Год без лета

Глава 16

Год 17 от основания храма. Месяц десятый, Гефестион, богу-кузнецу посвященный. Граница Тартесса и Иберии.

Невероятно ровная линия, которой суждено было разделить Иберию на две половины, начиналась именно отсюда. Скалистый полуостров, с которого отлично видна Ливия, содрогался от бурных волн, накатывающих на его каменистые берега. В глубине, вдали от буйства океана, стояли шатры. Те, что роскошней и больше — для царей. Попроще и поменьше — для слуг и воинов. По старинному уговору Одиссей и Тимофей встречались тут каждый год, чтобы обсудить накопившиеся дела. В этот раз сюда приехали и обе царицы, тоскующие в тишине иберийской глухомани, истинного края мира. А еще сюда приехала знать двух царств, тоже прихватив своих жен. Они решили скачки провести, почти как на Кипре. Когда еще такое развлечение будет? Тут развлечений-то и нет никаких. Даже аэды не забредают в эти забытые богами места.

Разодетая по последнему слову здешней моды аристократия, сверкающая серебром и золотом, чинно хлебала жидкий суп, заедая его ячменной лепешкой. Воины жадно смотрели на кувшины с вином, а их жены — на платья цариц, которые ради такого дела выписали себе наряды из самого Энгоми. Если бы взгляды могли жечь, то Феано и Пенелопа уже вспыхнули бы, как костер. Тяжелое облако зависти висело в шатре. Ведь позволить себе пурпурное платье с декольте не мог никто, кроме них двоих. И такие диадемы. И пояса с тончайшей чеканкой. И туфли козлиной кожи, расшитые золотой нитью. И… И… В общем, обе царицы купались в волнах чужой ненависти, наслаждаясь ими в полной мере. Они целый год мечтали об этом дне.

— Твое здоровье, Тимофей! — Одиссей поднял кубок. — Лов тунца закончен, брат. Делим пополам?

— Как всегда, — мотнул Тимофей густой гривой волос, падающей на могучие плечи. — Ума не приложу, что бы мы без рыбы делали. Твое здоровье, брат!

— Да с голоду передохли бы, — усмехнулся Одиссей, утирая рубиновые капли с окладистой бороды. — Как соседи наши. Я уже устал козопасов с гор резать. Живые скелеты толпами идут.

— И у меня то же самое, — поморщился Тимофей. — Полгода в Картахене сидел. Едва удержал то место. Те, которые в горшках покойников хоронят, тысячами прут.

— У меня тоже шли, — кивнул Одиссей. — Сейчас не идут вроде. То ли подохли все, то ли оставшимся в живых теперь земли хватает.

— По весне, до лова рыбы на север сходим? — внимательно посмотрел на него Тимофей. — Самое время кое-кому кровь пустить, как раз этих дерьмоедов за зиму еще меньше станет. Смотри, год-другой, и земля оживет и начнет опять давать зерно. Тогда бабы новых воинов нарожают, а нам с тобой туго придется. Припомнят сыновья кровь отцов.

— Договорились, — кивнул Одиссей и поднял кубок. — Сходим, перережем овцелюбов этих. Давай за наших детей выпьем. Пусть они родят нам крепких внуков.

— За детей! — ответил Тимофей, стукнувшись со сватом.

Эрато и Кимато расположились рядом с Феано. Их волосы, черно-смоляные, как у матери, были уложены в сложные прически, которые почему-то назывались вавилоном. Семилетние девчонки сидели с каменными лицами, похожие друг на друга, как две сардинки. Они сегодня даже украшения надели одинаковые, хотя прекрасно знали, что за это им непременно влетит. Придется потерпеть, когда еще так повеселиться получится…

— А… а которая их них моя невестка? — Одиссей растерянно смотрел то на одну царевну, то на другую.

— Да-а, наверное… — Тимофей бесцельно водил из стороны в сторону указательным пальцем и беспомощно смотрел на жену. Он и сам малость растерялся.

— Да, демоны с ними, бери любую! — сдался он и расстроенно махнул рукой. — Я их все равно не различаю. А правда, жена, которая из них Кимато?

— Та, у которой сейчас ухо будет оторвано, — ровным голосом сказала Феано, и одна из царевен быстро подняла руку.

— Я! Я Кимато! Не надо опять ухо крутить, мам. Больно же. Лучше по заднице бей.

— А ночью ты тоже будешь сестру подменять? — подмигнул Одиссей второй царевне.

— Нет уж! — та испуганно замотала головой. — Ни за что не буду!

— Как не будешь, Эрато? — взвилась вторая. — Ты же обещала! Сестра называется!

