Гордиев узел сексологии (Полемические заметки об однополом влечении)

“Фрустрированные экспектации” или обманутые ожидания

Бесспорно: гомосексуалы имеют право на счастье. Вот только насколько оно достижимо? Алексей Зосимов и анонимный корреспондент (А. К.), получивший от судьбы “усатый подарок”, полагают, что если б не гомофобия общества, то у геев не было никаких бы проблем бы:

«“Гомосексуализм — это несчастье, говорят некоторые, в том числе, подчас, и сами геи… Гомосексуал — человек обделённый, нормальное счастье с женщиной ему недоступно, он обречён всю жизнь искать чего–то и не находить этого…” Это полная чепуха, хотя подобная точка зрения и встречается в ряде популярных книг по сексологии. Счастье никому не падает с неба в протянутые руки, его приходится долго искать или, вернее, упорно строить — тут голубые и натуралы совершенно в равном положении. И если среди гетеросексуалов, чьё стремление к любви, пониманию, семейному счастью, в общем и целом, одобряется и приветствуется обществом, сплошь да рядом мы видим разочарованных и неприкаянных одиночек, либо живущие во вражде и разладе пары, — удивительно ли, что нелегко даётся счастье геям, ведь на их пути к счастью стоит враждебное непонимание общественного мнения? Тем замечательнее, что многие геи его, тем не менее, добиваются. Прессу всего мира обошла в свое время фотография первой голубой пары, чей брак был зарегистрирован в Дании: ведь к этому дню двое мужчин были вместе уже полвека!» (Зосимов А., 1995).

Не станем, разумеется, заступаться за разнополых супругов, живущих друг с другом как кошка с собакой. Но и счастливчиков, подобных почтенной “голубой” семье датчан, слишком мало. Беда не столько в гомофобии мира, окружающего геев, сколько в психологических противоречиях, присущих им самим. Сравним два типа полового поискового поведения в стихах двух поэтов, гомо– и гетеросексуала:

О, эти встречи мимолётные

На гулких улицах столиц!

О, эти взоры безотчётные,

Беседа беглая ресниц!

На зыби яростной мгновенного

Мы двое — у одной черты;

Безмолвный крик желанья пленного:

«Ты кто, скажи?» Ответ: «Кто ты?»

И взором прошлое рассказано,

И брошен зов ей: «Будь моей!»

И вот она обетом связана…

Но миг прошёл, и мы не с ней…

Валерий Брюсов

Я их больше не нашёл — слишком поздно спохватился! —

эти очи, бледное лицо

в сумерках ночного перекрёстка…

Я их больше не нашёл, так нелепо отказавшись

от непредсказуемого счастья.

Мне они не раз ещё пригрезятся,

эти очи, бледное лицо,

эти губы — я их больше не нашёл.

Константинос Кавафис

Бросается в глаза страстность и напряжённость гомосексуального поиска в стихах Кавафиса. Но сценарий ожидаемого сексуального контакта очень размыт. Чего, собственно, ждёт поэт, что он ищет? Совпадут ли интересы и желания двух случайно встретившихся людей? Возможна ли их близость и принесёт ли она им счастье?

Казалось бы, Брюсову проще: при всех возможных вариантах взаимные ожидания женщины и мужчины чётко очерчены и редко оказываются несовместимыми. Когда такое несовпадение случается, говорят о “фрустрированных экспектациях”, то есть об ожиданиях (экспектациях), которые не были удовлетворены в ходе половых взаимоотношений.

Строго говоря, при любом неудачном половом акте экспектации оказываются фрустрированными, по крайней мере, для одного из его участников. Однако Георгий Васильченко (Общая сексопатология, 1977) предложил этот термин для обозначения лишь таких ситуаций, когда один из партнёров ведёт себя иначе, чем ожидает от него другой. К примеру, даму, вступившую во второй брак, обескураживало поведение её нового супруга, поскольку с первым мужем она привыкла к иному сценарию половой близости. Фрустрированные экспектации, сопровождаясь чувством разочарования и дискомфорта, приводят к развитию невроза у партнёров. При этом возможны невротические срывы половой функции: слабость или отсутствие эрекции у мужчин и аноргазмия у женщин (как это и случилось с упомянутой дамой и её вторым мужем). С помощью врача партнёрам удаётся расширить рамки жёсткого стереотипа и выработать сценарий, устраивающий обоих и устраняющий сексуальные расстройства.

Разумеется, несовпадение взаимных экспектаций возможно и у гомосексуалов. Допустим, двое мужчин, каждый из которых предпочитает исключительно активную роль в сексе, пытаются склонить друг друга к близости. Убедившись в тщетности уговоров, они могут разойтись ни с чем. Такой исход, однако, свидетельствовал бы о слабой взаимной заинтересованности несостоявшихся любовников. Если же их влечёт друг к другу по–настоящему, они найдут компромиссные способы близости, позволяющие каждому из них счесть собственную роль в сексе активной.

Размытость сценария полового контакта могла бы оказаться для Кавафиса даже выигрышной. Это тем более понятно, так как, по мнению Уильямса Мастерса и его соавторов (1998): “Сексуальная техника гомосексуалов не отличается от используемой гетеросексуалами, но геи более охотно экспериментируют в этой области. Большая консервативность гетеросексуалов объясняется тем, что многие люди считают любые вариации в сексуальной активности аномальными; что же касается гомосексуалов, то поскольку ни один применяемый ими способ сексуальной стимуляции не может быть одобрен обществом, их сексуальное поведение менее ограничено”. Теоретически, таким образом, несовпадение взаимных экспектаций геев могло бы быть сведено к минимуму.

На деле, однако, всё обстоит намного сложнее.

Характерен рассказ писателя Евгения Харитонова. Молодой человек давно и безнадёжно любит известного актёра. И вот, наконец, судьба, обещая им счастье, свела их вместе. Чтобы передать тончайшие нюансы переживаний обоих, автор прибег к особой лексике, орфографии и синтаксису. В цитате из рассказа всё это сохранено, заменено лишь одно слово, поскольку ненормативная лексика не уместна в книге, предлагаемой массовому читателю:

“Наконец кумиру самому надоело вести себя то так, то так. Он сам разделся и лёг вместе, молодой человек выдернул свет над кроватью, чтобы кумир не нашёл в нём при свете изъянов. Кумир сам его обнял и прижал к себе. Молодой человек ему рубашечку расстегнул, все пуговицы донизу, а кумир помог расстегнуть себе рукава. Молодой человек прижался к нему как мог задрожал на груди, кумир сказал какой нервный, сердце у тебя бьётся как воробей. Молодой человек сам снял с него шерстяные плавки и расцеловал его всего, кумир сказал ну ладно спать спать спать и отделил от себя рукой. А молодой человек так долго невозможно кумира любил, что у него самого даже член на него не шевельнулся как на девушку, и чем он сильнее на это обращал внимание, тем больше член был как мёртвый. А это было бы в самую точку крепко и просто с кумиром, как солдат с девкой, в предстательную железу, хотя тот и хорохорился при свете наоборот, и наоборот молодому человеку следовало вести себя, как тому хотелось. Под утро он как можно раньше оделся умылся просмотрел альбом с фотографиями и пожеланиями, спустился в магазин купил кумиру молока поцеловал на прощание и пшёл вон”.

Итак, оба ведут себя “наоборот”. Дело не в том, что сошлись два пассивных гея, каждый из которых ожидал активной роли от другого. Оба справились бы с ней, нужно было лишь захотеть этого по–настоящему. Но их желания парализованы невротическими предубеждениями и страхами. Оба отягощены интернализованной гомофобией и потому их свидание обречено на неудачу.

Подростковая гомофобия

Не вызывает сомнения, что первопричиной возникновения интернализованной гомофобии является система гетеросексизма. Презрительное отношение к представителям сексуальных меньшинств впитывается с детства, причём в формировании гомофобии важную роль играют взаимоотношения в подростковой среде и в молодёжных группах.

Как уже говорилось, транзиторная гомосексуальность подростков — обычное явление в жизни общества. Игорь Кон совершенно прав, говоря: “Для 10-12-летних подростков почти повсеместно характерно половое разделение (сегрегация) игровой активности мальчиков и девочек. Большая фактическая доступность сверстника своего, нежели противоположного пола дополняется сходством интересов и значительно менее строгими табу на телесные контакты. Поэтому гомосексуальные игры встречаются у них чаще, чем гетеросексуальные”. Прав он и называя поведение подростков преимущественно “коллективно–групповым”, причём имеющим важное социальное значение.

Для сексолога в первую очередь важен тот факт, что в подростковых группах царит жёсткая гомофобия. От того, что становление мужской идентификации тесно спаянно в них с утрированно мужским поведением и гомофобией, жертвам дискриминации и насилия не легче.

Чтобы понять суть дела, полезен анализ обрядов инициации, сопровождающих переход мальчика в ранг взрослого члена примитивного племени. Часто они явно гомофобны: “У племени кимам сначала новичков коллективно анально “оплодотворяют” старшие подростки или молодые мужчины, под руководством старшего наставника. Затем семя заслуженных взрослых воинов, собранное при ритуализированном коллективном прерванном акте с женщинами, втирается в сделанные на коже новичка надрезы. После этой процедуры мальчика подбрасывают вверх. Если он, как кошка, приземляется на ноги — всё в порядке, он достаточно силён. Если же он падает на колени или на спину, втирание приходится повторять.<..> В течение жизни каждый мужчина последовательно выполняет функции донора и реципиента (спермы — М. Б.), не утрачивая своей маскулинности”.

Неискушённому читателю может показаться, что у кимам существует некий гомосексуальный рай. На деле же, речь идёт о тяжких и унизительных испытаниях. Чем, собственно, обряд инициации мальчиков в папуасском племени отличается от изнасилования подростков в гомофобных группах или от истязаний, которым в местах лишения свободы подвергался несчастный О., доведенный, до самоубийства? Отнюдь не степенью физических страданий насилуемых. В этих ситуациях различны цели насилия и оценка происходящего.

В ходе ритуала подросток должен в полной мере прочувствовать болезненность и унизительность пассивной гомосексуальности, не совместимой со статусом мужчины, чтобы отречься и от неё, и от женского начала в целом.

Обряды инициации всегда сопряжены с тяжёлыми испытаниями и мучениями. Этнолог Виктор Тэрнер (Тэрнер В., 1983) описывает инициацию девочек и мальчиков у африканского народа ндембу. Обряд происходит в тайных хижинах, сооружаемых в лесу отдельно для подростков каждого пола. Мальчикам делают обрезание крайней плоти. Закутанные в одеяла девочки должны в течение двенадцати часов молча и абсолютно неподвижно лежать в “месте страдания”. И мальчикам и девочкам надо соблюдать обет полного молчания. Мальчиков избивают, оставляют голыми в холодном месте; им не дают ни глотка воды в течение всего обряда, кормят тошнотворной пищей, и, наконец, не оказывают никакой помощи после обрезания. Они хорошо знают, что обряд может закончиться смертью.

Вот ещё один пример: “Все мальчики африканского племени нуэров проходят инициацию, осуществляющуюся с помощью крайне жестокой операции. Маленьким ножом им делают надрезы (до кости) на лбу — от уха и до уха. Рубцы остаются на всю жизнь и говорят, что следы надрезов заметны даже на черепах умерших”. (Э. Эванс–Причард, 1985).

Тэрнер находит сходство между мучениями, выпадающими на долю подростков в обряде инициации, и унижениями через которые проходят в армии новобранцы. Конечно, в обеих ситуациях есть общее: переход в новый статус. Но “ армейская дедовщина” — глумление над достоинством человека. При инициации же речь идёт о другом: ценой мук, традиционных для этого ритуала, обретается право перехода из “внеполового” детского статуса к социальному статусу мужчины или женщины. Кратковременный, но мощный нажим на подростка заставляет его понять, что возврат к прежней жизни невозможен. Чтобы не стать изгоем, ему должен мобилизовать все свои физические и психические ресурсы. Мальчики и для девочки сдают суровый экзамен. Они обязаны доказать, что вполне усвоили гендерные аспекты культуры племени и способны исполнять роли, предписываемые им их полом. Тем большим уважением вознаграждаются новые мужчины и женщины, вернувшиеся из леса в деревню с победой.

Обряды инициации жестоки, но они выполняют важную функцию — хранят традиции и, следовательно, единство общины. Такова суть и гомосексуальных обрядов: они унизительны и мучительны, но такой ценой достигается социальный статус членов племени.

