Год без лета

Глава 17

В то же самое время. Энгоми.

Осень сейчас так рано вступает в свои права, что зима наступает примерно в октябре. Еще пару лет назад в это время можно было купаться в море, а сейчас я смотрю на свинцовые волны, которые накатывают на берег, и поплотнее застегиваю кафтан. Ветер пронизывает насквозь, и пока все идет к тому, что и следующее лето окажется дерьмовым. А что это значит? Снова неурожай и набеги озверевших от голода племен, которые даже смерти теперь не боятся. Их режут целыми родами, а они все равно идут. Это Грецию успокоили, а Ближний Восток кипит как котел, да и Малая Азия тоже. Контингенты в Трое, Угарите и Милаванде только и делают, что отбиваются от мелких и крупных шаек. И на Сицилии неспокойно, и там идет перманентная война. И в Италии у Диомеда. И в Иберии, и в крошечном карфагенском анклаве, которым мы, как коготком, вцепились в африканский берег. Правда, напряжение понемногу ослабевает. Столько народу истреблено за последние два года, что волей-неволей количество еды приходит в соответствие количеству едоков. Да и самые буйные уже погибли, остались только относительно разумные и смирные. Такой вот противоестественный отбор у нас идет.

Негромкое дыхание сзади. Кто бы это мог быть? Это не Тарис, женщина. Я слышу легкий аромат благовоний. Клеопатра закрыла бы мне глаза руками, Креуса любит обнять сзади, а Береника и Арсиноя не способны простоять и двух секунд, чтобы не вылить на меня всю ту милую чепуху, что скопилась в их головках за день. Ведь новости про Мурку — это очень важно, это не может ждать. Кстати, моя жена сейчас не выходит из своих покоев, у нее опять начался токсикоз. Она не теряет надежды родить еще одного сына. Так что это точно не Креуса. Да и Клеопатре рожать со дня на день. Она не станет по лестницам подниматься. Так что выбор невелик.

— Слушаю тебя, сестрица, — произнес я, не поворачивая головы.

— Великая Мать! — не на шутку перепугалась Кассандра. — Я теперь неделю спать не буду. Как ты это сделал, государь?

— Вот так и сделал, — важно кивнул я, зная, что есть весьма ограниченный круг тех, кто допускается ко мне без доклада.

И вот зачем она жрала столько сдобы? Ведь на редкость симпатичная баба, полнота совсем не красит ее, как многих других. Ей идут такие формы, умеренно пышные, без болезненной худобы, к которой так стремились мои соотечественницы. Именно это я ей и сказал.

— Ты просто красотка, сестрица! Тебе невероятно идет пост.

— Кому-то, может, и идет, — хмуро пробурчала она, ничуть не обрадованная комплиментом. — А кого-то семья скоро рушиться начнет. Пришлось мужу пообещать, что когда вернется солнце, вернутся и прежние формы. Он теперь каждый день на небо смотрит и дни считает. Собственного мужика в постель силком тащу. Обидно до слез, государь.

— Дурак он у тебя, — в очередной раз утешил я ее. — Счастья своего не понимает.

— Я по делу, — поморщилась она, не желая, видимо, обсуждать семейную боль. — Голубь прилетел из Египта. Там суета началась во дворце, да такая, что скоро небу жарко станет. Я поначалу думала, что придется сестре Лаодике помочь, ан нет. Я считаю, там и так все идет как надо. Письма по дворцу гуляют, да такие, что только диву даешься. Царицу Тию они все-таки уговорили. Пообещали ее сыну царскую шапку, и она как будто разум потеряла. Вельможи-ааму у нее в покоях так и вьются…

— Ааму? — удивился я. — Азиаты? В смысле, сидонцы и ликийцы? Этим-то чего не хватает? Рамзес их всех из грязи вытащил.

— Нет предела человеческой неблагодарности, государь, — с непроницаемым лицом ответила Кассандра. — Тебе ли не знать. Человек десять дворцовых виночерпиев в заговоре участвуют. А ведь они к царской персоне допущены, пищу ему подают. Лаодика теперь ничего с дворцовой кухни не ест. Фараон разгневался на нее за это и выслал ее с детьми в Пер-Месу-Нейт. Думаю, так даже лучше будет. У нее небольшое поместье в Дельте, там недобрые времена пересидит.

— Это неплохо, — кивнул я. — Во дворце ей не выжить. За ней и Нефероном в тот же день придут.

— Я, государь, до сих пор во все это поверить не могу, — она зябко повела плечами. — Неужели посмеют на живого бога руку поднять? Ладно ты… прости меня за дерзость… Но тебя многие нищим пареньком из Дардана помнят. Но фараон… У меня это в голове не укладывается.