— А зачем тебя подменять? — удивленно посмотрела на дочь Феано. — Это совсем не больно.

— Да врешь ты все! — обвиняюще уставила на нее палец Эрато. — Если не больно, то чего ты тогда так орешь, когда с отцом в спальне запираешься? Он точно тебя там лупит!

Аристократы зафыркали, пряча в бородах улыбки, и спешно налили себе по кубку. А пока Феано, краснея и бледнея, подбирала нужные слова, девчонка добавила.

— А вот когда дядя Главк к тетке Биарме ходит, она не орет! Только покряхтит немного и все. Или это дядя Главк кряхтит. Мы раз десять уже подслушивали, но так и не поняли. Но ничего, мы там дырочку провертели. Дядька к ней частенько заглядывает. Когда он в следующий раз придет, мы посмотрим. Нам с сестрой страсть до чего интересно, кто из них такие звуки издает. Мы в последний раз такие слышали, когда у нашей кухарки запор приключился.

Гомерический смех едва не обрушил скалы, стоявшие по соседству. Суровые воины держались за животы и всхлипывали, утирая слезы, выступившие на глазах. Одиссей запрокинул голову и хохотал, срываясь на неприличный визг. Феано, которая поначалу фыркала, пряча лицо в ладонях, больше не скрывалась и рыдала от смеха, не обращая внимания на поплывшую тушь. Тимофей уже не смеялся. Он не мог. Он только хрипел, колотил кулаком по столу и повторял с глупейшим видом:

— Кряхтит… Главк кряхтит… Я не могу…

И только два человека почему-то не смеялись. Сам Главк, который застыл с куском лепешки в руке, не донеся ее до рта, и сидящая рядом с ним размалеванная баба с обширным бюстом, на глазах наливающаяся густым багрянцем. У Главка были все основания опасаться за свое здоровье. Его жена-иберийка слыла ревнивицей и имела нрав, схожий по приятности с циркулярной пилой. Той самой, что ставят на лесопилках Кипра. Могучий коротышка степенно поднялся, огладил бороду и бочком пошел к выходу, делая вид, что никуда не спешит.

— Чего уставились? Мне до ветру надо, — буркнул он, отчего высокое собрание немедленно взорвалось новым смехом.

— Давай скачки на завтра перенесем? — прорыдал Одиссей, который почти закончил хохотать. — Что-то мне нехорошо стало. Думал, бока порвутся. Наливай, сват! Девки у тебя — огонь. За это надо выпить…

В то же самое время. У подножия гор Загроса.

Прибыли эта поездка даст немного. Это Кулли понял сразу же, как только посчитал расходы на охрану. Благословенные времена, когда четыре царя заключили священный мир, канули в Лету вместе с солнечным светом. На дорогах опять стало непокойно. И даже князья Ассирии, которых разделили торговлей, пошлинами и кровью, вновь подняли голову и начали хищно раздувать горбатые носы. Почему-то в такие моменты все договоры забываются, словно и не было их никогда. А те, кто еще недавно был рад пошлинам, начинает поглядывать на почтенного купца, как на законную добычу.

Кулли увидел все это, когда покинул земли хеттов и пошел через Ниневию и Арбелу. Ассирия еще не оправилась после кражи его верблюдов. Кое-где земли стояли пустые, а на месте мелких городков так и лежали руины. Кулли даже некоторое смущение почувствовал, глядя на последствия своих дел.

— Да-а, — протянул он. — Как неудобно получилось. Из-за какого-то стада верблюдов… А с другой стороны, кто их просил имущество ванакса трогать? Он такого неуважения никому не прощает. Но, опять же, три десятка верблюдов, а в ответ всю страну в пепел… М-да…

Человеческие кости, лежавшие вдоль дороги, были как старые, отполированные добела солнцем, ветром и зубами шакалов, так и совсем свежие. У Кулли на такое глаз наметан. Этих людей убил неурожай. Они пытались уйти туда, где можно добыть еды, но так и не дошли. Проводник из племени гутиев долго не мог понять, что от него хотят. А когда понял, то выяснилось следующее: никаких мидян или матай тут нет. В горах на восток от Арбелы по-прежнему живут касситы и лулубеи, а племена, чье имя отдаленно похоже на матай и парсуа, кочуют намного севернее, и добираться до них по горам примерно месяц. Сунуться через земли свирепых лулубеев, да еще и провести на обратном пути табун лучших коней… это попахивает безумием. Примерно так и сказал проводник, который наотрез отказался соваться в горные долины, где не было никакого порядка. Тамошние князья могли зарезать за цветной платок. Или за косой взгляд… Или вообще просто так, из-за плохого настроения. Спасало только то, что воинов у каждого из них было не слишком много, и в большие походы они собираются долго.

