Год без лета

Глава 23

В то же самое время.

Несколько благословенных, сытых лет позволили Феано и Тимофею потратиться на некоторые излишества. Так на вершине высокого холма появился небольшой храм в шестью колоннами по фасаду. Его сложили мастера из Энгоми. Феано хотела еще и статую богини заказать, но тут небо затянуло серой мглой, и внезапно всем стало не до того. Она только велела вытесать чашу нового жертвенника, намного больше и роскошнее, чем раньше, и на этом остановилась.

Сегодня праздник. Феано плавно водила руками, стоя у порога храма Великой Матери. Две юные царевны, сохранявшие необыкновенную торжественность, с поклонами подносили блюда, на которых лежали жертвы, и Феано бросала в пылающий огонь то горсть бобов, то кусок рыбы, то дичину. Тимофей предлагал вместо еды парочку рабов прирезать, но она после некоторого раздумья эту мысль отвергла. Пленники — жертва слишком дешевая, да и из Энгоми пришло разъяснение с правильным набором ритуалов, которыми должно Великую Мать славить. Там было особое указание про то, какие жертвы богине угодны, а какие нет. Феано к таким вещам относилась крайне серьезно. Да и вообще, пленных в жертву богам только дикари с Сикании приносят, да ливийцы кое-где. Эта мода понемногу отмирает.

— Уф! — подумала она, раз за разом повторяя привычные действия. — Хорошо, что статую не заказала. Вот бы ошиблась! Это ж какие деньжищи!

В письме написали, что все новые изваяния должны быть по единому канону изготовлены. Великая Мать с младенцем Сераписом на руках. Символ любви, материнства, плодородия и бесконечного обновления жизни. У египтян есть похожие статуи, только у них Исида с младенцем Гором.

Феано подняла взгляд к небу и внезапно осознала, что солнце вот-вот покажет людям свой лик. Так уже случается иногда. Вот и сегодня оно на какое-то время пробьется через надоевшую серую хмарь, истончившуюся до предела. Люди стали замечать, что как будто понемногу светлее становится. Вот и трава в этом году зеленее, и листва после дождей не опадает и не покрывается ржавыми пятнами. Феано спешно сунула руку за пояс, где у нее лежал крошечный мешочек с волшебным зельем, которое ей привезли по великому блату от самого царя царей. Она еще раз посмотрела на небо и, убедившись, что догадка ее верна и что солнце вот-вот выглянет, обернулась к людям и прокричала.

— Возрадуйтесь, почитающие Богиню! Она сейчас на короткое время явит вам милость свою!

Феано подошла к жертвеннику, бросила туда мешочек и спешно отошла на несколько шагов назад, потянув за собой обеих дочерей. Вспышка пламени и яркий луч света, ударивший с небес в храм, случились почти одновременно. Общий вздох разнесся у подножия холма, где собрались сотни людей. Они увидели чудо и заорали в голос, запрыгали и начали обниматься, не разбирая, с кем именно они обнимаются. Люди плакали, не веря своему счастью. Они и не знали, что для этого нужно всего лишь увидеть солнце.

— Так что, Эрато, — шепнула одна царевна другой. — Мамка наша и правда богиня, как люди говорят?

— Не знаю, — шепнула в ответ сестра. — Ты видела, как она что-то в огонь бросила?

— Не видела, — подняла брови Кимато. — Она что-то бросила? Я это хочу. Пошарим у нее в сундуках?

— Пошарим, — радостно оскалилась Эрато. — Только вот, если она заметит, уши оборвет. Или хворостиной отлупит. А у нас еще с прошлого раза задница не зажила. Но мы осторожней будем. Как снова ее вопли в спальне услышим, значит, час у нас точно есть.

— Заметано!

Царевна протянула сестре раскрытую ладонь, и та хлопнула по ней в знак согласия. Солнце снова спряталось за тучами, но беснующийся народ было уже не унять. Люди всей душой поверили в чудо и в ту, кто им его явил.

Одиссей сидел на берегу океана и мечтательно улыбался. Луч солнца ласково коснулся его лица, отчего сердце царя забилось часто-часто, как у пойманного воробья. Он достал из кошеля на поясе медный халк с собственной физиономией — весьма коряво отчеканенной, кстати, — и начал подбрасывать увесистую монету, отправляя ее в полет щелчком большого пальца. Халк несколько раз переворачивался, и Одиссей ловил его, хлопнув ладонями. Царь отрывал одну ладонь от другой и смотрел, что выпало в этот раз. В этот раз выпал корабль, символ Тартесса. Что же, решение принято.

Кадис понемногу разрастался. Одиссей давно уже перебрался с острова на материк, к необыкновенному восторгу Пенелопы, уставшей жить на крошечном клочке земли, продуваемом всеми ветрами. И этот его дворец был куда лучше, чем тот, что он оставил на Итаке. Уж свиньи с козами здесь точно под ногами не путались. Их, по обычаю, пришедшему с Кипра, теперь держат вдали от царского жилья. Оказывается, и так тоже можно было.