В подростковых группах авторитарного типа отношение к жертвам насилия куда более несправедливо и жестоко, чем в первобытных племенах. Насильственные акты ставят пассивного партнёра в положение парии; он беспрекословно должен быть готов к сексуальному “использованию” в группе в любой момент. Именно такие пассивные “шестёрки–педовки” насиловались убийцей Л. в его публичных демонстрациях “тройной горячки”. Важно отметить, что активные партнёры не считают себя геями. Способность вступать в половые контакты не только с женщинами, но и с мужчинами, по их мнению — свидетельство мужественности. Отсюда своеобразный парадокс: подростки, сами практикующие однополую активность, на каждом шагу прибегают к ругательствам: “пидор”, “гомик”, “вафлёр”. На лицо явное сходство гомофобных порядков в асоциальных подростковых группах и в уголовном мире.

Не следует забывать и о том, что в подростковых сообществах презираются и третируются не только пассивные половые партнёры, но и так называемые “общие девочки”; их именуют “биксами”, “тёлками”, “сосками”, “подстилками” и т. д.

Жестокое отношение к “общим” партнёрам обоего пола — беда обоюдоострая: такой секс калечит психику жертв насилия; он же искажает процесс психосексуального развития и лишает способности любить самих насильников.

Психогенность группового секса

Для Антона, высокого подростка с копной светлых волос и большими голубыми глазами, групповой секс обернулось бедой. В возрасте 15 лет друг свёл его с группой старшеклассников. Ребята собирались в подвальном помещении, пили купленное в складчину пиво, слушали музыку, сами играли на гитаре, тренировались, поднимая тяжести. Подростку его новые друзья очень понравились. Ему льстило отношение к нему как к равному со стороны более взрослых “накачанных” парней. Сам он не был атлетом, зато обладал музыкальным вкусом и отлично разбирался в творчестве вокальных групп.

Второй встречи с членами компании подросток ожидал с нетерпением. Поначалу она ничем не отличалась от первой. Потягивая пиво и рассказывая о своих похождениях с девочками, один из парней вдруг спросил:

— Ты, Антон, кого–нибудь уже трахал?

— Нет пока.

— А тебя трахали?

— Вы что, ребята?!

Далее последовал кошмар, вспоминая о котором Антон бледнеет до сих пор: боль, бесполезные крики о помощи, чувство безнадёжности, беспомощности. Его изнасиловали пять или шесть парней. Был ли среди них его “друг” или он только помогал держать Антона, подросток не знает. На прощание ему сказали, что волноваться не следует, мол, ничего особенного не случилось, а, главное, никто об этом никогда не узнает. Вопреки обещанию, данному парнями, “друг” на следующий же день взахлёб рассказывал всем общим знакомым о том, что Антона “хором опустили” в подвале.

Повинуясь первому порыву, подросток забрал припрятанные матерью деньги и уехал в незнакомый город. Там он в каком–то трансе слонялся по улицам, пока его не задержал милиционер. В конце концов, подростка отправили домой. Объяснить матери, что с ним происходит, Антон так никогда и не сумел. Его госпитализировали в психоневрологическое отделение, где за несколько месяцев вывели из депрессии. В школу он больше не вернулся.

При всех возрастных и функциональных различиях, присущих подростковым группам, в состав которых входили убийца Л. и Антон, они сходны в главном:

Во–первых, очевидна их притягательность для подростков. Каждый при этом искал в группе своё: Антон — чувство общности и стремление обрести мужественность; Л. добивался лидерства и признания своих выдающихся половых способностей. Однако есть и нечто общее, что во всех уголках земного шара приводит подростков в группы сверстников.

Психолог Мишель Кле в своей книге “Психология подростка” (1991) пишет: “Возможно, не очень корректно сравнивать подростковые группы, возникшие в различном этническом или географическом контексте, но сам факт их существования отмечается повсеместно: в западных странах, в Африке и в странах Востока”. <…> В труде “Подростковое общество” Дж. Коулмен (Coleman J. S., 1961) доказывает существование чисто подростковой субкультуры, порождающей специфические нормы поведения и свои ценности, независимые от культуры взрослых. Подростковая культура существует благодаря огромной привлекательности для подростков свойственных ей норм, нередко входящих в противоречие с теми ценностями, которые движут миром взрослых — родителей и учителей. Коулмен утверждает, что американский подросток приобретает растущий опыт маргинального существования в группе сверстников, владеющей системой санкций и поощрений и определяющий набор референтных ценностей”.

Важная роль подростковых групп заключается в том, что в них осуществляется эмансипация подростков от влияния родителей. Психолог Бианка Заззо исследовала ответы французских подростков на вопрос: “Что Вы лично предпочитаете: жизнь в семье или вне её, в компании с другими подростками?” (Zazzo B., 1966). Оказалось, что большинство опрошенных предпочитали группы ровесников семьям. Это понятно в свете частых конфликтов подростков с родителями, испытываемых ими чувств отверженности в семье и непонимания со стороны взрослых (по данным Заззо подобные жалобы предъявляли 70% опрошенных, причём у 5–10% дело доходило до скандалов и ухода из дому). Но и даже при самой благоприятной атмосфере в семье, подростки неудержимо тянутся к группам сверстников, поскольку испытывают потребность в смене референтного общения.

С другой стороны, агрессивность и полигамия, царящие в подростковых сообществах, часто обрекают молодых людей на невротические расстройства. Половые взаимоотношения в группе вместо чувства удовольствия сопровождаются тревогой или страхом; центры удовольствия начинают подкреплять примитивные формы сексуальности с элементами садизма, в ущерб другим, социально и биологически более сложным. Именно в подростковой группе Л. изобрёл свой “коронный номер” “тройной горячки”, заставляя партнёрш брать в рот половой член, только что побывавший в прямой кишке парня или “общей девочки”.

Система отношений в таких группах особенно опасна для гомосексуальных подростков. Коулмен (Цит. по М. Кле, 1991) считает, что “социальное давление группы сверстников требует выбрать ясную половую роль во всём наборе свойственных ей поведенческих характеристик. Выйдя за границы такой роли, подросток рискует быть отвергнутым сверстниками и потерять возможность гетеросексуальных контактов; <…> под угрозой оказывается и его статус в группе, ибо успех в подростковом сообществе сильно зависит от соответствия подростка критериям половых ролей”.

Общеизвестна криминогенность многих подростковых групп. “Давно установлено, что интенсивность общения в группе сверстников увеличивает вероятность совершения асоциальных поступков, и это практически заслонило позитивные аспекты группового влияния на динамику социализации и усвоения социальных навыков” (Кле М., 1991).

По сравнению с благополучным Западом, степень асоциальности наших подростковых групп несравнимо выше. Группы, лидером которых становился Л., приобретали преступный характер на глазах у беспомощных взрослых. Чего стоит попытка изнасилования санитарки, организованная подростком, госпитализированным в детское психиатрическое отделение с целью “нормализации его поведения”! Группы с постоянным составом отрабатывают специальные криминальные приёмы полового принуждения. Поведение подростков, изнасиловавших Антона, лишь на первый взгляд кажется чисто ситуационным и импульсивным. На самом же деле, есть все основания считать, что речь идёт о чётко отработанной тактике: младший член группы приводит одного за другим своих сверстников, которых вначале очаровывают “дружеским” обращением, а потом всей группой насилуют.

Гомосексуалы инстинктивно чувствуют опасность подобных групп. Они либо держатся от них подальше, либо тщательно скрывают свою сексуальную ориентацию. Но поскольку гомосексуальный подросток нуждается в обществе сверстников и стремится войти в состав молодёжной группы, он должен научиться определять её характер, выбирая наименее опасную. В этом может помочь книга психиатра Андрея Личко (1983). Автор пишет: “Существует два типа подростковых групп. Одни отличаются однополым составом, наличием постоянного лидера, довольно жёстко фиксированной ролью каждого члена, его твёрдым местом на иерархической лестнице внутригрупповых взаимоотношений (подчиняемость одним, помыкание другими). В этих группах есть такие роли, как “адъютант лидера” — обычно физически сильный подросток с невысоким интеллектом, кулаками которого лидер держит группу в повиновении, есть “антилидер”, стремящийся занять место лидера, есть “шестёрка”, которым все помыкают. Состав групп довольно стабилен, приём новых членов нередко сопряжён с особыми “испытаниями” или ритуалами. Обнаруживается склонность к внутригрупповому символизму — условные знаки, свой “язык”, свои клички, свои обряды, — например, обряд “братания кровью”. Другой тип подростковых групп отличается нечётким распределением ролей, отсутствием постоянного лидера — его функцию несут разные члены группы в зависимости от того, чем в данный момент группа занята. Состав группы обычно разнополый и нестабильный — одни уходят, другие приходят. Жизнь такой группы минимально регламентирована, нет каких–либо чётких требований, удовлетворение которым необходимо для вступления в неё”.

Роковая ошибка гомосексуальных подростков, подобных Антону, состоит в том, что они пытаются избавиться от собственной феминности и однополых пристрастий, подражая членам авторитарных групп. Из этого, как правило, ничего хорошего не получается. Группы второго типа более приемлемы, причём наличие в их составе девочек — благой знак, свидетельство меньшего накала гомофобных настроений. И всё же, подростковый мир закономерно гомофобен и вносит сумятицу в души гомосексуальных подростков в ещё большей мере, чем гомофобные предрассудки взрослых. Подростковые группы способствуют возникновению, как гомосексуальной тревоги, так и гомофобии. Всё это способно блокировать способность любить. Кон прав, сетуя: “Интернализованная гомофобия, усвоенное отрицательное отношение к собственной сексуальности — самая массовая и самая мучительная психологическая проблема гомосексуалов”.

Интернализованная гомофобия — причина невротического развития

Повторим: страх оказаться “немужественным” или “гомосеком” уходит своими корнями в подростковый возраст, когда считается, что уподобление “бабам” и “гомикам” несовместимо с мужским характером.

“Ядерные” гомосексуалы в своём большинстве очень рано замечают, что их мироощущение иное, чем у их сверстников. Чувство “инаковости” приводит их к невротической двойственности (амбивалентности). Они острее, чем кто–либо, впитывают, начиная с ранних лет, гомофобные предубеждения гетеросексуального большинства. Суть интернализованной гомофобии в том, что люди, отдающие себе отчёт в нестандартности своего полового влечения и, в частности, сознающие своё стремление к пассивной роли, невольно усваивают от окружающих враждебное и презрительное отношение и к тому, и к другому. Свобода реализации их сексуальных предпочтений обратно пропорциональна остроте невротических противоречий. Сексуальные желания и предпочтения часто остаются неосознанными самим невротиком, непонятыми его партнёром, нереализованными ими обоими. При этом каждый из них, вопреки ожиданиям другого, навязывает свой сексуальный сценарий, соответствующий его собственному давно сложившемуся невротическому стереотипу. В подобных случаях говорят о фрустрированных экспектациях обоих партнёров.

Молодой человек из рассказа Харитонова совершенно прав, считая, что его кумир был настроен на пассивную роль. В то же время, “он хорохорился при свете”, осуждая своё желание отдаться. Такое двойственное чувство испытывают многие гомосексуалы. Борясь с ним, геи публикуют в Интернете яркие обращения:

“Анальный секс в пассивной роли никак не дискредитирует тебя как мужчину. Мнение о том, что "принимающий" партнёр уподобляется женщине и занимает низшую ступень в гей–иерархии, совершенно безосновательно. Поверь, нужно куда большее мужество для того, чтобы всецело довериться любимому человеку, чем подчинить партнёра себе. Пойми, что термины "активный" и "пассивный" не выдерживают никакой критики. Не бойся, что если ты отдашься любимому человеку, за тобой закрепится роль пассивного партнёра”.

Нет уверенности, что подобные воззвания достигают цели. Дело, разумеется, не сводится лишь к способам осуществления полового акта или к выбору поз каждым из его участников. Вопреки интернетовским увещеваниям, партнёры из рассказа Харитонова ведут себя как безнадёжные невротики. “Кумир” нарочито устраняется от каких–либо действий, словно забывая о множестве приёмов, способных привести к сексуальной разрядке обоих. Он усвоил гомофобную мифологию. “Сексуальная жизнь гомосексуальных пар мифологизирована. Мифы порождает большинство, а большинство в обществе имеет гетеросексуальную ориентацию. Одним из таких мифов является деление гомосексуалов на “активных” и “пассивных”. С точки зрения гештальт–подхода это пример проекции гетеросексуальной части общества с его жёсткими представлениями об активности мужчины и пассивности женщин в процессе половых отношений” (Ткаченко А. В., 2002). Из всех видов поведения, “кумир” выбирает наименее целесообразное.

Ошибочна и тактика его партнёра. Неосознанно молодой человек запрограммирован на провал, чтобы сказать себе печальное и уничижительное “пшёл вон”! Такой уж он мазохист. Ключ к его пониманию можно найти в словах Харитонова о себе самом: “Меня нельзя любить. В крайнем случае, во мне могут любить душу или что там такое”.

