонив голову. Он бежал очень быстро. Тощие бока парнишки раздувались, словно кузнечные меха.

— Можете уходить, царь, — сказал он, выплевывая слова с хриплым свистом. — Позади вас стену сложили. В ней даже ворот нет, по лестницам подниматься придется. Северяне там точно не пройдут. Царица самое узкое место перегородила. День и ночь люди работали.

— Ну и как я уйду? — ухмыльнулся Менелай и показал окровавленным мечом туда, где кричали умирающие люди и звенел металл. — Если мы пойдем назад, нас опрокинут, прижмут к стене и перебьют.

— Этого я не знаю, — захлопал глазами гонец. — Туда царь Эней свежих воинов прислал. Велено передать, чтобы ночью уходили вы… Когда северяне спать будут, значит…

— Ладно, — кивнул Менелай. — Скажи царице, как ночь настанет, пойдем к стене.

Спартанский царь сидел у костра, погрузившись в глубокую задумчивость. Он осматривал лезвие меча, который совершенно точно после этого похода придется пустить в переплавку. Слишком глубоки зазубрины на лезвии, неприлично царю с таким воевать. Он обдумывал сказанное гонцом, и сомнения все больше и больше терзали его сердце. Не получится у них уйти. Ведь совсем рядом, в сотне шагов отсюда, горит костер, у которого сидят вражеские часовые. Они заметят суету и тут же поднимут тревогу.

Эгий, знатный воин из Спарты, словно прочитал его мысли. Он ровесник Менелая. Они воюют вместе уже тридцать лет. Они вместе проливали кровь под Троей и вместе поседели в тишине того мира, что принес сюда царь Эней. У спартанца уже выросли сыновья и родили ему внуков, но Эгий все еще могуч, как столетний дуб.

— Надо будет кому-то отход войска прикрыть, царь, — сказал он, потягивая из котелка густое ароматное варево из сушеного мяса и жира. — Если толпой побежим, нас, как ягнят перережут.

— Я останусь, — твердо посмотрел на него Менелай. — Пошепчись с парнями, спроси, кто со мной.

— Уже пошептались, — усмехнулся Эгий. — Все спартанцы останутся. Стыдно будет нам, знатным воинам, за спиной козопасов из Фокиды прятаться. Мы все так решили.

— Ну, значит, так тому и быть, — усмехнулся Менелай, глядя на огромную, налитую багрянцем луну, которая любопытным глазом выглянула вдруг из-за облаков. — Иди в самый конец, поднимай парней. Пусть уходят по десятку-по два. Да скажи им, пусть не шумят.

— Все исполню, царь, — Эгий поднялся и, крадучись, пошел в черную тишину Дельфийского ущелья, где безмерно уставших людей сморил короткий тревожный сон.

Бесшумные тени жидкой цепочкой потекли в сторону Дельф. В пяти стадиях отсюда, в самом узком месте ущелья, горожане построили стену, намертво перекрывшую путь. Те, кто погибли, купили время своим сородичам. Дельфийцы работали как проклятые, но в считаные дни перегородили эти полсотни шагов между скалами. Благо валунов тут лежит без счета, а красотой кладки никто не озаботился. Стена из едва отесанных камней, уложенных на сухую, поднялась на десяток локтей, и ее оседлали лучники и пращники, перед которыми наступающее войско будет как на ладони.

Все же суета на стороне защитников не осталась незамеченной. Ярко светит луна, да и гаснущие без присмотра костры наводят умных людей на правильные мысли. В лагере иллирийцев поднялся шум, и совсем скоро северяне увидели жалкий остаток от прежнего войска, выстроившийся в четыре шеренги.

— Они ушли! — восторженно заорали иллирийцы и ударили, надеясь смести жидкий заслон.

Но не тут-то было. В первом ряду встала спартанская знать, люди, чьи предки уже двадцать поколений не умирали в своих постелях. Они считали это позором. Могучие седые воины в лучших доспехах, в шлемах и бронзовых поножах прикрывали собой молодых, не имевших подобной роскоши. Именно старики, перешагнувшие на четвертую дюжин лет, приняли первый удар, отбросивший их на несколько шагов. Их сандалии со скрипом пропахали каменистую дорогу, и они встали твердо, намертво вцепившись в землю Фокиды.

— Щиты сомкнуть! — заорал Менелай, увидев, как трое из стоявших впереди осели наземь, получив смертельные раны. Их места тут же заняли воины из второго ряда, и они тут же вступили в сражение.