— Получается, ошибся наш государь, — растерянно чесал затылок Кулли. — Да нет, быть того не может. Он никогда не ошибается… Он говорил, что мидяне придут сюда и прогонят касситов и лулубеев. Наверное, он промахнулся лет на сто, и мидяне сюда еще не пришли. Ему простительно. Он великий человек! Что ему такая мелочь.

Кулли погрузился в тяжкие раздумья, потому что плохо понимал, как поступить. Кони у касситов и лулубеев — это не совсем то, что нужно. Они крепкие и выносливые, но под седло не годятся. Они мелкие, их растят специально для колесничного боя. Кавалерия у тех же каситов отменная, потому-то цари, выходцы из их народа, и правят Вавилоном уже полтысячи лет.

— Да-а… Дела… — грустил он. — Но, с другой стороны, кони мне нужны? Нужны! Мидяне лулубеев прогонят? Прогонят! Сам государь так сказал, а значит, ошибки быть не может. Имеет ли значение, когда именно это случится? Да ни малейшего. Касситы, лулубеи и гутии — из разбойников разбойники. Житья от них нет. А раз так…

Кулли повернулся к проводнику и спросил:

— А за двойную оплату к мидянам пойдешь?

— За двойную пойду, — уверенно кивнул проводник. — Доставлю до места в лучшем виде, добрый господин. Не извольте беспокоиться.

— Ну вот! — Кулли удовлетворенно посмотрел на свой караван. — Всего месяц пути, и мы на месте. Раз я сам не смогу привести оттуда коней, то мидяне сами для меня их приведут.

Он повернулся к слуге, стоявшему рядом, и сказал.

— Голубя принеси.

Уже через четверть часа Кулли примотал к лапке письмо. В нем не было ничего особенного. Он просто предупредил царя Энея и собственную жену, что проведет зиму в стране мидян, где бы она ни была. И что за два месяца до праздника Великого Солнца он будет стоять у северной границы Вавилонии с наемным войском. Если по дороге его не убьют, конечно, что весьма и весьма вероятно.

В то же самое время. Страна Феспротия, позже известная как Эпир.

Элим бездумно покачивался в седле, едва не падая на шею собственного коня. За последние месяцы он устал безмерно. С весны не вылезает из походов, отражая атаки племен севера. Надоело, просто сил нет. Он совсем уж было собрался домой, в Олинф, но тут гонец доставил приказ. Брат Эней северян разбил, а ему, Элиму велено всех, кто из ахейских земель вырвется, истребить до последнего человека. Этим он и занимается, поведя своих фессалийцев на север, по следам иллирийских родов.

С ним увязался царь соседней Фтиотиды Неоптолем, который уже вполне отошел от ран. Он, оказывается, не так давно побывал на Сифносе и получил предсказание от самого великого жреца Гелена(1), что обретет царство на западе. В родной Фтиотиде у него и впрямь, дела не шли. Он вконец разругался с местной знатью. Тамошние аристократы династию царей-пришельцев не слишком жаловали, и у них для этого имелись весомые основания.

Старик Пелей, отец Ахиллеса и дед Неоптолема, по праву считался человеком не очень хорошим. Будучи родом с острова Эгина, он из зависти убил младшего брата и сбежал во Фтию. Там его приютил царь Евритион, но и его Пелей совершенно случайно убил, прихватив в качестве награды за содеянное все его царство. Пока был жив свирепый боец Ахиллес, знать и пикнуть не могла, но теперь… В общем, Неоптолем заглядывался на запад, где после похода ненасытной иллирийской орды оказать сопротивление было особенно некому. Да и Элим, с которым они сблизились за время похода, прозрачно намекнул, что Фтиотида находится слишком близко к его Фессалии. Так что ничего личного, дружище, прости, но… Неоптолем прозрачный намек понял и повел верных людей на северо-запад, благо и Элим пошел туда же с немалым отрядом конницы. Неоптолем, так сказать, решил объединить усилия.

— Царевич! — пропыленный всадник из передового разъезда осадил коня рядом с ними. — Сильный род в часе отсюда.

— Скот есть? — деловито спросил Элим, который уже отогнал в Фессалию несметное количество коз, баранов и быков.

— Мало совсем, — покачал головой воин. — Упряжки волов, да коров немного. На ночь остановились. Воинов сотни три, но среди них раненых хватает.

— Убьем? — деловито поинтересовался Неоптолем.

— Само собой, — кивнул Элим. — За этим и пришли. А скажи мне, царь. Я слышал, ты должен был на Гермионе, дочери Менелаевой жениться? Почему не стал?

