Год без лета

Глава 4

Год 17 от основания храма. Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Энгоми.

Если солнце не светит, то и гелиограф не работает. Эта несложная истина известна мне уже год как. Сидим без связи, как будто не в просвещенном Бронзовом веке живем, а в каком-то Каменном. Питаемся редкими письмами, которые по Кипру возят конные гонцы, а из других земель раз в месяц доставляют почтовыми корабликами.

Зима давно прошла, но первые листья на деревьях только-только начали робко распускаться, опаздывая чуть ли не на месяц. На улице холодно, а навигация в сторону юга, которая в это время года уже работает вовсю, все еще остается рискованной. На север пока не плавает вообще никто, по-дедовски ожидая восхода Семи Сестер. Откровенно говоря, плавать стало особенно незачем. Торговля пала. Никто не тратит денежки, а зерно и масло — основа, из которой у нас проистекает любой бизнес, — ценятся теперь куда больше, чем серебро, ткани и стекло. Все еще неплохо продается оружие, и причина этого банальна до невозможности: кровь по окраинам льется рекой. А когда станет понятно, что и в этом году урожая не будет, голодный люд валом повалит на юг. Туда, где тепло и растет олива.

Я снова стою на башне акрополя и смотрю на панораму города, покрытого мутным маревом ледяного тумана. Порт непривычно пуст, а все горожане или чинят сети, или плетут сети, или стройными колоннами идут на юг острова. Там, у мыса Греко, в двух часах от столицы — самое рыбное место Кипра. Сезонная миграция тунца уже началась, и у нас отбоя нет от желающих поработать. На путине кормят и дают дополнительные талоны. Все марш-броски легионеров у нас тоже идут в то направление. Целые когорты упражняются в метании пилумов по мишеням, используя для этого гарпуны и тунцовые туши. Ни один еще протестовать не посмел. У меня, слава богам, не воины, а солдаты. Знатные воины меня за такое глумление на копья подняли бы. А тут ничего, вкалывают до кровавого пота и ни слова не говорят. Понимают, что для самих себя стараются.

Люди начали есть тунцовый ливер, которым раньше даже собаки брезговали. Печень вымачивают в соленой воде, отваривают, сливая воду, а потом понемногу добавляют в пищу. Без этого ее вообще есть невозможно, отравиться проще простого. Впрочем, когда жрать нечего, еще и не то съешь. Потому как в этом году даже вездесущая лебеда, основа всех наших салатов, и та не уродилась. Ей, оказывается, тоже солнце нужно. Ну кто бы мог подумать.

Кто-то стоит за спиной, я это чувствую. Или Креуса, или Клеопатра. Никого другого ко мне без доклада не пустят. Если обнимет сзади — Креуса, если шаловливо закроет ладонями глаза — Клеопатра. Она, хоть и замужем, все еще большой ребенок. Пятнадцать лет, ну что вы хотите. Да, это Клеопатра.

— Угадай, кто, — раздался звонкий девичий голос.

— Наверное, это царь Одиссей, — искрометно сострил я и услышал заливистый смех.

— Да, пап! Почему Одиссей-то? Он не будет тебе глаза закрывать!

— Да мне их, кроме тебя, вообще никто не закрывает, — ответил я ей. — Чего тут угадывать! Ну ты сама подумай, дочь. Кто посмеет-то?

— Скука с тобой, — фыркнула она.

— В храме была сегодня? — спросил я ее.

— Ага, — ответила она. — Тетку Кассандру замещала. Она приболела что-то. Кашляет.

— Мед с маслом — первое дело для больного горла, — ответил я. — И горячий чай. Как у нее с мужем-то?

— Да хорошо все, — махнула рукой Клеопатра, кутаясь в пелеринку из горностая. — Ругаются, не без этого. Она ему в новом образе не нравится.

— А по-моему, она красотка стала, — совершенно искренне удивился я. Слегка изменившая пищевые пристрастия Кассандра оказалась на редкость симпатичной бабой. Не Лаодика, конечно, но очень даже ничего себе.

— А он в теле женщин любит, — улыбнулась Клеопатра.

— У тебя с Тарисом как? — словно невзначай спросил я.

— Тоже хорошо все, — кивнула она. — Не ругаемся вроде. Да, забыла сказать. Ты к зиме второй раз дедом станешь.

— Чего-о? — я резко повернулся и впился глазами в свою девочку.