Подножие высокого холма, на который взобрался дворец, понемногу обрастало пригородами. Кузнецы, кожевники, гончары, углежоги, красильщики и прочий ремесленный люд тянулись к порту и к защите на время набегов. Кадис — это все еще большая деревня, где дома горожан стоят, как боги на душу положат, без малейшего порядка. Тут и там около домов растут оливы и инжир, а голозадые мальчишки пасут коз, перекрикиваясь с такими же сорванцами.

— Жена! — гаркнул Одиссей, распахнув двери дворца. — Я в море ухожу!

— Когда? — спокойно спросила Пенелопа, отложив челнок в сторону.

— А вот прямо сейчас! — сказал Одиссей неожиданно сам для себя. — Чего тянуть-то!

— А и плыви, господин мой, — с облегчением произнесла Пенелопа. — Последние пару лет тяжко мне. Как ни проснусь, а ты дома и дома. У меня тут полный порядок в делах, а ты только суету наводишь. Я уж как-то привыкла радоваться, когда ты из какого-нибудь похода возвращаешься. А столько радости, как сейчас, мне и не вынести. Уж слишком ее много.

— Распорядись тогда по припасам, — сказал Одиссей, зная, что у его жены муха не пролетит.

— Распоряжусь, — кивнула Пенелопа. — А куда пойдешь в этот раз? В Британию, как думал?

— На юг поплыву, — сказал Одиссей, который в выбор медной монеты верил свято. — Туда, где золото и драгоценное дерево. Надоело на берегу сидеть, просто сил никаких нет. В море хочу. А на хозяйстве Телемах останется. Пусть привыкает, ему же царем быть.

— Собирай мужей, — Пенелопа снова вернулась к своему узору. — Я все приготовлю к отплытию. Иди, господин мой, куда задумал. А я грустить буду и тебя ждать. Мне так привычнее.

Одиссей стрелой выскочил из душного каменного мешка и вдохнул соленый воздух полной грудью. Еще несколько дней, и он покинет это постылое место. Это ли не настоящее счастье…

Мир, измученный постоянной полутьмой, голодом и войной, понемногу оживал. Я люблю смотреть на Энгоми с высоты акрополя. Если раньше город напоминал скучное, серое пятно, то теперь он понемногу начинает сиять привычными красками. Люди заново белят дома, а те, что побогаче, красят их в синий или охряной цвет. Ввоз красок из Египта побил все мыслимые и немыслимые рекорды. Здесь снова хотят жить. Только что закончились праздники на ипподроме. Народ беснуется и болеет за своих, как раньше.

— Государь, царица родила, — слышу я сзади голос Кассандры.

— Только не говори, что у меня опять дочь, — фыркнул я.

— Она самая, — прыснула в кулак Кассандра. — Я уже устала свою сестру утешать. Ты не ходи к ней пока, плачет она.

— Ну и зря, — сказал я, разглядывая белые барашки парусов, снова потянувшихся в мой порт. — Я люблю своих дочерей.

— Да, — сказала Кассандра помолчав. — Никто не может эту загадку разгадать. Что тебе в них? Нас всех, вместе взятых, отец ценил не дороже отары овец.

— Лаодика, — сказал я. — Пусть ее назовут Лаодика. В честь твоей сестры. Кстати, новости из Египта есть?

— Есть, — усмехнулась Кассандра. — С ними и пришла. Голуби один за другим летят. Рамсеснахт, первый жрец Амона-Ра, внезапно умер. У него скверная привычка была. Любил перед сном рядом с кроватью кубок с пивом ставить. В этот раз несвежее попалось.

— Ясно, — сказал я. — Сына Тити постов лишили?

— Лишили, государь, — кивнула Кассандра. — Их передали сыну царицы Исиды. Нашему племяннику не дали ничего, хотя Лаодику царь засыпал золотом и землями.

— Ничего страшного, — ответил я. — Наш план не меняется, он просто будет исполнен позже. После смерти Рамзеса.

— Разумно, — согласилась Кассандра. — Теперь его гибель не свалить на заговорщиков. Подождем, нам спешить некуда, там все равно еще не закончился голод. Смерть фараона сейчас будет не ко времени. Мальчишка и мать чужестранка не смогут удержать страну.

— Можешь объявить в храме об окончании поста, — сказал я ей, замечая, как солнышко уже в который раз за эту неделю выглянуло из-за низких туч. — Боги понемногу возвращают нам тепло.