— Там сложно все, — поморщился Неоптолем. — Она сначала Оресту была обещана, потом в Трое Менелай мне захотел ее отдать. А после той войны я сам отказался. Дурная кровь в их роду, проклят он богами. Все мужи — братоубийцы и предатели, а бабы — изменницы своим супругам. Не хочу детей от такой. Позора себе не хочу. Я это при людях сказал, а Орест на меня взъелся за это. Он свой род превыше других ставит. Люди так говорили…

Иллирийцы, которых они догнали, уже поняли, что боя не избежать. Северяне поставили телеги дугой, прижавшись к лесистому склону высоченного холма, спрятали в кустах жен и детей, а сами приготовились к битве. Изможденные, грязные мужики с фанатично горящими глазами были уже не те, что шли на юг за новой жизнью. От сильного рода осталась едва ли четвертая часть, да и то лишь потому, что хороший проводник провел их в обход, через кручи Парнаса. Он вел их по таким местам, которые не каждый дельфийский пастух знает. Только так и спаслись, пока остальных резали на торных тропах, открыто глумясь над побежденными. Локры, фиванцы и афиняне гнали их как оленей, с гиканьем и смехом. И убивали, убивали, убивали… В плен не брали никого. Ни к чему рабы тем, кому жрать нечего. Только немного самых красивых девок, которым не хватило мужества броситься со скалы, пошли наложницами к врагу. Они просто хотели жить. Нельзя их за это упрекать.

Иллирийцы из племени яподов оценивали свои силы трезво. Всадников-фессалийцев полтысячи, а с ними ахейцы на колесницах. Нет у них в чистом поле ни малейшего шанса. В землю втопчут конскими копытами. Впрочем, и простая телега — невеликая защита. Она не спасет от острого жала, ищущего чужую плоть.

Всадники Элима лениво закружили перед караваном, пуская стрелу за стрелой. Острые жала летят в самую гущу людей, не щадя никого. Иллирийцы бьют в ответ, лишь изредка раня коней и всадников. Те умело держатся на расстоянии, подъезжая поближе к самому выстрелу. Простеганные куртки, плотно набитые льном, не взять простым луком охотника.

— Ты смотри! — ткнул пальцем Неоптолем. — Какой у тех двоих доспех богатый. У одного странный какой-то, а у второго — точно микенская работа. Наверное, снял с кого-то, сволочь. Такой панцирь быков восемь стоит, а то и все девять. Иному царю не стыдно надеть. Да и шлем… Убей меня гром! Да я же знаю этот шлем!

Неоптолем вдруг перестал стрелять, опустил лук и замолчал. На его широкой физиономии постепенно появлялось выражение неописуемого удивления. Он порывался что-то сказать, но не мог.

— Там… Там… — только и выговорил он.

— Да чего там? — не выдержал Элим.

— Это же Орест! — выдохнул Неоптолем. — Провалиться мне на этом самом месте, если не Орест. Бородой только зарос до глаз. Но это точно он. На отца очень похож. Я царя Агамемнона именно таким и помню.

— Мину серебра даю! — заорал Элим, тыча плетью в микенского царевича. — Мину серебра, кто мне живым вон того приведет! В богатом доспехе! И не вздумайте его убить! Шкуру спущу! Петлей ловите!

Фессалийцы заорали восторженно, но воин в богатом доспехе ждать не стал. Он тоже услышал приказ. Он развернулся и побежал в сторону заросшего соснами склона. Побежал, не обращая никакого внимания на крики проклинавшей его жены и на плач собственных детей. Он все решил для себя. Эти люди уже мертвецы, а ему умирать еще рано. У царевича Ореста остались незавершенные дела.

1 Согласно мифам, сын Ахиллеса Неоптолем по кличке Пирр, «Рыжий», получил предсказание Гелена, сына Приама, и ушел из Фтиотиды в Эпир. (Эпир — область Балкан, современная северо-западная Греция и южная Албания.) Он был женат на дочери царя Дориды Клеодая, внука Геракла. (Клеодай действовал в первых книгах этого цикла). Сын Неоптолема и Ланассы, получивший имя Пирр, стал родоначальником царского рода Пирридов, самыми известными представителями которого стала Олимпиада, мать Александра Македонского, и знаменитый враг римлян Пирр Эпирский. Таким образом, Александр происходил по матери от Ахиллеса, который, в свою очередь по отцу приходился правнуком Зевсу. Македонский царский род Агидов по мужской линии тоже происходил от Геракла, который опять-таки был сыном Зевса. Такая родословная наделяла царскую власть божественным статусом.