Елки-палки, как время-то летит. Хотя… А чего я ждал, когда замуж ее выдавал? Я смотрю на дочь и как будто не узнаю. Передо мной не ребенок, настоящая женщина стоит, пусть и очень еще молодая. Смоляные волосы, забранные в затейливую прическу сотней заколок, смуглая кожа, как у всех нас. Но кожа у нее такая, какая бывает только у дамы из знатной семьи, где женщины поколениями не видят палящего солнца. Тонкая у нее кожа, очень нежная, и она как будто светится изнутри. В ушах и на шее — крупный жемчуг, привезенный из Бахрейна, дорогущий неимоверно. У него редкий насыщенно-розовый оттенок. И он хорошо сочетается с ее карими глазами.

— Дедом, говорю, станешь, — непонимающе посмотрела она на меня. — Рожать мне к зиме. Я думала, ты обрадуешься.

— Так, я и радуюсь, — растерянно сказал я, всеми силами имитируя восторг. Не получилось, по лицу дочери вижу. — Иди ко мне, солнышко!

Я притянул ее к себе и крепко обнял, поглаживая по спине. А она, привыкшая к ласке с детства, вдруг спросила.

— Пап, а почему ты не такой, как все?

— А? — глупо спросил я, отодвинув ее от себя.

— Ты не такой, как другие мужчины, — пояснила она. — Я думала, что все должны быть такими же, как мой отец, но поинтересовалась немного и выяснила, что ты такой один. Вот мой муж точно не такой. Он обычный, а ты нет.

— О чем ты говоришь? — недоуменно спросил я.

— Никто из знати не водит гулять своих детей, — пояснила она. — Тем более девочек. Девочки живут на женской половине, и на них никто не обращает никакого внимания. Дочери никому не нужны, пока не придет пора выдать их замуж. И тогда о них уже забывают навсегда.

— Я люблю своих детей, — пожал я плечами. — Что тут такого?

— Да все тут такое, — прикусила губу Клеопатра. — Дети часто умирают. Их нельзя сильно любить, потому что иначе сердце разорвется от горя. Так говорит мама. Да и не только она, многие так говорят… Почему ты не такой, как все? Расскажи мне все!

— Расскажу, — неожиданно для самого себя сказал я. — Но не сейчас, а потом как-нибудь. Может быть, когда стану старый, и смерть уже будет близка.

— Обмануть меня хочешь? — погрозила она пальчиком и шаловливо улыбнулась. — Ты никогда не умрешь, ты же бог. А боги бессмертны.

— Ну вот, ты сама и ответила на свой вопрос, — усмехнулся я. — Где сейчас Тарис?

— Я же тебе говорила, — поморщилась Клеопатра. — Мой муж — обычный человек. Он не станет обсуждать со своей женой дела службы. Ему такое даже в голову не придет.

Ежегодная коллегия силовых структур. Новые слова, которые ввел в оборот сам господин. Служба Охранения изрядно разрослась и проникла своими щупальцами во все земли, где царь царей правит напрямую, а не через царей-подручников. Приехали к сроку префекты из Трои, Сиракуз, Угарита, Пилоса, Милаванды и Сифноса, столицы эпархии Острова. Приехали начальники из всех десяти диоцезов Кипра. Все эти люди, почти что боги в своих провинциях, смирно сидели на скамьях, поставленных вдоль стен, и ели начальство преданным взглядом. Коллегию ведет сам диойкет, он же царский зять, шутка ли!

— За разбой казнить на месте! — вещал Тарис. — Кто рот раскроет и начнет государя хулить — казнить на месте! Старостам-коретерам всех бродяг вязать и сдавать в службу Охранения. Если нет на бродягах никакой вины — пусть идут прочь из земель царя царей. Если этот бродяга — вор или разбойник, тут же на крест у дороги вешайте. Пусть другим бродягам неповадно будет. Вопросы?

— Осмелюсь сказать, господин, — поднялся начальник, приехавший из самой Трои. — Из Сехи шайки лезут. Жалуется народ. Три деревни разграбили, овец угнали. Это не дело Охранения, но…

— А эпарх куда смотрит? — рыкнул Тарис, пометив что-то в блокноте. — Зачем мы туда конную алу послали? Разберемся.

— Простите, господин! — поднялся префект из Пилоса. — У нас много народу с аркадских гор идет, земли ищет…

— Гнать назад! — отрезал Тарис. — Если не слушают, пусть конные патрули с ними разберутся. Ни один человек, если он к общине не приписан, в наши земли ходу не имеет. В портовых городах по головам всех считать. Сколько приплыло в порт, столько и уплыло. Людей много, еды мало. Нам чужая голытьба не нужна, своей хватает.

— А если в рабство люди себя отдают? — спросил вдруг тот же самый префект. — Детей приводят, господин. Умоляют даром забрать.

— Всех прочь! — Тарис упрямо сжал зубы. — Будем своих детей кормить, а не чужих. Кто посмеет чужака принять, тому талонов не давать больше. Пусть сам пропитание находит, раз умный такой. Сиятельный Кноссо!