— Так ведь не он настоящий бог в Та-Мери, — усмехнулся я. — Он всего лишь жрец всех богов. А другие жрецы считают, что именно они и есть настоящая сила. И что если фараон теряет благословение неба, то его и убить можно. Они так за последние тысячи лет уже раз сто поступали. А все эти сказки нужны, чтобы крестьян в узде держать. Уверяю тебя, фараон Рамзес — самый обычный человек, у него даже изо рта воняет. Я-то уж точно это знаю. Мне не веришь, у своей сестры спроси.

— Да умом-то я понимаю, — махнула она рукой, — а сердцем все равно принять не могу. Для нас всегда цари Египта были… Даже не могу описать, кем они были. Живые боги, и точка. А ты их близкими сделал, как будто это князья соседние. И теперь весь мир каким-то маленьким стал. Феано вообще в Иберии правит. Мы раньше о таких землях отродясь не слыхали. Думали, там люди с песьими головами бегают. А оказывается, просто кое-кто врет и не краснеет. Недавно слух пошел про одноглазых великанов, что живут далеко на западе. И упорный такой слух, ты не поверишь. Моряки по тавернам его разносят. Я тогда розыск приказала учинить и узнала, что лет пять назад Одиссей разбойника Полифема зарубил. Царь тогда в Энгоми плыл и заночевал на южном берегу Сикании, а тот на них возьми и напади своей шайкой. Да, этот Полифем на редкость здоровый был мужик, и ему когда-то один глаз выбили. Матросы Одиссея в таверну пришли, и давай врать про это бой. А дурни из Афин и Навплиона взяли и поверили. Они эти враки дальше понесли, да еще и от себя прибавили. Вот тебе и одноглазые великаны.

— Вот как?

Я совершенно расстроился. Еще одна легенда рассыпалась в мелкую пыль. И циклопы теперь не циклопы, а просто банда бродячих отморозков, каких много на ничейных берегах. Расстройство одно!

— Государь, — рядом со мной возник управляющий дворцом. — Ты приказал баньку затопить. Так все готово. И пиво холодное подвезли.

— Я, собственно, все сказала, — засуетилась Кассандра. — В Египте пока ничего не делаем. Ждем, куда повернет. А повернет оно очень скоро, государь. Я тебя уверяю…

Отдых после трудов праведных — это святое дело. Так я думал, нежась в баньке вместе со своими ближайшими людьми. С теми, кто был со мной с самого начала. Абарис, Пеллагон, Кноссо, Хуварани… Тут же и Тарис на правах родственника. Только Сардока с нами больше нет. Погиб под Дельфами от ножа какой-то шальной бабы. И Хрисагона нет тоже, по совершенно понятным причинам. Ароматный дух свежего сруба и жар печи разморили меня, лишив желания заниматься чем-либо, кроме употребления слабоалкогольных напитков. Мы же в бане, как никак.

— Давайте выпьем за товарища нашего Сардока! — поднял я кружку с ледяным пивом. — Пусть будет легок его путь в Элизий. Пусть будет благосклонен к нему Великий Судья.

— Да, жаль брата-воина, — загудели остальные. — Такого бойца баба зарезала! Пусть отважные в верхнем мире примут его в свой круг. Он это заслужил.

Я хлебнул выдержанное на леднике пиво и поморщился. Если это пиво, то я девственная жрица Иштар. Хлебное пойло готовят для меня искуснейшие мастера, но оно все равно скорее напоминает сильно перебродивший квас, а не тот благородный напиток, что нормальные мужики пьют в бане. И вроде бы отборный ячмень берут, и солод сушат в печи, и фильтруют потом получившуюся жижу через кисею, а без хмеля и хороших дрожжей все равно получается совсем не то. Хоть окрошку из этого пива делай. Кстати… Окрошка… Вернемся к этому весной, когда зелень пойдет. Впрочем, мои терзания по поводу качества пива тут никому не понятны. Народу нравится.

— С изюмом вкусно получилось! И после парной хорошо идет.

Абарис хлебнул другой сорт, который на пиво был похож еще меньше, чем тот, что мы пили сначала. Туда и сухофрукты положили, и мед, и кучу каких-то неизвестных мне трав. Я, кстати, стал замечать, что наш быт и культура стали развиваться в каком-то совершенно непонятном направлении. Таком, что даже я, историк, начал понемногу терять ориентиры. Я просто не понимаю, что у меня получается за народ, и чем, собственно, закончится все, что я тут натворил. Аналогов формирующемуся этносу просто нет. Ядро этого народа кристаллизуется вокруг Энгоми и в легионах. Он уже дает отростки в стороны с первыми поселениями отставников, получивших наделы, с наемными учителями, которых выписывает для своих отпрысков провинциальная знать, и с купеческими детьми, основывающими фактории в далеких землях. Такие, как Византий, который только что на берегах Золотого рога заложил Рапану.