Каждый из незадачливых любовников отвергает собственное Я и стыдится продемонстрировать его другому; каждый безнадёжно презирает себя, даже не осознавая этого. Как подростки порой панически избегают сказать нечто, что может кому–то показаться глупостью; как стыдятся они своих прыщиков на лбу или иной, вполне нейтральной на сторонний взгляд мелочи, так эти взрослые люди невротически “зажаты”, боятся познать себя сами и не дают разглядеть себя другому. Они и стремятся к близости, и избегают её. Невротическое развитие обрекает обоих на одиночество, и если в другой ситуации и с другими партнёрами близость окажется удачной, от этого, по большому счёту, ничего не изменится…

Между тем, оба (по крайней мере, их прототипы, известные широкому кругу театралов и читателей) талантливы, порядочны и умны; оба заслужили счастье не только в творческой судьбе, но и в повседневной жизни. Умелой коррекцией невроза можно исправить очень многое, но покойный Харитонов к врачам относился со страхом и недоверием.

Многовариантность гомосексуального сценария вполне способна помочь избежать фрустрированных экспектаций, но она не может нейтрализовать невротические комплексы, порождённые интернализованной гомофобией. Даже если любовники способны как нельзя лучше реализовать свои желания, это вовсе не гарантирует их от неосознанного осуждения гомосексуальной природы друг друга, обрекающего обоих на взаимное отчуждение. Отсюда трагизм стихов Кавафиса. Поэт рассказал, вроде бы, о случайном промахе, но в стихах таится горькая догадка, что так будет всегда и что в счастье ему отказано.

Похожая история случилась с 20-летним Глебом. Однажды он направился к месту, известному геям, чтобы найти себе партнёра. Поблизости он заметил юношу с великолепной спортивной фигурой, гордо посаженной головой и одухотворённым лицом. “Откуда это чудо на здешней помойке?! — поразился Глеб. — Такое случается раз в сто лет!” Красавец шагнул ему навстречу, всем своим видом показывая, что хочет завязать знакомство. Но Глеб деревянной походкой направился прочь, глядя мимо юноши, проводившего его удивленным взглядом. Сбежав, подобно Кавафису, он потом горько жалел об упущенной возможности. Между тем, его странный поступок имел вполне объяснимую причину.

Глеб — студент престижного колледжа. Он учится настолько успешно, что побывал по обмену в США. Его родители — граждане соседней страны, бывшей когда–то частью СССР. В подростковом возрасте Глеба волновал противоположный пол; по крайней мере, так ему казалось. В шестом классе он влюбился в учительницу (кстати сказать, замужнюю); годом позже — в одноклассницу, так и не признавшись ей в своих чувствах.

В том же возрасте он уговорил своего любимого друга поонанировать вместе. Тот согласился, но в дальнейшем участвовать в подобных занятиях наотрез отказался, горько обидев Глеба. Когда же друг и вовсе охладел к подростку, у него возникла затяжная депрессивная реакция, не потребовавшая, впрочем, лечения у психотерапевта и приёма антидепрессантов. В то время подросток даже не подозревал, что его влечение к однокласснику — нечто более глубокое, чем просто дружеские чувства.

В 18-летнем возрасте, живя вдали от родителей, Глеб пригласил к себе знакомую девушку. Неожиданно эрекция оказалась настолько слабой, что близость едва удалась. На следующем свидании не было и этого, причём партнёрша сообщила, что и накануне акт был не влагалищным, а вестибулярным с фрикциями члена между половыми губами. Впавший в депрессию юноша, судорожно гадал, какая беда на него свалилась: “импотенция или гомосексуализм”?

Прежде его пару раз безуспешно пытались склонить к близости геи. Теперь он сам пошёл в гей–клуб, чтобы провести эксперимент с однополым партнёром. Акт успешно удался и был повторён трижды за ночь. Глеба, однако, многое не устраивало: во–первых, эрекция и оргазм показались ему гораздо слабее, чем при мастурбации; во–вторых, он вынужден был признать себя геем, вовсе того не желая. С тех пор он онанирует, прибегая к помощи гомосексуальной порнографии, для чего обзавёлся порнокассетами и компьютерными записями. Изредка молодой человек вступает в близость с кем–нибудь из сверстников, реже (“с голодухи”, по его выражению) — с мужчинами постарше. Гомосексуальная ориентация угнетает Глеба даже по мелочам: был бы “нормальным” — снимал бы квартиру на троих, соответственно своим небогатым материальным возможностям. А так приходиться прятать порнографию и придумывать предлоги, чтобы уклоняться от связей с женщинами. Дальнейшие перспективы и вовсе видятся ему в мрачных тонах: ни жениться, ни детьми не обзавестись; возможны осложнения и в плане профессиональной карьеры.

Глеб решился посетить врача, но то, как он сделал это, с головой выдаёт его невротические переживания. Всем своим видом молодой человек демонстрировал случайность своего прихода; он забежал как бы мимоходом, просто посоветоваться, не следует ли ему обратиться за консультацией к психологу? Ведь он вовсе не болен, хотя и недоволен типом своей сексуальности. Не считая себя больным, Глеб, тем не менее, преследовал чёткую цель: “лечение” гомосексуальности. В том, что он принадлежит к сексуальному меньшинству, молодой человек не сомневался; вместе с тем, он хотел бы стать “таким, как все”.

Понятна история с упущенным партнёром. Глеб всякий раз подыскивает партнёра поплоше, чтобы убедить себя в том, что он не такой гей, как другие представители сексуального меньшинства, что он далёк от настоящей страсти, какую демонстрируют в гей–фильмах. Тот факт, что эта чужая страсть возбуждает его самого, и то, что, онанируя, он не просто отождествляет себя с участниками однополого акта, но и представляет своим партнёром упущенного красавца, вытеснен им из сознания напрочь.

Глеб привлекает к себе благосклонное внимание и женщин, и геев. Он следит за своей внешностью, элегантно одевается; несмотря на дефицит времени, регулярно тренируется в спортзале. Появляясь на “плешке”, он всем своим видом намекает на существование невидимой грани между ним и остальными геями. Со стороны это выглядит немного комично. Остроязычные геи — “хабалки” острят по поводу подобных амбивалентных гомосексуалов: “Я не такая, я жду трамвая!”

Подчёркнутое презрение к гомосексуалам в сочетании с демонстрацией собственного превосходства над ними, позволяет думать о психологической защите по типу проекции. Проецируя свои чувства на геев, молодой человек выдаёт презрение к собственной гомосексуальности.

Всё сказанное свидетельствует о том, что вопреки отрицанию Глебом факта его заболевания (ещё один приём психологической защиты!), он всё–таки болен и нуждается в лечении. Речь идёт о невротическом развитии в рамках эго–дистонической формы гомосексуальности.

Таковы парадоксы гомосексуального влечения, порождённые интернализованной гомофобией. Невротическое отношение геев к себе и друг к другу делает их связи очень нестандартными и непредсказуемыми.

Для многих характерны попытки выхода в бисексуальность, заметно повышающую самоуважение геев, но они удаются далеко не всегда. Взять подобный барьер неоднократно пытался Артюр Рембо, но это оказалось ему не по плечу. Гениальный юноша–поэт дал грустный отчет о неудачной попытке осуществить близость с женщиной в своём произведении “Bottom” (в “Озарениях”). С помощью врача адаптация в сексуальных отношениях с женщинами далась Андрею “Рембо” куда легче, чем Рембо настоящему.

Формы, которые принимает интернализованная гомофобия, многообразны. Это связано с особенностями личности и с наличием у пациента акцентуации характера того или иного типа. В качестве примера уместно провести анализ творчества писателей–геев.

Любовный зуд рядового Димы Лычёва

Книга талантливого журналиста и писателя Дмитрия Лычёва “(Интро)миссия” (1998) повествует о гомосексуальных похождениях автора и о том, как он, симулируя тяжкий сердечный недуг, кочевал по армейским госпиталям. Она начинается с того, что, покинув “московских педовок” и “вырвавшись из шести цепких лап своих “лаверов” (любовников. — М. Б.), <…> маленький, никому, кроме армии, не нужный ребёнок шагал вопреки ненастью в сторону военкомата. Мама дала мне в дорогу водки, надеясь хоть как–то сгладить мои первые впечатления. <…> Вагон был весь обшарпанный, подстать моему настроению. Оно, кстати, стало очень быстро улучшаться, когда включили свет”. Дело в том, что при свете удалось разглядеть “хорошего мужчинку, который мгновенно стал предметом моего вожделения. Только крепкий торс и терпкий и обворожительный запах пота выдавал в нём что–то от мужчины. Рожица его была такая хорошенькая, что я вмиг забыл, куда и зачем еду. Вылитый Адонис. Светлые, пока ещё длинные и пока ещё вьющиеся волосы переливались в свете тускло горящей лампы. <…> Я заговорил первым. Предлог для начала разговора был очень хорошим — я попросил этого Адониса поменяться местами. Сделал это настолько удачно, со всем присущим мне обаянием, что у него и не возникло мысли мне отказать.

Как меня учили в детстве, я сказал "Спасибо", а после этого заговорил, вернее, защебетал о чем–то несущественном. <…> Видимо, моё возбужденное состояние передалось и Адонису. Я не особенно удивился, когда он <…> предложил пойти покурить в тамбур.

Едва успев прикурить, я почувствовал, что начинаю дрожать. То ли от желания прильнуть к могучему красивому телу, то ли просто от холода. Скорее, и от того, и от другого. Сигарета быстро истлела, Адонис продолжал дымить. Мы оба молчали. Возжаждав ещё и пописать, я покинул своего красавца.

Я стоял в зловонной комнате и наслаждался журчанием золотого водопада, как вдруг услышал, а потом и увидел, что дверь туалета открывается. Наверно, в надежде на чудо, я её не закрыл на замок. И правильно сделал! Не дав мне закончить то, за чем я туда пришёл, Адонис одним движением руки перевернул меня и усадил туда, где было мокро и не очень чисто. "Унитаз", — осенило меня, и я с лёгким испугом посмотрел в глаза Адониса. Его взгляд не предвещал ничего дурного, а руки расстёгивали "молнию". Я догадался открыть рот, и не только потому, что так обычно в этих случаях поступают. Габариты его инструмента заставили рот испуганно распахнуться. Колеса стучали, минуты бежали. Наконец, почувствовав, что дозрел, Адонис властной десницей поставил меня на пол и пристроился сзади. "Приятно всё–таки начинается моя служба", подумал я, но в это время очередной толчок отбил у меня всякую охоту думать. Очнулся я на том месте, где было мокро и не очень чисто. Однако руки Адониса стали нежными и ласковыми. Именно они помогли мне встать и добраться до постели…”.

В части, где служил Дима, и в госпиталях, где он симулировал болезнь сердца, его гомосексуальные авантюры следовали одна за другой. Следует помнить, что Лычёв был солдатом многонациональной советской армии, что позволяло ему находить любовников среди представителей множества народов. Он соблазнил двух “лапочек–балтов” латыша Алдиса и эстонца Рейно, двух россиян — юного фельдшера Юру и Вадима. Наступила очередь белоруса Алексея, находившегося в госпитале вместе с Димой. “Мне страшно понравилось сочетание его коротко остриженных светлых волос и голубых глаз с чёрными и густыми <…> бровями. Чувствовалась неистовая мужская сила. “Мужчина в доме” нужен был мне сейчас до зарезу. Решение отдаться пришло само собой… Неожиданно… Спонтанно…

Пустив в ход свои безотказные чары, Дима назначил Алексею любовное свидание в душевой. Половая близость, расписанная в самых радужных тонах, оборвалась в момент кульминации. Подвела непрочная щеколда; “дверь душевой с треском распахнулась, и нашим взорам предстала вытянувшаяся физиономия моего соседа по палате. Это был мерзкий неотёсанный мужлан, призванный в армию из Казахстана. Немец. <…> Не произнеся ни слова, досконально разглядев живое порно, он скрылся, унося за собой тёплый воздух вперемешку с паром.

Лёха испуганно посмотрел на меня с вопросом, что же будет теперь. А я не знал, что будет. Будет скандал, только неизвестно, до каких размеров он разрастётся. Надежды на то, что глупый немец не расскажет об увиденном всему отделению, не было никакой. Алексей оделся и пошёл в корпус. Мне же нужно было подумать. Я не видел никакой необходимости оправдываться и делать вид, что ничего не случилось. Рассчитывая взять всех своим обаянием, я пошёл в палату, не забыв прихватить обломок железной трубы. Так, на всякий случай. <…>

Я страшно удивился, открыв дверь своей палаты. Комната, рассчитанная на восемь человек, вместила в себя все тридцать. Не меньше. В центре на табуретке сидел Алексей и рассказывал о том, как я соблазнял его. Мое появление было встречено словами: "Заходи, пидар гнойный. Как тебе лучше, чтобы мы все сразу или по очереди?" Это осмелевший фашист изрыгнул такое предложение и направился ко мне, теребя пространство между ног. Кое–чем, кстати, неплохо заполненное. Ни по очереди, ни всех сразу я не хотел. Все они были мне омерзительны. Я запустил в фашиста железку, которая пришлась ему точно в лоб. Человек десять сорвались с места и бросились на меня, сбив с ног.