— Да, господин! — увешанный по своему обычаю золотом, критянин поседел, но не поправился ничуть. Он по-прежнему был худ, как весло, и резок, как мальчишка.

— Лодки с людьми идут?

— Идут, господин, как не идти, — кивнул тот. — Дарданский флот не пускает фракийцев через проливы. На западе шарданы, сикулы, корсы и лестригоны просто дуром прут. Сиканский флот их без остановки в проливе топит. Родосский флот лукканцев навстречу Морскому богу шлет, а Эгейский — всякое дерьмо с Эвбеи, из Фтиотиды и Арцавы. Осмелюсь спросить, господин, а почему великий царь эти земли под себя не заберет?

— Чтобы не кормить, — отрезал Тарис. — Топите дальше!

— Осмелюсь спросить, господин, — помявшись, вымолвил Кноссо. — Когда мы снова солнце увидим? Когда боги перестанут гневаться на своих детей? Когда, наконец, лето наступит?

— Не в этом году, сиятельный, — оскалил зубы Тарис. — И не в следующем. Потом полегче будет. Но о хорошей погоде пока можете забыть. Ее еще лет двадцать не будет. И урожаев добрых мы пока тоже не увидим. Так боги государю говорят.

— Двадцать лет! — охнул кто-то. — Да неужто!

— Тогда да, — почесал затылок Кноссо. — Нам с вами, почтенные, лишние рты и впрямь без надобности. Если уж двадцать…

— А разве плохо мы почитали богов, господин? — сказал еще один из префектов. — За что они карают нас? Что говорит государь?

Все замолчали, и в кабинете наступила пронзительно-звенящая тишина. Десятки глаз уставились на Тариса с тоской, со страхом, с робкой надеждой.

— Бог-кузнец кует огромный меч для самого Ареса, — важно пояснил Тарис, подняв к потолку указательный палец. — Из его кузни, что стоит на далеком ледяном острове, вылетел столб пепла и закрыл небо. Пепел этот должен осесть, и тогда солнце снова согреет землю. Для этого нужно время.

— Значит, большую войну ждем, господин? — спросили его. — Раз уж для самого Ареса меч…

— Ждем, — кивнул Тарис. — Если вопросов нет, все свободны, — закончил он встречу, которая шла с самого утра.

Гомонящая толпа суровых, битых жизнью мужиков потянулась на выход. Они пришиблены страшной вестью, а потому идут, втянув голову в плечи. Двадцать лет! Подумать только! Да еще и большая война, пропади она пропадом…

Крошечный храм Бога-Кузнеца, который был часть старого дворца царей Энгоми, остался почти в неизменном виде. Ну, почти… Его отскоблили от столетней копоти, поштукатурили и покрыли фресками, а уродливую статуэтку, похожую на плод творчества пьяного скульптора-импрессиониста, я убрал в свой личный музей. У меня уже собралась приличная коллекция кикладской, этеокипрской и минойской скульптуры. Плачу, когда ее вижу, и надеюсь, что она доживет до того времени, когда появится археология. Я со скрипом открыл в университете кафедру истории, но раскапывать старинные руины пока что и в голову никому не приходит. И вообще, у нас еще Микены во всей своей красе стоят, а во дворце царя Миноса запустили старинный водопровод. Мы тут сами объект археологии.

Теперь в этом храме стоит красивый такой Гефест, каменным спокойствием черт напоминавший моего сына. Бог-Кузнец — древнейший на Кипре, его тут почитают как бы не сильнее, чем Великую Мать. Все эти ахейские Аресы и Диво, да и новомодные Серапис с Гермесом в глубине острова особенной силы не имеют. Там исконного бога, которому поклонялись далекие предки, ставят превыше всех. Потому-то анекдотичное вроде бы решение назначить сына жрецом Гефеста имело далеко идущие последствия. Его авторитет среди ремесленного люда взлетел до небес. Особенно когда из храма стали интересные штуковины выходить. Например, механические замки разных конструкций. Ил, долгие зимние месяцы проводивший в Энгоми, мог часами сидеть, в полной тишине собирая какой-нибудь затейливый механизм. Это единственное дело, которому он отдавался всей душой. Этот нелюдимый, неразговорчивый парень постепенно переделал всю нашу артиллерию, заменив станины из кедра на ясеневые. Как он пришел к правильному решению? Да самым простым способом. Он перебрал десяток пород дерева и сделал несколько сотен выстрелов, с маниакальной методичностью фиксируя результаты. Ясень оказался лучшим из всех. У него вязкая, пружинистая древесина, бесподобно подходящая для этой цели.