Истошные крики, брызги крови, раззявленные в последнем вопле рты слились в единое цветное пятно. Меналай и не знал раньше, что звук и цвет могут собраться в тугое облако, состоящее из смерти и ярости. Он уже не отличал тьмы от света, лишь разил без остановки своим мечом. Его копье недавно перерубил какой-то огромный, бугрящийся жгутами мускулов воин, который тут же умер, получив удар копья. Эгий, стоявший по правую руку, не упустил такой возможности. Удар! Кожа щита сдалась, пропустив лезвие топора, выглянувшего в пяди от лица Менелая. Царь резко опустил руку, отвел ее в сторону и поразил беззащитный живот. Иллириец, истошно воя, упал ему под ноги и тут же был затоптан своими. Враги отбросили ряды спартанского войска еще на пару шагов назад.

Вот из четырех шеренг осталось всего две, а потом одна. Спартанцы валились наземь, не выдерживая натиска противника, превосходящего его во много раз. Менелай едва шевелил правой рукой. В плечо пришелся удар дубины, и она повисла как плеть. Царь отбросил изрубленный в кожаные клочья щит и теперь рубился левой. Жидкая цепочка израненных мужиков встала за валом из трупов, где вперемешку лежали свои и чужие. Здесь не было никого, кто держал бы свой собственный щит. Почти у всех были сломаны копья, и они подняли чужие. Свистнул камень, и Эгий, старый друг, упал на спину. В том месте, где только что было его лицо, расплылась кровавая маска. Ахейский шлем не спасет от меткого броска. Вскоре упали и остальные, сраженные камнями, стрелами и копьями. Менелай остался один, безумно уставший, покрытый мелкими ранами и ушибами. Он едва стоял на ногах, сжимая меч в опущенной левой руке.

— Здравствуй, дядя, — вперед вышел Орест, сияя глумливой улыбкой. — Это я приказал тебя не убивать. Если сдашься и поцелуешь мою сандалию, я тебя отпущу.

— Ну, ты и дурак, — захохотал Менелай. — Иди сюда, малыш, я пощекочу мечом твои кишки. Или ты не только предатель, но и трус?

— Ты будешь долго умирать, — прошипел Орест, вынимая меч.

— Я уже умер, — сплюнул Менелай. — В тот день, когда родился воином.

— Сдохни! — Орест нанес сокрушительный удар, который его дядя принял на жалобно звякнувшее лезвие. Меч — благородное оружие, с ним нельзя так…

— А знаешь, какая между нами разница? — Менелай глумливо ударил его в лицо, заставив племянника быстро отшатнуться. Царь тут же подсек ногу, но лишь чиркнул кончиком по бронзе поножи. Орест оказался очень быстр.

— Какая? — царевич нанес еще один удар, который Менелай тоже отбил. — Я останусь жить, а ты умрешь?

— Нет! — торжествующе заорал Менелай, который разрубил край щита Ореста. Он тут же охнул от боли. Ответный удар сломал ему пару ребер. — Я стану богом и буду смотреть на эту землю, пока светит солнце. Мне сам ванакс это пообещал! А твои кости растащат лисы, и некому будет даже помочиться на твою могилу! Наши предки, что спят сейчас в микенских гробницах, встретят тебя в Аиде! Им ты дашь ответ за свои дела!

— Я разрублю тебя на куски! — ревел Орест, нанося удар за ударом. — Нечего хоронить будет!

— Это… уже… неважно… — отвечал Менелай, который слабел с каждым ударом. Он, сражавшийся без щита, пропустил их немало. И лишь доспех, под которым наливались багровые кровоподтеки, еще не подпускал к нему смерть.

— Я… уже… бог! — он выплевывал по слову с каждым ударом меча. — Я буду… жить в камне… и в песнях… Тело… это… прах…

Последнее слово Орест скорее прочитал по губам, чем услышал. Менелай, не слишком привычный биться левой рукой, все же пропустил удар в шею и теперь стоял, зажимая кровоточащую рану. На его лице застыла умиротворенная улыбка. Меч со звоном упал на землю, он встал на колени, а потом упал, разметав руки. Менелай умер счастливым, и Орест не мог отвести от него глаз. Он так ничего и не понял…

— Пойдем, — тесть тронул его за руку. — Ты должен сам это увидеть.

Утренние лучи озарили ущелье нежным розовым светом, прогнавшим серую мглу. Орест растерянно смотрел на уродливую кладку, перегородившую путь, и не понимал, что ему делать дальше. Это ради этого они шли через горы? Ради этого устилали своими телами проклятые камни Фокиды? Тут вообще остался хоть клочок земли, не пропитанный кровью на локоть вглубь?

Орест поднял лицо к серому небу и заорал, выплескивая всю свою боль и бессильную злобу. Он, наконец, понял, что ненавистный дядя сегодня все-таки победил.Именно поэтому он и улыбался.