— О-ох! — Кассандра даже за сердце схватилась. — Радость-то какая! Булок напеку теперь! Да с маслом! И блинов с начинкой. И пирогов… И эту, как ее… кулебяку! Кстати, государь, а в каких землях ты такие блюда пробовал? Мои люди все ноги стерли, нигде ничего подобного не едят.

Я величественно промолчал, понимая, что моя божественная сущность для этой женщины весьма и весьма сомнительна. Она слишком умна для этого. Я ведь сам последовательно искореняю среди высших магическое сознание, а вместо слепой, нерассуждающей веры привношу анализ и синтез. Вот и пожинаю первые плоды моих стараний. Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу.

— Голубь, государь! Из Вавилона! — передо мной склонился гонец, одетый немыслимо пестро. Их должно быть видно издалека. Любой отморозок стыдливо отворачивается, когда встречает такого всадника. Поднять руку на царского гонца — немыслимое преступление, почти святотатство.

— Да сегодня просто день новостей, — усмехнулся я, прочитал сообщение и повернулся к Кассандре. — Все получилось, сестрица. Кулли теперь царь, Элам — смертельный враг Вавилонии, а мы будем посредниками между ними. Ил справился.

— Отрадно слышать, — улыбнулась Кассандра, люди которой немало поработали на том направлении. — Если Дер наш, то путь на восток открыт. Нам теперь Элам не особенно-то и нужен. Жаль только Двуречье разорено дотла. Мы нескоро увидим караваны оттуда.

— Ничего, — махнул я рукой. — Цилли-Амат разберется с этим, а лет за двадцать эти земли заселят снова. Черноголовых всегда становится ровно столько, сколько могут прокормить их поля. Таков закон жизни.

— Государь, какой-то человек у ворот акрополя стоит, — рядом со мной возник командир охраны. — Выглядит, как знатный воин, но оружия с собой нет. Даже ножа нет. Требует встречи с тобой.

— Требует? — поднял я бровь. — Ну и кто это такой? Я очень немногих людей знаю, кто может у меня что-то требовать. Одного пальца хватит, чтобы их пересчитать. Это не фараон Египта?

— Н-е-ет! — ошалело закрутил башкой стражник, не оценив моего ураганного юмора. — Если фараон, я бы понял. Мы его прогнать хотели, но он твердит, что царского рода. Орест из рода Атридов.

— Кто? — произнесли мы с Кассандрой одновременно и растерянно переглянулись. — Да ты в уме ли?

— Он так назвался, государь, — ответил командир дворцовой стражи. — Прикажете прогнать?

— Веди его сюда, — сказал я.

Много лет прошло с тех пор, как я видел мятежного принца, и вот теперь разглядываю его во все глаза. Он очень похож на отца, только тот пылал каким-то яростным огнем, а этот напоминает прогоревший костер. Орест винит меня во всех своих бедах, и у него есть для этого кое-какие основания. Он враждует со мной много лет, и этой борьбой принес своей земле неисчислимые беды. Он знает, что по всей Ойкумене его имя теперь — символ предателя, неудачника и подлеца. Орест как Эфиальт в моей реальности. Не представляю, как он живет с этим. Ведь с него шкуру сдерут в любом месте Ахайи, стоит ему только назваться. А теперь он мнется передо мной, но я молчу. Это он искал меня, ему и начинать первым.

— Я много лет бродил по миру, — заговорил он глухим, надтреснутым голосом. — Ненависть вела меня. Она была источником моей жизни. Отними ее у меня, и я бы умер. Потому как жить без мести незачем. Я ненавидел мать, ненавидел Эгисфа. Ненавидел их детей, хотя никогда их не видел. Я любил сестру Электру, но она погибла. Я любил Пилада, но убил его своей рукой. Я убил дядю Строфия и дядю Менелая. Я помню его слова. Он сказал, что станет богом… Скажи, царь, это правда?

— Правда, — кивнул я. — Я поставлю ему статую и посвящу ему храм. А имена всех спартанцев, что были с ним в том ущелье, высекут на обелиске. Их имена не забудут вовеки. Скоро ты услышишь песни об этой битве.

— Я уже кое-что слышал, — усмехнулся Орест. — Про великую любовь Тимофея и Феано, и про Родос, который отдали за нее. Я же помню эту бабу, она наложница моего отца. Неужели и это правда?

— Каждое слово, — кивнул я. — Тимофей хотел золотом выкуп отдать, а я попросил остров. Ну, он и согласился.

— Это они Электру убили, — глухо произнес Орест. — Я хотел добраться до Иберии, но уж больно далеко. Подумал, лучше тебя прикончу. Ты куда ближе.

— И что же не прикончил? — с любопытством спросил его я.

— Понял многое, — криво ухмыльнулся он. — Походил по Энгоми, с людьми поговорил и понял, что не хочу убивать тебя. Ты куда лучший царь, чем я бы стал. А раз так, то, убив тебя, я не восстановлю справедливость, а еще больше ее нарушу. Нет у меня к тебе больше зла, царь Эней. Прошла ненависть. А раз так, то и жить мне незачем.