— Пиво с изюмом — сладкое дерьмо для баб, — вернул меня в реальность Кноссо, который сухопутные войска в ломаный халк не ставил. Для него настоящие люди — это те, кто слышит голос волн. Он один из немногих, кто может себе позволить так разговаривать с всесильным стратегом.

— Чего это для баб? — лениво парировал Абарис, который ничуть не обиделся. Банный этикет во все времена един. В бане все, кроме меня, равны. Но только в бане.

— Вот вино с устрицами из Карфагена — это вещь, — уверенно ответил Кноссо, сухое тело которого было покрыто мелкими бисеринками пота. — А пиво — это пойло для крестьян. Прости, государь! Хотя после парной сойдет.

— Да, ты прав, Кноссо, — рассеянно кивнул я. — Это не совсем то, что нужно. За хмелем бы послать. Вот это пиво было бы! Не чета этой бурде.

— А что за хмель? — навострили все уши. — Мы и не слышали никогда о нем.

— Трава такая, — рассеянно ответил я, пребывая в легкой дреме после парной. — Цветет белыми шишками. За рекой Данубий она растет.

— Так ведь никто и не бывал там, — растерялся Абарис. — Дикие же места. Я даже не слышал, чтобы купцы туда ходили. Даже те, кто пеммикан готовит, так далеко не забирались еще. Да откуда ты, государь, про тот хмель знаешь?

— Знаю и все, — ответил я, не вдаваясь в подробности, а Абарис, как часто бывало в подобных случаях, понятливо угукнул и опустил короткую бородку в глиняную кружку. Царь просто знает, что какая-то дрянь растет за тридевять земель. Там, где нет людей, и где бегают стада непуганых туров, зубров и тарпанов. И что эта дрянь цветет белыми шишками. Обычное дело. На то ведь он и царь, чтобы это знать. Эта мысль отчетливо читалась и на его физиономии, и на физиономиях остальных. В таких делах они мне верили совершенно безоговорочно. А ведь за Дунаем сейчас и правда почти никто не живет. В десяти километрах от его берегов и людей-то нет. Там сейчас непроходимый бор, который тянется от Атлантики до Берингова пролива. И где-то там растет дикий хмель, без которого нормального пива не сварить.

Да, пива у меня нет, но зато кружки получились хоть куда. Большие, пузатые, с разноцветными лепными узорами. Я даже крышки для них велел изготовить, чтобы было как в мюнхенской пивной. Пенной шапки на этом пиве нет, а крышка есть, такая вот подлость. А чтобы товарищам своим потрафить, я приказал сделать для каждой индивидуальный рисунок, чтобы народ не путался, где чья. Я вообще не люблю, когда мою кружку кто-то берет, брезгую. А тут народ на редкость простой, с гигиеной на вы. Зато теперь, видя золотую бычью голову на пивной посудине, никто и не думает ее схватить. Я тогда еще не понимал, чем это дело может закончиться. А закончилось оно совершенно предсказуемо. Соратники мои взяли рисунки с пивных крышек и стали их на одежду нашивать, на бляхах поясов чеканить и на шею в виде кулонов вешать.

Вот так я невзначай геральдику породил, и заодно институт Друзей царя(1). Отличие верное. Паришься с царем в бане и пьешь с ним — значит, друг. У тебя ведь даже персональная пивная кружка имеется. Все-таки законы истории работают без сбоев. Я, оказывается, таким незатейливым образом, разрешил еще одну серьезнейшую коллизию. Эвпатриды из самых первых, заслуженных, на тех своих коллег, чье имя на столбе у Храма появилось только недавно, смотрели, как на говно. Им как воздух нужно было отличие, которое выделило бы их из толпы новых людей, и они его получили.

Эвпатриды из новых… Кулли… Его имя появилось на столбе последним. И звался он теперь так вычурно и сложно, что я этот ужас даже запомнить не смог. Мардук чего-то там… дарующий кому-то свою милость… Или славный победами над кем-то… Или топчущий таких-то врагов… Или все это вместе. Не помню, да и неважно это. С его умницей-женой назначена встреча сразу после бани. Я добил слабоалкогольную кислятину, что еще плескалась на дне, и встал, обтираясь полотном. Банька — это хорошо, но дела не ждут. Пойду к себе в кабинет.

Цилли-Амат стояла передо мной, сложив руки на животе и смиренно опустив взгляд. Длиннейшее платье, расшитое золотыми цветами, стоило столько, что и моей жене такое надеть не стыдно. Как доложила мне Кассандра, после поездки в Вавилон эту даму, о скупости которой в Энгоми ходили легенды, словно подменили. Теперь она тратит деньги широкой рукой, лишь бы получить желаемое. Интересно, что с ней там произошло. Под радиоактивный выброс попала? Или просто что-то поняла об этой жизни?