Ил и сейчас занят, делая главный проект своей жизни. Я поначалу не верил, считая его затею безумной блажью. Но он корпел над своей работой несколько лет, пока не получил что-то, что может мне показать. Наверное, наука — это единственное, когда ослиное упрямство, примененное в нужном месте, дает великолепные плоды. Ил, услышав от меня когда-то, что можно с повозки расстреливать пехоту, загорелся не на шутку. В средствах он не ограничен, во времени тоже. Так почему бы и нет.

— Смотри, отец, — скупо улыбается он, а меня аж пот пробил.

— Что это за ужас? — только и смог вымолвить я. — Я тебе про тачанку рассказывал, но это…

Передо мной стояло что-то вроде античного полибола, только уж очень здорового. Я рассказал сыну все, что знал о Дионисии Александрийском и его изобретении. И после моих косноязычных пояснений несколько толковых мужиков с прямыми руками собрали этого монстра, соорудив даже зубчатые шестерни и первую в мире цепную передачу. Наверху поставили конический короб, куда, видимо, будут засыпать снаряды. Но тут имелась некоторая тонкость. Античный полибол бил небольшими стрелами, делая до 40 выстрелов в минуту, и при этом оставался штукой довольно громоздкой. Этот же монстр заряжается короткими копьями, и на чем его нужно будет доставлять к полю боя, я даже представить себе не мог. Наверное, упряжкой быков. Собственно, этими сомнениями я с сыном и поделился, вогнав его в немалое смущение. Вот проклятье, нетактично вышло. Художника любой может обидеть, а он работал несколько лет, разбив в процессе десяток прототипов.

— Все правильно сделали, — хлопнул я его по плечу. — Для настоящего боя вы все равно другой построите, когда учтете все ошибки.

Я кое-как выкрутился, а сын расцвел довольной улыбкой.

— Тащите его на полигон, — сказал я. — Хочу в деле увидеть.

Как я и думал, понадобилась упряжка быков и три дня. Скорострельный монстр пришлось сначала разобрать, а потом собрать заново, переместив его на немалой телеге. Тестировали «многомёт», а именно так переводится с греческого слово полибол, в пустынном отдалении, для чего построили мишень из деревянных щитов. Народу было немного: я, Абарис, Ил, мастера, носившие звание младших жрецов Бога-Кузнеца и два быка, меланхолично тыкавшиеся носом в землю, подъедая не по-весеннему скудную траву.

Деревянная станина длиной в восемь шагов, лук с размахом плеч в два метра и вертикальные бронзовые цилиндры, в которых прятались от солнца, которого не было, скрученные пучки воловьих жил. Таков был этот механизм, поражавший своей грубой простотой. В движение его приводил здоровенный ворот, похожий на колодезный, к рукояти которого встал немногословный широкоплечий мужик. Он выразительно посмотрел на Ила, ожидая команды. В короб положили два десятка коротких копий с древком толщиной в большой палец, с тяжелым четырехгранным наконечником.

— Готово, господин катапельтофорос! — по-уставному отчитался жрец.

Ил навел полибол на мишень, тренькнул зачем-то по толстенной тетиве, набрал воздуха в грудь и скомандовал.

— Балле!

Второй жрец начал крутить ворот, выдав непривычный металлический скрежет, и плечи лука с глухим стуком ударились о станину.

— Стук!

— Стук!

— Стук

Вращение ворота тащило на себя тетиву, стрела летела в мишень, а на ее место из короба падала новая, которая тоже летела в сторону мишени. Деревянный хруст досок слился в один сплошной треск. Да… Этот агрегат впечатлял. Не сорок выстрелов с минуту, конечно, но уверенных десять. Он даже боезапас израсходовать не успел. На двенадцатом выстреле в нем что-то хрустнуло, и полибол замолчал.

— Великие боги! — ошеломленно прошептал Абарис. — Страсть-то какая! Я, царственные, стыдно признаться, едва в штаны не навалил. Я раньше думал, что штаны нужны для того, чтобы на лошади скакать удобней было. Ан нет! Бесценная штука, оказывается. Нехорошо, если люди увидят, как сам стратег войска обгадился. А в штанах и не так заметно вроде…

— Прости, отец, — ко мне подошел пунцовый от стыда Ил. — Мы там один узел недоработали. Крепление сорвало. Мы поменьше полибол сделаем.

— Не надо поменьше, — пришел в себя Абарис, с детским восторгом разглядывая пробитые насквозь доски. — Этот мне оставьте. Я его хочу!

— Ну уж нет, — усмехнулся я. — Я уже знаю, куда его отправлю. А сломался он из-за того, что излишне мощный. Сделайте еще один вариант, под тяжелую колесницу. Я тебя уверяю, сын, если он в бою хотя бы час продержится, этой штуковине цены не будет.