На первый же удар по почкам я отреагировал истошным криком. Медсестра не замедлила прибежать. Мой левый бок был разбит в кровь. Увидев это, девочка наклонилась и спросила, что произошло. Я ответил, что ничего особенного, просто ребята решили меня изнасиловать, вдруг решив, что я гомосексуалист. Вытирая кровь со лба, немец невнятно поведал ей об увиденной сцене в душевой. Я вслух предположил, что мальчику часто снятся эротические сны. В ответ на мой оральный выпад трое попытались вновь приступить к избиению, но сестра милосердия грудью встала на мою защиту. Народ дал слово Алексею, который повторил рассказ немца, приукрасив его выдуманными подробностями. Подумать только, меня и двадцати минут не было, а уже столько сплетен!”

Медсестра вызвала начальника госпиталя, после чего все разошлись по палатам. В последующем разговоре Дима проявил чудеса дипломатии и интриганства. “Тут я между прочим заметил, что уже отписал о всех бесчинствах своим влиятельным родственникам, и им наверняка будет интересно, а как же дело было дальше. Подполковник знал, что я москвич, и исключить такую возможность не мог. Но все же начал угрожать статьей за мужеложство. Я справедливо возмутился: как же так, трахали–то меня! И, решив отомстить Алексею, добавил, что под угрозой зарезать с его стороны. У Алексея в тумбочке лежал приличных размеров тесак, я сослался и на это. Подполковник не стал искушать судьбу. Выгнал меня с предостережением больше на глаза не попадаться и взяв с меня слово особо не трепаться”.

Солдаты презирали Диму: “В мой адрес <…> понеслось множество ругательств, самым сладким из которых было "петух", а самыми грубыми и обидными — все остальные. Мне же было все до фени. Ну и что, что "петух"? Кто ж вам, дурашки, может доставить столько радости, если не презираемый вами "петух"? Достучаться до их люмпеновского сознания было невозможно, да и не нужно <…>.

Пару раз я столкнулся с Рейно, который смотрел на меня с такой ненавистью, что я поневоле корил себя за то, что трахался с этим ублюдком. Алдис тоже старался делать вид, что я ему противен. Но его взгляд источал и испуг. Минетиком–то он всё–таки побаловался и наверняка боялся за мой язык. Я же не стал уподобляться всем им. На Алдиса я особого зла не держал. Зараза, останься мы с ним один на один, он бы не преминул снова воспользоваться моими услугами! А так, он не мог не поддержать мнения толпы”.

Дмитрий объясняет свою вечную погоню за мужчинами безудержным половым голодом. “Я изнемогаю от спермотоксикоза!” — жалуется он. Его партнёры — хоть и “похотливые дурачки”, готовые забыть своего однополого любовника на первой же женщине, но Дима намерен щедро одарять их эротическим счастьем, в котором они, по его мнению, остро нуждаются. Спору нет, по закону “накопления инстинкта” половое воздержание расширяет границы выбора партнёра. Но укладывается ли поведение Димы в рамки этого закона?

Вопреки логике, Дима борется со “спермотоксикозом” не столько эвакуируя, сколько поглощая сперму. Порой его половое возбуждение принимает и вовсе странные формы. Вот, скажем, он попал в переделку, некстати опрокинув миску с супом.

“Врезался в огромного ефрейтора. Уже остывший суп растёкся по его ширинке. <…> Всё–таки счастье, что супы быстро остывают. И несчастье, что ефрейтор на голову выше и на два плеча шире меня. От его удара ефрейторские лычки превратились в мерно кружащиеся звезды.

— Вы посмотрите, чё этот пидар сделал! <…>

Юра встал между мной и ефрейтором, похлопал, любя, его по плечу и сказал, что я новенький и порядков не знаю. Ответный поток ласковых слов в мой адрес я слушал уже издали. Сообразил, что лучше спастись не то, чтобы бегством, просто быстро уйти.

“Нет, ты так долго здесь не протянешь”, — начал я диалог с самим собой. И ведь красивый, зараза! Что–то последнее время меня потянуло на здоровых мужиков. Грубой силы хочется. Лоб от удара болит. Да-а, кулачище какой огромный. Да и в штанах не намного меньше. Когда суп его хозяйство подмочил, я успел заметить, уворачиваясь от второго удара, что орудие имеет один из наибольших за всю историю войск химзащиты калибров.

<…> Я залез в кабинку туалета. Их там три, но мне сразу приглянулась последняя. Там щеколда самая крепкая. С первым мановением руки перед глазами возник ефрейтор. Вот он тащит меня за волосы, я почти не отбиваюсь. Закрывает дверь кухни, бросает меня на хлеборезку. Расстёгивает штаны, упирается в предусмотрительно оголённую задницу. И резко входит. И выходит. И опять входит… И мне уже хорошо. Я не заметил, как погрузил в себя четыре пальца”.

Иными словами, чем большую угрозу представляет мужчина, тем больше у него шансов вызвать половое возбуждение у Дмитрия. Дело доходит почти до галлюцинаций (богатое воображение типично для истерика), сопровождаемых терзанием собственного ануса.

Чтобы понять этот странный психологический выверт, вернёмся к началу “(Интро)миссии”. Мы застали героя в критический момент его жизни. До сих пор судьба улыбалась ему. Его опекала мама, разделяющая уверенность сына в его одарённости и недюжинных способностях. Тем большей неожиданностью для обоих стал его провал на приёмных экзаменах в институт, повлекший за собой призыв в армию. Армейская служба ассоциировалась у Димы с адом (нестерпимыми казались тяготы солдатской службы; необходимость вести себя по–мужски; соседство с провинциалами, чуждыми и враждебными утончённому москвичу; угроза дедовщины и т. д.). Надежду сулили лишь расчёт на комиссование “по болезни” и на определённые выгоды и преимущества, связанные с выбором влиятельного любовника–покровителя. Собственно, секс у Димы всегда ассоциировался с выгодой, даже когда он общался с девушками. “Мне до 16 лет нравилось быть с ними в постели, но я искренне не понимал, почему я должен был за ними ухаживать, водить в кино за свои деньги и т. д. Мне хотелось как раз обратного. Нечто потребительское сидело во мне: я тебя трахаю, ты меня и корми. Именно поэтому продолжительных романов не получалось”.

Став солдатом, Дмитрий почувствовал себя “маленьким никому ненужным ребёнком” (это в восемнадцать–то лет!). Ему нужен был защитник и Бог. Если отдаться “Адонису”, то в награду за полученное удовольствие тот преобразит солдатский ад в рай, сделает реальным воскрешение Димы из его армейского небытия. Недаром Адонис — бог умирающий и воскресающий, в честь которого древние греки устраивали священные празднества, сопровождаемые оргиями с храмовыми проститутками и, возможно, гомосексуальными актами. Если жертвенный юноша, отдаваясь богу, упадёт в вонючую лужу вагонного туалета, то искренность его жертвы станет ещё очевиднее, а награда — закономернее. И действительно, сильные руки “Адониса” подняли “ребёнка” и уложили его в постель.

“Адонис” вряд ли реален. Скорее всего, он — символ, грёза Димы, выпившего водки, вручённой ему на дорогу любящей мамой. На подобные фантазии истеричный юноша щедр и скор (вспомним его воображаемое изнасилование разгневанным ефрейтором).

Ошибочность системы психологической защиты, избранной Лычёвым, становится очевидной в эпизоде с Алексеем. В силу своей склонности к авантюрам и в соответствии с законом “накопления полового инстинкта”, тот не прочь вступить в гомосексуальный контакт с Димой. Вот только защищать его от гомофобного гнева сослуживцев он вовсе не намерен. С подачи Алексея все солдаты приходят к единодушному решению — попользоваться “пидаром” не зазорно, но чтобы он не забывался, его нужно держать в чёрном теле и бить.

Дима, вновь прибегая к психологической защите, пускает в ход целый набор самооправданий, обличая “носителей люмпенского сознания, не понимающих своего счастья”.

Прозрение пришло после встречи с Олегом, его давним знакомым по московским “голубым” компаниям. Попав в армию, тот повёл себя подобно Диме, и попался, застигнутый во время акта сразу с двумя совращёнными им солдатами. “Как и я, он остался один против стаи волков. Бывшие любовники рассказали, что это он их совратил, и отделались только двумя сутками тяжёлых работ. Олега отправили на десять суток на гауптвахту. Это были только пятые сутки, но Олег уже многое успел повидать. Слух о том, что приедет пидар, намного опередил его. Когда он вошёл в камеру, все преступное население было наготове”. Олег рассказал Диме, что попал во власть девяти солдат, прошедших Афганистан. Они зверски насилуют и избивают его. Опасаясь за свою жизнь, Олег попрощался с другом.

“Дня через четыре по отделению прошёл слух, что в местный морг привезли пидара, который сам себя зарезал. Хотел, наверно, у кого–нибудь пососать, да на кой чёрт он кому нужен. Каким образом он нашел холодное оружие на гауптвахте, никто не знал. Свинья везде грязь найдет. Пидар тоже.

Да, это был он, Олег. Я узнал его по описанию парня, который "помогал его разгружать". Это был конец. Я не помню, что я делал. Помню только, как заломили руки и голос дежурного врача: "Что, служить надоело? К мамке захотелось?"

…Туман. Открываю глаза и ничего не вижу. Только туман”.

Иными словами, Дмитрий впал в сумеречное истерическое состояние, из которого вышел спустя лишь двое суток.

Объяснить такую невротическую реакцию нетрудно. Основной причиной её развития стало внезапное осознание Димой ложности выработанной с годами психологической защиты, призванной оправдывать его неуёмный гомосексуальный промискуитет. Напомним, что Лычёв руководствуется весьма противоречивой “логикой”:

Во–первых, “спермотоксикозом” страдают все, а потому все стремятся к заместительной гомосексуальной активности; надо лишь знать “на какой козе к кому подъехать”.

Во–вторых, у него, Димы, особая миссия. Он призван приносить радость тем, кто по своему невежеству пока ещё не ведает собственного счастья.

В-третьих, такое призвание связанно с непрестанной сменой партнёров (не лишать же кого–то счастья!).

В-четвёртых, его гомосексуальное подвижничество альтруистично. Награда в виде привилегий при этом как бы отступает на второй план, но, разумеется, она не ставится под сомнение никем и никогда.

В-пятых, постоянная охота на партнёров расценивается как поиски настоящей любви, к которой Дима якобы абсолютно готов. Дело за малым — ему остаётся лишь найти объект, достойный этого высокого чувства.

Нетрудно заметить, что все эти рассуждения являются лишь рационализацией.

Сексуальное бескорыстие Димы — миф. Ни о каком его “половом подвижничестве” и альтруизме говорить не приходится. Не столько он нужен своим “клиентам”, сколько они необходимы ему. В основе его охоты за партнёрами лежат не поиски мнимых или реальных выгод от связи с ними и даже не “спермотоксикоз”. Диме нужны постоянные доказательства собственной сексуальной привлекательности; именно их он ищет в своих бесконечных похождениях, нелепых и опасных.

Между тем, такое поведение грозит обернуться смертью. Дима чудом избежал её. Донос на Алексея, неосторожно похваставшего ножом, спрятанным в тумбочке, спас Лычёва от гауптвахты и от тамошних охранников — “афганцев”. То, что там оказался не он, а Олег — чистая случайность. Главное же, почти каждый из тех, кто истязал Олега, а потом и зарезал его, всегда был желанным объектом сексуальных устремлений Димы, его потенциальным богом. Не приходится сомневаться в том, что, однажды, шагнув навстречу новому “Адонису”, Дима обречёт себя на гибель.

Ситуация тем парадоксальнее, что бурно переживая убийство друга, Лычёв сам, оказывается, ходит в любовниках у некоего Алика и называет своим богом садиста и убийцу. При этом он гордо именует себя “первой леди отделения”. Соблазнив наивного новобранца Толю, мечтающего о реализации своего гомосексуального влечения, он отдал его на потеху Алику, и сам принял участие в истязаниях. Дима и не скрывает садистской подоплёки сложившегося “любовного трио”: “Толику было очень плохо. Настолько, что он не мог сидеть. Мы превратили его зад в кровоточащий кусок сырого мяса, сами того не заметив”.