— Твой муж прислал сообщение, — сказал я. — Он наймет две тысячи мидян и подойдет к Сиппару. У меня большие сомнения, почтенная, что он в своем уме. Что он хочет сделать с такой шайкой? Эламиты его в землю втопчут.

— Он хочет победить, государь, — спокойно ответила она.

— Послушай, — поморщился я. — Ты ведь знаешь, что я не стал бы вкладываться в твоего мужа. Я вкладываюсь в тебя. Если у тебя есть план, я хочу его услышать. Иначе я не дам вам ни халка.

— Мардук поможет нам, — ответила Цилли-Амат, серьезно посмотрев на меня совиными глазами.

Скучно! Неужели я так облажался! Да быть того не может! Столько времени потерять! Ну и дурак же я, поверил этим наивным пустозвонам.

— Я вижу, ты мне не веришь, государь, — увидела мое сомнение Цилли. — Но уверяю, так и случится. Мастер Анхер почти закончил свою работу. Он уже вылепил статую, осталось только ее отлить. Я хотела получить твое разрешение на покупку бронзы.

— Мастер Анхер? — удивился я. — Он-то здесь при чем?

— А без него ничего и не получится, государь, — развела руками эта удивительная женщина. — Царь Элама непременно разобьет вавилонское войско, и тогда он опять войдет в город. Но на этот раз он поступит с ним так, как и всегда поступает с захваченными городами. Он увезет статую Мардука к себе в Сузы.

— Значит, Кулли… — догадался я.

— А Кулли ее вернет, — купчиха явила мне улыбку голодной акулы. — И это сплотит народ под его знаменем(2). Чернь и мелкая воинская знать любит простые решения. А знать покрупнее ничего не сможет нам противопоставить после поражения. У них не будет ни сил, ни настоящего вождя. А тут мы с войском и с богом Мардуком в обозе. Я тебя уверяю, государь, черноголовые(3) руками разорвут любого врага, лишь бы возвратить свою прежнюю жизнь. Вавилония — лучшее место на свете. Ее земли изобильны, а народ трудолюбив. Нужно лишь немного порядка и справедливости, и тогда ее будет не узнать.

Нет, она все-таки красотка. Я ни за что не стал бы иметь дело с ее мужем в качестве царя, но с ней в паре, пожалуй, можно попробовать. Я чувствую очень неплохие перспективы.

— Кстати, государь, статуя получилась бы невероятно дорогой, — Цилли-Амат снова оскалила редкие зубки. — Но мастер Анхер по моей просьбе придумал, как сделать ее пустотелой. Бронзы теперь понадобится не так уж и много.

Вот и вылезло истинное нутро этой скупердяйки! Узнаю брата Колю. Я довольно улыбнулся. Ужасно не люблю ошибаться в людях. Кстати, если лить будут по восковой модели, то это довольно неслабый шаг вперед. Все-таки именно жадность — истинный двигатель прогресса, а вовсе не лень.

— Тебе понадобится конница, почтенная, — сказал я ей. — И ты ее получишь. Мой сын поведет ее. У него есть парочка умений, которые совершенно неизвестны в этой твоей волшебной стране. И я тебя уверяю, они вам с Кулли ой как помогут.

1 Институт Друзей царя вырос из македонской традиции, где правителя окружали «гетайры», товарищи — военная аристократия, связанная с ним личными узами верности. Эллинистические правители (Селевкиды, Птолемеи, Атталиды и др.) трансформировали это в более формализованную систему, адаптированную к управлению огромными многонациональными государствами. Друзья составляли постоянный совет при царе. Они обсуждали важнейшие вопросы войны, мира, внутренней политики, престолонаследия. Их мнение, хотя и юридически необязательное для царя, имело огромный вес. Друзья назначались на высшие государственные должности: наместники провинций (сатрапы), главнокомандующие, министры финансов, главы канцелярии, послы. То есть это была самая настоящая правящая элита, через которую осуществлялась власть.

2 Династия Исина, в реальной истории пришедшая на смену касситской династии, заняла вавилонский престол именно на волне патриотизма. Она сплотила все слои общества после разграбления эламитами храмов и кражи статуй богов. Первый царь этой династии Мардук-набит-аххи-шу принял тронное имя в честь главного вавилонского божества. Он вышел из неизвестности в момент национальной катастрофы, возглавил освободительную борьбу против Элама и основал новую правящую династию. Происхождение этого человека неизвестно, но его наследие как восстановителя вавилонской государственности сложно переоценить. Его потомок Навухудоносор I нанес эламитам такое поражение, что как государство Элам на триста лет исчез из источников. По всей видимости, он распался на отдельные княжества.

3 Черноголовые — самоназвание народа шумеров. Вавилоняне, хоть и были пришельцами-семитами, очень много переняли от них, в том числе и прямой перевод этого слова на аккадский язык для самоидентификации.