— Зачем ты пришел? — спросил его я. — Бросься на меч. Или напади на отряд воинов. Или со скалы прыгни. Мало ли способов умереть.

— Я ведь знаю, что ты меня убить хочешь, — поднял он на меня упрямый взгляд. — Так вот он я. Не нужно меня больше искать, я сам пришел. А за это о последней милости тебя прошу. Похорони меня в Микенах, в некрополе предков. Дядька Меналай сказал, что лисы растащат мое тело, и некому будет даже помочиться на мою могилу. Не хочу себе такой судьбы, больше любой смерти ее страшусь. Казни меня и положи рядом с отцом. Мать и сестра Хрисофемида омоют мое тело, а потом оплачут по обычаю. Они будут приносить жертвы за мое посмертие, я это точно знаю. Помоги. Кроме тебя такое никому не под силу.

— Ты точно хочешь умереть? — прищурился я. — Ты молод, силен, и многое можешь сделать. Ты еще можешь начать новую жизнь.

— Но почему? — непонимающе посмотрел он на меня.

— Если ты сам пришел на смерть, то зачем мне тебя убивать? — пояснил я. — Ты уже получил свое наказание, а смерть станет тебе наградой. Врагу не пожелаешь того, что ты уже испытал. И того, что испытаешь еще. Твоя жена и дети зовут тебя по ночам. Тебе снится друг Пилад и сестра Электра, которую именно ты привел на смерть. Ей неплохо жилось тут, поверь. Ты ведь каждый день плачешь и молишь богов о прощении. Так что казнить я тебя не стану, ты сам себе палач. Твоя жизнь и так окончена, царевич.

— Ты прав, окончена моя жизнь, — растерянно сказал он. — Я со страхом жду наступления ночи. Я вижу во сне лица тех, кого любил. И что мне теперь делать?

— Подойди и склони голову, — сказал я, а когда он сделал это, произнес. — Я, ванакс Эней, властью, данной мне богами, объявляю Ореста из дома Атридов умершим. Также я объявляю о рождении нового человека по имени Афетес.

— Прощенный? — удивленно посмотрел он на меня. — Ты назвал меня Прощенным?

— Назвал, — кивнул я. — Орест умер, а его вина умерла вместе с ним. Тебя проводят в загородный дом, Афетес. Я скажу, что тебе нужно будет делать дальше.

— Я уплыву далеко отсюда? — догадался он.

— Ты даже не представляешь, насколько, — ответил я. — И ты начнешь там новую жизнь. Если сможешь.

— Согласен, — решительно кивнул он. — А если погибну, то и пусть.

Ореста увели, а я глубоко задумался. А правда, зачем я это сделал? Я поддался какому-то неясному чувству, которое томилось у меня в груди. Но в тот момент я точно знал, что поступил правильно. И это чувство правоты становится крепче с каждым мгновением.

— С Атридов все началось, на Атридах все и закончилось, — негромко сказала Кассандра. — Ты разорвал порочный круг этой семьи, проклятой богами. Он должен был умереть, но не умер…

— Как раз нет, — покачал я головой. — Он не должен был умереть. Ему и его детям суждено было править Микенами до самого конца. Иллирийцы сожгли бы их. Такова судьба, которая изменилась. А я всего лишь попытался восстановить правильный ход событий. Ну, как смог…

— Так это ты все изменил! — со страхом уставилась на меня Кассандра. — Я ведь давно поняла, что все дело в тебе! Трое суждено было пасть!

— Суждено, — кивнул я.

— А мне? — ее голос дрогнул. — Что суждено было мне?

— Тебе было суждено стать наложницей Агамемнона, родить ему детей, а потом умереть вместе с ним, — зачем-то ответил я. — Клитемнестра зарубила бы тебя.

— Вот сука! — возмутилась Кассандра. — А я ей еще рецепт своих булочек дала!

— Не переживай, Орест отомстил бы за твою смерть, — успокоил я ее.

— Тьфу ты! — расстроилась она. — Я даже убивать его расхотела. Как все запутанно!

Она помолчала, а потом спросила.

— Признайся, государь, ты кто? Ты не можешь быть человеком, но ты человек. Ты слышишь волю богов? Или ты все-таки бог, сошедший на землю, воплоти? Ты и есть Серапис, рожденный Посейдоном и Великой Матерью?

— Нет, сестрица, — покачал я головой. — Я не бог, но точно послан кем-то свыше. Я пришел в этот забытый людьми мир, и он погиб безвозвратно. Зато на его месте появился мир новый, совершенно мне непонятный. Знаешь, о чем я жалею больше всего? О том, что не увижу, чем же закончатся мои труды.

Конец книги.