Подобные садистские фантазии (разумеется, не стоит верить в подлинность всех деталей этой сценки!) — не редкость в откровениях Лычёва. Солдату Борису, недавно перенесшему тонзиллэктомию, после операции даже рот открыть трудно. Тем не менее, Дмитрий радостно повествует: “Скинув с себя штаны, я взгромоздился на Борьку. Приподняв его голову, вогнал ему по самые гланды. Вернее, дальше, так как гланды вырезали. Малыш аж взвыл от боли”. Вряд ли это сообщение правдиво (такая экзекуция могла бы привести к кровотечению и даже к шоку), но сам характер фантазий и поступков Димы говорит о многом.

Его садизм не случаен. Готовность служить бесчисленным партнёрам, выпрашивать у них, унижаясь, сексуальные подачки имеет свою оборотную сторону: появляются неосознанные мечты о мести, которые реализуются по мере возможности.

Внезапно постигнув и осознав всё это, Дмитрий впал в сумеречное состояние.

Но, разумеется, как это свойственно истерии, прозрение было недолгим, точнее, мгновенным. В противном случае книга называлась бы иначе. Интромиссия — введение полового члена. Поставив в скобки часть слова, Лычёв намекает на свою особую миссию полового просветителя, бескорыстного (или почти бескорыстного) пропагандиста гомосексуальных идей и ценностей, дарителя эротических радостей и счастья. Словом, он вернулся к своей привычной психологической защите.

Беда Димы в том, что он страдает комплексом неполноценности и неосознанно презирает себя. Погоня за “мужиками” носит аддиктивный навязчивый характер, являясь симптомом невроза. И психологическая защита, и бесконечные поиски любовников объясняются низкой самооценкой Лычёва, как автора, так и героя книги.

Кстати, отметим, что обе эти ипостаси Димы в чём–то идентичны, но во многом они и разнятся. Автор донельзя приукрасил своего героя, приписав ему доблести многих литературных персонажей. Он одновременно и Казанова, и Джеймс Бонд, повергающий в страх стаю врагов осколком разбитого графина; к тому же он и сверхвыносливая берлинская проститутка по кличке Железная Кобыла из романа Ремарка. Между тем, сам автор признаётся в собственной “фригидности”: “В постели я люблю мозгами”. (Половая холодность — обычная черта истерического характера).

В подобных несовпадениях проявляются невротические комплексы автора “(Интро)миссии”. Как бы то ни было, лечение у сексолога пошло бы на пользу обоим Димам, как реальному, так и литературному герою. Но тут мы сталкиваемся с новым непреодолимым противоречием: Лычёв боится и ненавидит врачей. Он паразитирует на их доброте и долготерпении, морочит им голову на протяжении всех лет армейской службы, но честно поведать хотя бы кому–то из них о своих проблемах ему не под силу.

А если ошибка Димы лишь в том, что он недооценивает гомосексуальных партнёров, предпочтя им “натуралов”? Не зря же зреет его протест против гетеросексуальных гонителей (впрочем, с достаточной долей самоиронии): “Козлы! Морды жирные, а всё туда же! Больные! Им бы лишь с бабами потрахаться, только об этом и разговоры. <…> Не пойму одного. Почему Мать–природа штампует их в таком количестве. Таких тупых, недалёких. Хотя ясно, почему они такие. Потому, что идут штамповкой, по конвейеру. А нас, педиков, Природа–мать делает вручную, поштучно, долго корпя над огранкой. Именно поэтому мы такие классные. Достаточно сравнить часы ручной работы и гонконговскую штамповку, которой разукрашены руки моих сопалатников. То же самое и люди. Партии животных и единицы тех, на ком весь этот мир держится. Фу, аж противно. Что–то я зарвался, на Ницше стал похож. Хотя нет, у него он один центр Вселенной, а по мне — землю вертят педики”.

Настораживает, правда, презрение, с каким Дима вспоминает “педовок” и своих прежних многочисленных “лаверов”. Но, может быть, жизнь сделала его более зрелым и готовым к серьёзному чувству при встрече с “голубым” избранником? Обсудим этот вопрос позже.

Пока же заметим, что даже садомазохистские фантазии Димы не наделяют его какой–то особой “зловещей сущностью”, несопоставимой с грехами гетеросексуалов. Его невротическое развитие типично для большинства геев и связанно с интернализованной гомофобией. На взгляд врача, психотерапевтическая коррекция его полового поведения вполне возможна, тем более что на протяжении всей книги, вопреки цинизму автора, подспудно чувствуется его стремление к любви. Вполне возможна и самокоррекция, достигаемая осознанием собственных психологических проблем, например, в процессе творчества. В интервью, опубликованном в Интернете, Лычёв признаётся, что существенно изменился после того, как написал свою “(Интро)миссию”. Его половое поведение утратило прежний аддиктивный характер; появился постоянный партнёр, с которым они живут в Праге; практика промискуитета почти сошла на нет. Эти перемены к лучшему — лишнее свидетельство того, что в периоде работы над книгой Лычёв страдал неврозом, интернализованной гомофобией.

“Голубая” гомофобия

Напомним, что в основе половой неуёмности автора “(Интро)миссии” лежат известные невротические механизмы. Это, во–первых, тревога и чувство враждебности, исходящей из окружающего мира. Они толкают Диму на поиски возможных защитников: “Вадим меня уест. Надо поговорить со Стасом. Я его уже хочу. Заодно и защитой заручусь. Отдамся непременно. Как только, так сразу”. Во–вторых, неверие в себя принуждает его искать доказательств своей значимости извне. Каждое новое удачное совращение подтверждает в его глазах наличие собственной сексуальной привлекательности, недюжинности ума, умения манипулировать людьми.

Временами Дима заявляет, что влюблён в кого–то, в Костю, например, своего соседа по госпиталю. Поначалу новый любовник расценивается как былинный герой, оснащённый мечом–кладенцом (так восхищённо оценивает Дима габариты его полового члена). Чуть позже он и вовсе возводит Костю в ранг бога: “Мой бог купается в реке. Я уже люблю его”. И вдруг наступает совершенно неожиданное и необъяснимое охлаждение: “И я его не люблю”.

Чем вызваны эти психологические кульбиты? Отчасти тем, что по ходу совращения выявилась гомосексуальность Кости. В соответствии со здравым смыслом, Лычёву надо бы обрадоваться такому открытию. Ещё бы, красавец и богатырь, чьи мужские повадки и спортивность так отличают его от презираемых Димой “педовок”, оказался “своим”, способным понять вкусы гея и разделить его желания!

Между тем, Дима отреагировал на гомосексуальное преображение Константина невротическим (истерическим) раздвоением сознания. Поначалу он старается не замечать самых очевидных фактов. Эротическое возбуждение Кости, вызванное разговором об их “сексе втроём” с братом аптекарши, Лычёв расценивает почему–то как реакцию “изголодавшегося” гетеросексуала. Совершенную самоотдачу юноши в его первой в жизни однополой близости (немыслимую для гетеросексуала), Дима объясняет лишь его исключительной сексуальностью и “спермотоксикозом”. Костя, действительно, талантлив в сексе и наделён сильной половой конституцией. Но главное в другом: он наконец–то реализовал свои давние “голубые” мечты.

Лычёва же собственная активная роль в половой близости с любовником обескуражила и охладила. Признания совращённого юноши в любви он воспринимает критически: “Врёшь, дурашка, это не любовь. <…> Просто хочется парню, и всё тут. Прекрасно знаю, отдайся ему завтра аптекарша, и он думать обо мне забудет”. Дима лукавит; он давно смекнул, что аптекарша не отдалась Косте лишь потому, что тот её об этом и не просил. Секс с ней не соответствует характеру его половой ориентации. Частью своего раздвоенного восприятия Лычёв отдаёт себе в этом ясный отчёт. С садистским наслаждением он уличает любовника в гомосексуальности. “Мучается!” — злорадно замечает он, выбалтывая при этом полное понимание происходящего. Ведь Алексей (солдат, которого застали с Димой в душевой) нисколько не переживал бы на месте Кости. Вступив в половой акт в качестве пассивного партнёра (из любопытства и в силу своего авантюрного характера), он пропустил бы “разоблачения” Димы мимо ушей. Слишком уж уверен он в собственной гетеросексуальности, твёрдо зная, что геем ему никак не стать, в каких бы формах ни практиковались его однополые связи. Костя же с детства привык осуждать свои гомосексуальные фантазии; потому–то он поначалу так удручён фактом, что его худшие опасения в отношении самого себя оправдались.

Впрочем, автор армейских мемуаров вскоре замечает, что Костя не только смирился с тем, “что он педик, но и начинает этим гордится”. И тут же, словно не замечая нелогичности подобного перехода, вновь сулит партнёру гетеросексуальное благополучие: “Ты женишься и станешь самым счастливым человеком на свете!”

Так же раздвоено воспринимает Дима и свою собственную роль в их любовной связи. Он донельзя гордится Костиной половой неутомимостью, безмерно преувеличивая её в силу своей истерической природы. Такое преувеличение несёт определённую смысловую нагрузку: если любовник способен совершать в постели геркулесовы подвиги, то, следовательно, он, Дима, того стоит. “Если уж такого супермена мне довелось заарканить, значит, я и сам парень не промах!” И тут же, в обход всяческой логики, позабыв всё сказанное прежде, Дима напрочь перечёркивает столь ценную для него мужественность Константина: “Я ставлю его в позу кочерги. Пусть уезжает от меня женщиной. Констанцией”.

Нелепость мотивации собственного поступка и примитивизм игры слов “Константин — Констанция” прошли мимо внимания автора “(Интро)миссии”. Костя же, чистая душа, даже и не подозревает, что его только что безжалостно вычеркнули из списка мужчин. Распознать мстительные чувства, вложенные Димой в половой акт, ему и вовсе не дано.

Недоумевают и читатели: бесконечная погоня Димы за “сексуальными гигантами”, доставляющая ему массу болезненных ощущений, хоть и нелепа с точки зрения здравого смысла, всё же может быть объяснена его комплексом неполноценности. Но зачем же при этом поливать любовников грязью?!

Вот, скажем, описание полового акта с Денисом, обладателем члена устрашающей величины: “Я сидел в машине и лизал Дениса под "Бурные воды" Дитера Болена. Музыка способствовала минету, оставалось только ждать этих самых бурных вод, которые звал своим педерастическим голоском Томас Андерс. <…> Денис привстал, развернул меня и по сантиметру принялся запихивать свой килограммовый бифштекс. "Ю май хард, ю май соул", — стонал Томас Андерс, когда меня разрывали на части. Да, эта штука вполне способна вынуть из меня хард и вывернуть наизнанку соул. В глазах потемнело. Диск "Модерна" заканчивался. Вспомнив, что Денис начал с первой песней, и кончает сейчас на последней, я сообразил, что эта образина торчит во мне уже больше получаса. <…> Боясь упасть, я сел на импровизированную кровать и не заметил, как провалился в пустое пространство”. Словом, Дима “вырубился”. Погнавшись за острыми ощущениями, он нарвался на пытку, которой сам же и не выдержал.

Прояснится ли суть этого эпизода, если читатель узнает, что прежде чем стать “образиной” и потенциальной “шлюхой”, Денис был объектом восторженного поклонения Димы, соединяя в одном лице две ипостаси: гиганта и античного бога? Что, поскольку он служит связистом, то ассоциируется с Гермесом, вестником богов? Как проводник душ умерших, этот бог сродни Адонису. Член Дениса так велик, что ассоциируется с жезлом Гермеса–Меркурия. Поначалу Дима даже не решается отдаться новому богу: “Прости, Денис, но я не смогу”. И всё же жертва принесена и награда (“невиданный доселе кайф”) получена. Увы, подобно Косте, очень скоро “Гермес” был низвергнут. Его божественный жезл, недавно вызывавший у Димы радостное изумление и религиозный экстаз, стал нелепым “килограммовым бифштексом”.

Всё дело в том, что “любовные” увлечения Лычёва непременно складываются из двух фаз: вначале обожествление, а затем развенчание и унижение любовника. Само по себе это не ново: любовь часто сопровождается разочарованием. Другое дело, что у большинства людей охлаждение наступает постепенно и воспринимается ими как грустная, а порой и трагичная утрата. Писатели положили немало сил, чтобы исследовать психологические корни угасания любви. Скажем, творчество Франсуазы Саган посвящено, в основном, именно этой теме.

То, как нелогично и неумело описана смена обеих фаз “любви” Лычёвым, симптоматично. Дело не в том, что автор далёк от знаменитой француженки по уровню мастерства. Главное в другом: обе фазы его увлечений так скоротечны, так изначально предопределены и взаимосвязаны, что почти невозможно провести грань между ними.

Этот феномен имеет своё психологическое объяснение.

Повторим: в силу своего невротического развития Димы ищет доказательств собственной значимости не в себе, а в достоинствах любовников. Обожествление партнёра (так же, как и непомерное преувеличение его полового могущества) — невротический способ смягчить комплекс собственной неполноценности. Но и развенчание, ниспровержение недавнего бога, служит той же цели. Потребность в самоутверждении отчасти реализуется обесцениванием окружающих. Дима презирает еврея, соседа по палате, приписывая “жидёнку” малые размеры члена, хотя тот и не думал показывать свои гениталии кому бы то ни было. Он втихомолку издевается над “старпёрами” — пожилыми пациентами, злорадствует по поводу смерти одного из них, вовсе не зная его. Диме необходимо, чтобы число презираемых им людей неуклонно пополнялось; поводом же к этому может служить всё, что угодно.

Любовная история закончилась тем, что при расставании Лычёв даёт Косте вымышленный адрес и ложный номер телефона. Совершая тройной обман, Дима вводит в заблуждение любовника, читателей и, главное, себя самого. Разобравшись, в конце концов, в его психологических вывертах, Костя с горечью убедится в том, что поверил эгоисту и истерику, погрязшему во лжи. Такой вывод, справедливый, увы, для весьма многочисленной прослойки геев, огорчит юношу. Другое дело, что, сделав своё грустное открытие, он всё же вряд ли станет гетеросексуалом. Так уж устроен мозг “ядерного” гомосексуала.

Подведём итоги: Дима, объясняя своё любовное охлаждение заурядностью гетеросексуального партнёра, на самом деле имеет в виду нечто прямо противоположное — “разоблачённую” гомосексуальность Кости. Гей, даже наделённый сказочной половой силой, презирается и потому не может служить Диме гарантом его собственной полноценности (такова уж невротическая логика мышления, свойственная интернализованной гомофобии). При всём том, считать, что Лычев отвергает свою гомосексуальную идентичность, было бы ошибкой — ведь он демонстративно гордится ею.

Подобный парадокс возник отнюдь не в наши дни. Бессчётны варианты его проявления. Судя по любовным посланиям и в какой–то мере по творчеству великого Микеланджело Буонарроти, он, боготворя красоту и мужественность, всякий раз обрекал себя на любовь к тому, кто был его антиподом. Парадокс: гомосексуал, который из всех возможных объектов способен полюбить только гомофоба!

Он всё–таки встретил мужчину, который терпел его любовь, не женясь до 38-летнего возраста. Томмазо Кавальери, возможно, с благодарностью читал посвящённые ему сонеты:

Своею волей весь я в вашей воле,

И ваше сердце мысль мою живит,

И речь моя — часть вашего дыханья.

Но был ли молодой человек способен полюбить гомосексуала? К тому же, прояви он чувство однополой любви по–настоящему, это немедленно вызвало бы охлаждение к нему Микеланджело.

Повторим: вопреки уверениям Димы о том, что он безмерно горд своей сексуальной ориентацией и вразрез с его же концепцией об исключительной роли геев в прогрессе человечества, истории с Костей и с другими любовниками — гомо– и гетеросексуалами, выявляют его интернализованную гомофобию. Именно она заставляет его презирать не только “педовок”, но и всех тех, кто соглашается на близость с ним. Вот скажем, презрительная и ложная оценка, которую он даёт своим партнёрам: “Я уверен, что при удачном стечении обстоятельств те же Ромка, Боб или Денис могли стать в Москве отъявленными шлюхами”.

Словом, в психологии “любвеобильного” Димы важную роль играет презрение к людям, причём, как ни странно, в первую очередь, к геям. Лычёв использует секс для самоутверждения, для поисков покровителей, даже для мести. Вот только с одним феноменом он не знаком вовсе: любить кого бы то ни было Дима не способен. Таковы парадоксы интернализованной гомофобии.

Дихотомия и континуум в полоролевом поведении

Постичь суть интернализованной гомофобии помогает послание Ц. Этот незнакомый мне человек прочёл опубликованные в Интернете главы из книги и удостоил их критическим разбором, кстати, очень полезным для меня как автора:

«Вы стараетесь не замечать дихотомию между активным и пассивным партнёром. “Гомофобии”, то есть ненависти к гомосексуализму в целом, без разделения участников на активного и пассивного, нет и быть не может”. <…> То, что Вы называете “гомофобией”, это лишь проявления насилия по отношению к пассивному партнёру с целью его унижения.

Половая дифференциация мозга может привести лишь к “ядерной” гомосексуальности по пассивному типу. Это не относится к тем, кто при стопроцентном отсутствии интереса к женщинам обладает сильной половой конституцией и является активным гомосексуалом. Вероятно, данный тип гомосексуального влечения не обусловлен дефицитом андрогенов и не имеет биологического основания. <…>

Подростки — “ядерные” гомосексуалы опасаются не столько гипотетического раскрытия своей сексуальной ориентации, сколько потенциальной возможности быть вовлечённым в половые отношения в качестве именно пассивного партнёра. <…>

Под “интернализованной гомофобией” Вы, вероятно, понимаете некий культурный стереотип, приобретённый “ядерным” гомосексуалом в результате социализации и требующий от него презрительного отношения именно к пассивной, рецептивной роли при гомосексуальном контакте. Но ведь это не гомофобия в классическом понимании! Возможно, правильнее было бы назвать это явление катамитофобией, презрительным отношением именно к пассивному партнёру в сексе».

Итак, Ц. полностью разделяет концепцию дихотомии, противопоставляющую активных геев пассивным. К первым гетеросексуальное большинство относится якобы терпимо и даже уважительно, вторых оно презирает. Усвоив подобную бинарную систему, подростки–гомосексуалы боятся, что их принудят в сексе к пассивной роли. Так, по крайней мере, думает Ц. Отсюда следует его предложение: заменить термин “гомофобия”, в том числе и “интернализованная”, более “точным” термином — “катамитофобия”, отражающим ненависть общества не ко всем, а лишь к пассивным гомосексуалам.

Для пущей убедительности Ц. ссылается на мою книгу, но допускает при этом целый ряд ошибок, свидетельствующих, что его концепция — ничто иное, как система психологической защиты, выстроенная им на основании хоть и общепринятой, но весьма спорной концепции.

В самом деле, где же он мог прочесть, что дефицит зародышевых андрогенов обязательно приводит к формированию гомосексуальности пассивного типа? И возможно ли выделить особый “пассивный“ тип геев? Специальная главка в моей книге посвящена тому факту, что “ядерная“ гомосексуальность вполне может сочетаться с сильным типом половой конституции. Кроме того, слабый её тип вовсе не обязательно проявляется пассивной ролью в сексе. Просто такому индивиду мало доступны сексуальные эксцессы; он позже начинает и раньше заканчивает свою половую жизнь; его психика менее устойчива к действию факторов, угнетающих эротическое желание, и т. д. Словом, выводы Ц. о разной биологической природе активной и пассивной гомосексуальности в корне неверны.

Ошибочно и его утверждение, что подростки — “ядерные” гомосексуалы боятся вступать в половой акт в пассивной роли. Если обратиться к подростковым и юношеским переживаниям геев, во множестве представленным, например, в сборниках Джека Харта (Hart J., Цит. по Л. Клейну, 2000), становится очевидным, что почти все они мечтают о пассивном партнёрстве в однополой близости (хотя, разумеется, возможны и исключения из этого общего правила). Можно лишь добавить: чем сильнее половая конституция “ядерного” гомосексуала, тем жарче его фантазии как о рецептивной (пассивной), так и об активной роли в сексе; тем интенсивнее мастурбация, которой они сопровождаются.

Ц. не замечает, что оценки, основанные на дихотомии: “презираемый пассивный партнёр — уважаемый активный”, в повседневности меняются самым парадоксальным образом. Казалось бы, пассивные геи должны боготворить своих активных любовников. Но на примере Лычёва можно убедиться, что это отнюдь не так. Гетеросексуалы, дающие Диме самые недвусмысленные доказательства своей активности в сексе и вовсе не помышляющие о пассивной роли, приравниваются им к презираемым “педовкам”. Вначале он безмерно преувеличивает сексуальную мощь очередного любовника, обожествляя его, но тут же низвергает своего бога. Между тем, кое–кто из его активных партнёров питает к своему пассивному любовнику искреннее уважение (Лычёв — натура нестандартная и одарённая). Налицо “дихотомия навыворот”, никак не соответствующая бинарной гендерной системе Ц., но зато чётко отражающая парадоксы, порождённые интернализованной гомофобией.

Ц. полагает, что гомофобии в целом (без учёта дихотомии на активных и пассивных геев) нет в природе. Так ли? Разве Новохатский и Еникеева ненавидят и боятся лишь пассивных, а не всех “выродков–гомосексуалистов”, обвиняя их, в частности, в том, что они насилуют гетеросексуалов, то есть, выступают именно в активной роли? Неужели гомофобного пианиста Николая Петрова интересует сексуальная роль обличаемых им “извращенцев”? В интервью, данном журналу “Родительское собрание” (Петров Н., 2003), он говорит о своих страхах перед геями и о своей ненависти к ним, отнюдь не разделяя их по признаку активности или пассивности: “Количество извращенцев на квадратный метр свободной площади растёт в нашей стране семимильными шагами. Не за горами время, когда в подавляющем большинстве случаев семейными парами будут называться Семён Иванович с Иваном Петровичем. <…> И это означает не только перспективу вымирания населения, но и преступление перед Богом”.

(Трудно удержаться от анализа этой странной гомофобии, вызывающей недоумение у интеллигентных людей. Однажды в беседе с журналистами на радио “Эхо Москвы”, Николай Петров заявил, что все, кто побывал на его концерте “никогда больше не станут слушать музыкальную порнографию нынешних эстрадных певцов и, тем более, не пойдут в гей–клубы”. Один из журналистов тут же заметил: “Вы ошибаетесь. Я сам однажды был свидетелем, как группа молодёжи после вашего концерта прямиком направилась в гей–клуб”. Послышался весёлый смех участников передачи и невнятное клекотание пианиста. Реакция присутствующих в студии показала, что они верно угадали болезненный характер нелепой, на первый взгляд, фразы Петрова. В самом деле, какая связь между эстрадными певцами–гетеросексуалами и геями? Разгадка очевидна: маэстро отлично знает, что величайшие пианисты ХХ века Святослав Рихтер, Владимир Горовиц, Леонард Бернстайн, Бенджамин Бриттен были гомосексуалами. Ставя знак тождества между посетителями гей–клубов и “безголосыми” пошлыми поп–звездами, он как бы возвышает себя и над бездарями, и в то же время, над своими гениальными гомосексуальными современниками).

Если оставить в стороне источающих ненависть гомофобов–экстремистов, то большинству населения присуще менее демонстративное, но вполне ощутимое неприятие и осуждение гомосексуальности. При этом речь идёт о самом факте “половой инаковости”. За редким исключением, распределение ролей партнёров во внимание не принимается. Болезненная гримаса появлялась на лице одного моего знакомого при одном лишь упоминании об однополых пристрастиях его кумира великого актёра С. Однако, о способе их реализации, активном или пассивном, он, разумеется, не задумывается, считая каждый из них в равной мере постыдным и недостойным гения.

Извечный гомофобный фон по типу ксенофобии (ненависти к чужому) настраивает сексолога на пессимистический лад. Отличия в мироощущении гомо– и гетеросексуалов, обусловленные биологическими особенностями головного мозга тех и других, включают разницу в восприятии запахов, зрительных образов и иных эротических сигналов; в выборе критериев красоты; наконец, в эмоциональном восприятии произведений искусства, книг и кинофильмов. Эти различия извечно разделяют их на два неравных лагеря. Даже в периоды максимальной терпимости к геям, гетеросексуальное большинство их всё–таки недолюбливало и презирало. В античном мире осмеивались кинеды или катамиты (слова–синонимы античной эпохи, обозначающие пассивных гомосексуалов, в том числе промышляющих проституцией). Но критики метили, в основном, в их партнёров и покровителей. Такой приём сохранился до наших дней. Деление геев на два сорта — активных и пассивных — часто служит целям психологической защиты гомофобов. “Достойнее” презирать “пассивных педерастов”, чем открыто признаваться в ненависти ко всем представителям сексуальных меньшинств. Принцип дихотомии: “ Разделяя, презирай!” служит фиговым листком, маскирующим гомофобию.

Именно в этом ключе понятен образ мыслей самого Ц. Его ссылки на бинарную систему — ничто иное, как рационализация. Наличие биологических механизмов, определяющих однополое влечение, признаётся им лишь у пассивных, но никак не у активных “ядерных” гомосексуалов. Полагая, что он жалеет пассивных геев, Ц. серьёзно уверяет, что бранное слово “петух”, относящееся к ним, произошло “от ассоциации с петушиным гребнем тех борозд на спине пассивного партнёра, которые появились при анальном сексе в результате укусов и грызущих движений активного партнёра. Такие борозды называются “гребнем”, а их обладатель — “гребнем”, “петухом” и т. д. Делается это для того, чтобы отметить и выделить таким образом пассивных педерастов из общей массы заключённых”.

Участвуя во множестве судебно–медицинских экспертиз, я повидал немало насильно нанесенных специальных татуировок, клеймящих тех, кого принудили в “зоне” выполнять пассивную половую роль. Однако, ничего хотя бы отдалённо напоминающего жуткий “гребень”, якобы образованный на месте укусов, мне не попадалось. Рассказы о нём — фольклор лукавых уголовников, предназначенный легковерным филологам. То, как некритично принял Ц. вымысел об особом уродстве “петухов”, выдаёт его неосознанное презрение к ним.

Если Ц. — гомосексуал, то его тактика вдвойне ошибочна, хотя и типична для множества геев. Не отдавая себе в том отчёта, они надеется, что, отмежевавшись от пассивных гомосексуалов, смогут вопреки собственной “ядерной” инверсии, оградить себя от гомофобии и обрести уважение окружающих. Подобная позиция сродни предательству. Уголовники доводят “петухов” до самоубийства; подростков “опускают” в асоциальных группах; с уст хулиганов не сходит брань в адрес “пидоров”, а Ц. подставляет “катамитов” под удар гомофобов! Если русский язык и адаптирует этот неудобоваримый термин, геям от этого легче жить не станет.

Между тем, противоречия, которые бросаются в глаза при анализе послания Ц., в значительной мере разрешаются, если принцип дихотомии (деления на две части) в половых взаимоотношениях дополнить принципом континуума (непрерывности). Кинси исследовал континуум гомо– и гетеросексуальной активности. Мы же выстроим континуум половых ролей — активной и пассивной, — выбрав в качестве объекта исследования поведение Андрея — “Рембо”. Рассказывая о своём свидании с греческим дирижёром, юноша отметил, что заранее рассчитывал на пассивную роль. Его ожидания оправдались, но затем старший любовник предложил юноше самому быть активным в анальном сексе. А если бы грек поступил иначе? Получив своё в сексе, он мог бы сказать: “Finita la commedia” и выпроводить гостя из своего гостиничного номера. Так поступил бы гетеросексуал, практикующий заместительную гомосексуальность; гомосексуал–невротик, осуждающий собственную инверсию; начинающий любовник, не вполне освоивший техники однополого секса; наконец, обыкновенный эгоист. Сцена свидания приобрела бы иной характер, чем он был в действительности, но даже и тогда Андрея вряд ли можно отнести к “пассивным геям”.

Скажем больше: однажды он влюбился в гетеросексуального юношу. Разумеется, он не стал принуждать партнёра, вступившего с ним в транзиторную однополую связь, к пассивной роли: тот не захотел бы и не сумел бы её реализовать. С иными партнёрами Андрей, напротив, выполнял лишь активную роль, даже не стремясь к этому. Наконец, он мог отдаваться партнёру в анальном сексе, а тот удовлетворял его фелляцией. Дело в том, что к пассивной роли в анальном акте способны и готовы не все и не всегда. Но возможно ли измерить сравнительную активность или пассивность каждого из партнёров в такой асимметричной близости? Дихотомия: “активный партнёр — пассивный партнёр” в связях Андрея не прослеживается.

Приобретя способность к половым контактам с женщинами, Андрей ещё больше расширил континуум своих сексуальных возможностей. В этом пункте взгляды Ц. находят своё полное подтверждение: сомневаться в активности юноши в гетеросексуальной связи и, тем самым, в росте его престижа не приходится! Но именно пример Андрея демонстрирует, как оторваны теоретические выкладки Ц. от реальной жизни. Если, начиная с первой главы книги, портрет Андрея “Рембо” передан верно, то для читателей очевидно: престиж юноши в глазах геев и гетеросексуалов определялся его обаянием, открытостью, незлобивым и весёлым нравом, отсутствием психопатических черт, яркой внешностью. Менее всего он зависел от соотношения активных и пассивных ролей в континууме его гомосексуальной активности.

Зато дихотомия: “активный партнёр — пассивный партнёр” в полной мере наблюдается в уголовной среде и в подростковых гомофобных группах, где ни о какой свободе выбора, и, следовательно, о реализации индивидуального континуума половых ролей не может быть и речи. Однако и здесь есть свои нюансы. Надо учитывать, что заключённые, презирая и ненавидя “опущенных пидоров”, чётко выделяют тех, кто относится к этим изгоям доброжелательно. Уголовники смертельно боятся быть уличёнными в подобном “грехе”, караемом изнасилованием. Страшно: а вдруг “опустят” тебя самого; потому–то они люто терроризируют “гомиков”. Чем сомнительнее социальный статус того или иного заключённого, тем больше он измывается над “пидорами”, вне зависимости, вступает он или нет в половую связь с ними. В уголовной среде, следовательно, дихотомия “активный партнёр — пассивный партнёр” приобретает своё значение лишь в контексте более важной дихотомии: «“уркаганы” — “опущенные”», отражающей социальный статус уголовников и заключённых.

Послание Ц. ценно тем, что высвечивает главный парадокс интернализованной гомофобии: геи впадают в неразрешимое противоречие, сверяя свою собственную роль и роль возможного партнёра с гетеросексистскими нормами, принятыми в гомофобных сообществах и царящими в уголовной среде. Это парализует свободу самовыражения геев, ограничивает континуум их половых ролей, делает невозможным выбор партнёра, соответствующего их предпочтениям, а то и вовсе лишает их способности вступать в близость.

Интернализованная гомофобия и акцентуация характера

Такое случается особенно закономерно, если, как у Лычёва, гомосексуальность сочетается с акцентуацией характера. То же самое наблюдалось у Аскольда.

Клинический пример. Аскольд, студент московской консерватории, впервые появился в сексологическом кабинете в возрасте 20 лет. Будущий музыкант проводил летние каникулы в отчем доме в Челябинске. Решив подлечиться во время отдыха, он обратился за помощью ко мне.

При первом посещении юноша жаловался на невозможность половой жизни. По его словам, спонтанные, ночные и утренние эрекции были у него абсолютно нормальными, но при попытках ввести член во влагалище возбуждение тотчас исчезало.

Свою гомосексуальность, не вызывающую у меня сомнений и к тому же подтверждённую психологическим тестированием, пациент с деланным возмущением отрицал. Уличив его в явных противоречиях, я попросил Аскольда, если он намерен лечиться, говорить только правду. При последующем посещении юноша сознался в своём достаточно богатом гомосексуальном опыте, но заявил, что впредь хотел бы ограничить свою половую жизнь только женщинам. Заметим в скобках, что вопреки своим первоначальным жалобам, носящим камуфлирующий характер, до обращения к сексологу он не сделал ни единой попытки сближения с представительницами прекрасного пола.

Половую жизнь Аскольд начал достаточно рано, в 17 лет, причём на первых порах мог выступать как в пассивной, так и в активной роли. Его никто не соблазнял, партнёров он легко находил сам, “снимая” их в туалетах и на “плешках”. По мере обретения Аскольдом гомосексуального опыта, его член проявлял всё большую строптивость. Вопреки страстному желанию юноши, в последнее время активная роль из десяти встреч с различными партнёрами удавалась ему не чаще одного раза. От чего это зависит, Аскольд не знает. Однажды он зашёл в общественный туалет одновременно с другим молодым человеком, оставившим свою подружку ожидать его на улице. Мгновенного обмена взглядами было достаточно, чтобы оба уединились в одной кабинке и сделали друг другу фелляцию. Но это был счастливый для него случай. В следующий раз при встрече с новым партнёром ему пришлось довольствоваться лишь пассивной ролью. Единственным видом удовлетворения полового инстинкта, в котором его член продолжал безотказно служить своему хозяину, оставался онанизм.

Эндокринные железы, половые органы, простата и система кровообращения оказались у Аскольда в норме. По форме половое расстройство юноши вписывалось в рамки его истерии, но своими корнями уходило в его интернализованную гомофобию. Особую роль играла крайняя завистливость Аскольда. Он завидовал всем: гетеросексуалам, обладавшим возможностью выгодной женитьбы; гомосексуалам, обладавшим большими, чем у него, размерами члена и более яркой внешностью; женщинам, которым не надо играть активной роли в сексе; каждому, кто был способен испытывать радость во время половой близости. Подобная завистливость сочеталась с удивительным высокомерием и в то же время с рабской зависимостью от чужого мнения. Однажды, например, он заявил, что в последние годы в музыкальных кругах столицы к Альфреду Шнитке относятся скептически. Я возмутился:

— По–моему, его концерт для альта с оркестром, симфонии, да и всё его творчество — одна из вершин мировой музыки!

— Вы слишком консервативны в музыкальном плане, — снисходительно обронил Аскольд.

Разумеется, он не сказал бы этого своим преподавателям, ведь подобное заявление свидетельствует об одном из двух — либо о некомпетентности студента консерватории, либо о его чёрной зависти к гению композитора. Я убеждён в справедливости второго предположения.

Аскольдова зависть — не просто черта его характера. Она имеет невротический характер, причём её накал тем сильнее, чем дальше Я-идеал юноши отстоит от реальности. Корни этой беды уходят в раннее детство, когда мальчика, крайне привязанного к матери, отвергали его более независимые сверстники, сплочённые мальчишескими интересами. Завидуя им, он утешал себя тем, что судьба предназначила его служению музыке и к занятиям, недоступным примитивному пониманию его обидчиков. Как утверждал пушкинский Сальери: “Нас мало избранных”. В дальнейшем арсенал приёмов психологической защиты пополнился увлечением эзотерическими тайнами буддизма.

Чем старше становился юноша, тем менее его желания совпадали с действительностью. В сексе этот разрыв приобрёл столь явный характер, что игнорировать его стало невозможно. В своих мечтах Аскольд видел себя половым гигантом, покоряющим с одинаковой лёгкостью и мужчин, и женщин, извлекающим максимальные выгоды из любовных связей как с теми, так и с другими. На деле же всё было иначе, и реальность, неприемлемая для невротичного юноши, выбивала почву у него из–под ног. Как только он видел парня, более привлекательного, чем он, с более выраженными половыми признаками, чем у него, его самооценка стремительно падала вместе с эрекцией. Чем выигрышнее с гомосексуальной точки зрения был любовник, чем большую радость принесла бы связь с ним кому–то иному, тем большую зависть к нему испытывал Аскольд, и тем невыполнимее оказывалось его желание играть активную роль в сексе. Мало того, одна мысль, что его возможный партнёр окажется более активным сексуально, чем он сам, немедленно подавляла эрекцию у пациента. Возник заколдованный круг: завистливость Аскольда, накладываясь на его комплексы, порождённые интернализованной гомофобией, приводила к коитофобии, которая усиливала комплекс неполноценности и тем самым утяжеляла все звенья невротической цепи.

Чтобы выздороветь, невротик должен увидеть свои проблемы по–новому, в той или иной мере разделив точку зрения лечащего врача. Насколько нереалистическим был подход к ним у самого Аскольда, свидетельствует весьма любопытный факт. До обращения в Центр сексуального здоровья, он лечился у московского андролога, даже не думая посвящать его в тайну собственной гомосексуальности. “В конце концов, раз плохо работает половой член, то пусть лечат именно его!” Судя по справке, выданной пациенту, врач лечил его “эректильную дисфункцию”. (Увы, Аскольд не одинок. Врачей–андрологов, которые даже не упоминаются в перечне медицинских специальностей, становится всё больше. Сейчас в стране множество мужчин, которым приклеен этот невразумительный диагноз! С таким же успехом можно диагностировать “дисфункцию дыхания”, не утруждая себя выяснением, о каком заболевании лёгких идёт речь — о хроническом бронхите, астме, пневмонии или о раке!).

Принять точку зрения сексолога на болезнь, в завистливых глазах Аскольда было равносильно признанию собственного поражения; унизительным доказательством “победы” более умного и волевого, чем он, “противника”. Всё это стало настолько непереносимым испытанием для него, что юноша предпочёл отказаться от лечения. Он даже предпринял попытку попросту избавиться от собственной сексуальности, поскольку она не подчинялась его желаниям.

Разумеется, такой поворот событий свидетельствовал и моей временной профессиональной неудаче. В этом убеждало письмо, полученное из Москвы, на которое Аскольд вовсе не рассчитывал получить ответа (он даже не дал обратного адреса). Одно лишь желание владело им — отомстить врачу за мнимые обиды, полученные в ходе лечения. Аскольд писал, что в последнее время занимается йогой с одной–единственной целью — подавить собственный половой инстинкт:

“Сексуальность хорошо воздействует на нижнюю чакру мулат–хару, но она — самая низшая ступень моей энергии, и я знаю теперь, как можно очистить её и без секса. Сахаджа–йога — это единственное, что даёт мне самообладание реально, хотя я ещё не приобщился к океану высшей любви в полной мере. Слишком уж много во мне энергетической грязи, отсюда все мои физические и психические аномалии”. <…> А вот и мстительная критика в адрес врача: “Вы наделены интеллектом, излучающим чистую, но холодную энергию. Вы склонны обосновывать всё земной логикой, но ведь существует и высшая истина — любовь вне пола, вне тела, вне компетенции медицины”.

Как тесно переплелись в этом письме чувство собственной неполноценности и самоуничижения с высокомерными претензиями на обладание высшей истиной, с завистью и мстительностью. Как торжествовалась победа над “примитивной” человеческой натурой! Где уж сексологу, погрязшему в материализме, понять эзотерические тайны йоги! Я отнёсся к “победе”, одержанной моим корреспондентом над собственными инстинктами, с недоверием, и оказался прав.

Несколько месяцев спустя, с наступлением новых каникул, строптивый пациент вновь появился в Центре сексуального здоровья с твёрдым намерением довести лечение до конца. Выяснилось, что сахаджа–йога не решила его проблем. Как ни прикидывался Аскольд йогом, запросто сбрасывавшим свои “грубые астральные оболочки во время медитации”, он оставался истериком, остро нуждавшимся в постоянном подтверждении собственной сексуальной привлекательности. Поэтому он забыл о провозглашённом им ранее тотальном отказе от секса, предпочтя ему привычную пассивную роль в гомосексуальных связях. В этом Аскольд преуспел, добавив к случайным туалетным знакомствам постоянную связь с молодым, красивым и незаурядно одарённым в сексуальном плане любовником–актёром. Чувствуя себя послушной игрушкой в объятиях мастера, студент завистливо мечтал о реванше, о том, что когда–нибудь они с любовником навсегда поменяются ролями.

При возобновлении лечения был выбран путь, наиболее приемлемый для пациента, мечтающего о реванше. Ему была подобрана доза простагландина Е, которая обеспечивала эрекцию, достаточную для полового акта. Аскольд должен был выполнить лишь одно условие: реализовать гетеросексуальную близость. Ведь он сам обратился к врачу с требованием наделить его способностью к половой жизни именно с женщинами! Условие он выполнил, и окрылённый успехом, убедился, что брак для него вполне реален. На этом все его контакты с женщинами прекратились. Зато молодой человек с удвоенной энергией пустился в гомосексуальные похождения, благо, ему стала удаваться активная роль, сначала с введением препарата, а потом и без него, с помощью усвоенных им приёмов аутотренинга. Разумеется, Аскольд по–прежнему оставался невротиком, но он хотя бы избавился от коитофобии. Это смягчило его чувство зависти и ненависти к партнёрам и прояснило перспективы дальнейшего лечения пациента: отказ от невротического промискуитета, усвоение принципов равноправного партнёрства, словом, избавление от интернализованной гомофобии.

Медицинские аспекты совращения

Эпизод совращения Лычёвым 15-летнего Валерия удобно пересказать в передаче Льва Клейна. Это делается с тем, чтобы в полной мере продемонстрировать насколько они оба, и Лычёв, и Клейн, ошибаются в оценке мотиваций полового поведения партнёров.

“Опытный соблазнитель Дмитрий Лычёв рассказывает о том, как будучи солдатом, соблазнил 15-летнего школьника из присланных на допризывную подготовку. Брошенные начальством, они гоняли в футбол. В бильярдную беседку, где убирался солдат, горевший похотью, зашёл белобрысый мальчишка Валерка. «Блики от костра летали по его юношескому лицу, грязному от сегодняшних футбольных сражений»”.

Солдат стал учить его играть в бильярд. “Фонарь, тускло освещавший внутренности беседки, молча наблюдал, как я, показывая самые простые удары, беззастенчиво лапал мальчишку. <…> Валерка увлечённо постигал азы игры, в то время как мои руки сновали в опасной близости его лобка”. Появилась бутылка джина. “Юношу не пришлось уламывать попробовать джин <…> Глаза его налились теплотой и негой после второй дегустации огненного напитка”. Солдат завёл разговор о женщинах, красочно расписывая свои воображаемые удачи с “тёлками”.

“– Кстати, на этом столе это и было. Слушай, а ты никак возбудился…

Я схватил Валерку за возбудившийся кончик <…> От стыда за своего хозяина оголивший головку и зардевшийся, как переходящее красное знамя в углу. Смущённый Валерка наблюдал за моими руками, проявляя чудеса терпеливости. <…> За сей подвиг я немедленно вручил юноше переходящее знамя. Но не то, что валялось в углу — своё. Вернее только древко. Зато горячее и толстое. Потные холодные ладони бережно сжали его. Мы встали в полный рост, Валерка — сильно шатаясь. <…> Руки наши не покидали флагштоки друг друга. Это не могло длиться вечно — я чувствовал скорое приближение финиша. И, сам от себя подобного не ожидая, бухнулся пред Валеркой на колени. Самая маленькая его конечность была вмиг поглощена ненасытной ротовой полостью. <…> Непропорционально большие “производители семени” трудились в ударном темпе. Это я понял через минуту, когда семя горячим фонтаном оросило нёбо. Я глотал, а оно всё хлестало артезианским колодцем. Колодец высох только после взрывов на втором десятке”.

А вот конец всей истории: “Валерка не мог или не хотел говорить. Этот податливый нежный юноша неожиданно превратился в грубого неотёсанного мужлана. Сквозь пелену …тумана “до него дошло, что только что он поимел дело с настоящим пидаром. Даже вафлёром назвал, за что тут же получил сильную затрещину. Заплакал. Пьяные слёзы скатывались по разрумянившейся мордашке. Достигали подбородка, где их и ждал мой язык. Поцеловать себя так и не дал. Мотивировал тем, что я у него сосал. Мне стало скучно с ним. Сразу. В один миг. Задув свечки, я грубо вытолкал его на улицу”.

Историю совращения Валеры Клейн подытожил фразой: “Наученный горьким опытом, этот больше не поддастся на соблазн. Но даже если в подобных случаях произойдет повторение, и оно ещё не означает увлечённости”.

Ограничившись этой сентенцией и отказавшись от детального анализа поведения обоих участников происшествия, Клейн совершил ошибку. Ведь он поставил перед собой сложную и важную задачу: выяснить, кто подаётся гомосексуальному совращению, а кто остаётся равнодушным к чарам даже самого опытного искусителя. Чтобы уточнить, какие психосексуальные особенности лежат в основе готовности к совращению, а какие определяют “сопротивление материала” (по меткому выражению Клейна), надо разобраться с мотивацией поведения, как Валерия, так и Лычёва.

Клейн уверен, что совратительский зуд последнего объясняется вынужденным половым воздержанием (“солдат, горевший похотью”). Взаимоотношения Димы с Алексеем, Аликом, Борисом, грозным ефрейтором и Костей вполне убеждают в ошибочности подобного объяснения. Известно также, что от идеального партнёра Дмитрий требует несколько непременных достоинств: тот должен быть сильным молодым мужчиной, способным оградить своего любовника от опасностей и тягот армейской жизни. Очевидно, что Валерий в подобную схему никак не вписывается. Так, по крайней мере, думает читатель. Однако истерическое восприятие Лычёва способно преобразить реальность до неузнаваемости. Он видит и ощупывает “непропорционально крупные яички” подростка (иными словами, они кажутся ему “переполненными спермой”). Он глотает невообразимо обильный эякулят (“артезианский колодец”), извержению которого, кажется, не будет конца. На самом деле, всё это лишь плоды истерического воображения, весьма далёкие от реальности. Размеры яичек не зависят от количества спермы. Объём эякулята у 15-летнего мальчика обычно около 1,5-2 миллилитров, составляя что–то около половины чайной ложки. “Потоки спермы”, о которых взахлёб повествует фантазёр Дмитрий, — это объём в 8-10 миллилитров, что бывает лишь при очень тяжёлых воспалительных поражениях простаты и придатков яичек. С чего бы это у 15-летнего мальчика, который и половой близости–то, скорее всего, ещё не имел, который не болел ни гонореей, ни хламидиозом мочеполовой сферы, вдруг такой тяжкий воспалительный процесс?

Лычёв обманывает и себя, и читателей. При этом его фантазии имеют вполне очевидный смысл: Валерию приписывается всё тот же неизменный “спермотоксикоз”. Тем самым Лычёв убивает сразу двух зайцев: он причисляет своего любовника–подростка к категории “взрослых самцов”, и в то же время, превращает его в двойника того мальчика, с которым связаны сладкие воспоминания давно ушедших лет. (В интервью, опубликованном в Интернете, Дима рассказал о своём первом партнёре, любимом друге детства, которого ему удалось совратить во время школьных каникул).

Между тем, реальный, а не вымышленный Валерий, — обычный подросток, одержимый идеей стать “настоящим мужчиной”, приобретя соответствующие мужские формы поведения. Он и к солдатам–то затесался, чтобы побыть в среде “настоящих мужиков” и поднабраться от них мужественности.

Вначале Лычёв безукоризненно играет роль бывалого воина, отличного бильярдиста, который при всём своём восхитительном мужестве не пренебрегает только что приобретённым младшим другом, поит его джином, посвящает в свои сексуальные мужские тайны. Валерик, счастливый от всего этого, даже не замечает, что их взаимная мастурбация как–то не очень вяжется с поведением двух взрослых мужчин. Сказалось двойное опьянение: алкоголем и радостью общения на равных с “настоящим мужиком”. Последовавшая за всем этим фелляция открыла горькую правду: его предательски обманул “пидор”, замаскировавшийся под “настоящего мужика”. От нестерпимой обиды подросток даже заплакал.

Тут дело не только в гетеросексуальной ориентации Валерия. Она, разумеется, определяет характер его поведения в целом, но в данном эпизоде на первое место выходят стандарты подростковой гомофобии. Прогноз Клейна о том, что Валерий будет впредь попросту избегать гомосексуальных ситуаций, представляется чересчур оптимистичным. Безответственное поведение Лычёва — не столько прививка против гомосексуальности, сколько мощный катализатор гомофобной ненависти. Лычёв поступает по принципу: “После нас хоть потоп!” Скорее всего, если кто–то из гомосексуальных сверстников ошибочно примет Валерия за “голубого” и откроет ему свои чувства, он будет не просто отвергнут, а жестоко избит.

Но всё это когда ещё будет, а пока получил пощёчину сам Валерий. За что? За то, что морально он оказался сильнее своего искусного соблазнителя. За то, что он сумел не поддаться отработанным приёмам психологического манипулирования. За то, что Лычёву уже никогда не вернуть своего прошлого, не отягощённого невротическими комплексами и интернализованной гомофобией. За то, что Валерий ткнул носом своего случайного любовника в парадоксальную реальность: чем интенсивнее навязчивые поиски всё новых и новых партнёров, тем острее чувство собственной неполноценности. Лычёв всегда будет зависеть от знаков чужого одобрения, и никто не способен дать ему чувство собственного достоинства.

Видеть всё это Дмитрию непереносимо. Потому–то он и не угадал потенциальную силу сопротивления своего малолетнего противника. “Такая неверная оценка людей, — заметила когда–то психоаналитик Карен Хорни (1993), — объясняется не его невежеством, недостатком ума или неспособностью к наблюдениям, а его навязчивыми потребностями”.

Болезненное (на грани подавления инстинкта самосохранения) пренебрежение правилами осторожности — симптом всё той же невротической слепоты. А если бы в бильярдную зашёл посторонний? Вполне могла бы последовать драка, гауптвахта (как это было незадолго до этого с другом Дмитрия) и смерть от рук тамошних охранников, недавно зарезавших Олега.

Отчасти повезло и Валерию, ведь если бы в момент минета их застиг бы, скажем, Алик, садистский напарник Дмитрия, то дело могло бы закончиться не простым обманом, а насилием и тяжким попранием подросткового стремления стать настоящим мужчиной.

Подобная психическая травма выпала на долю одного из персонажей романа венесуэльского писателя Мигеля Отеро Сильвы “Когда хочется плакать, не плачу”. Два 15-летних подростка, Викторино и Крисанто Гуанчес, в своём стремлении стать “настоящими мужчинами” приняли участие в вооружённом ограблении, после чего сами оказались жертвами насилия со стороны своих подельников.

“Бандиты ушли с добычей, оскорбляя рассвет пьяной икотой, они забыли в доме фонарь, оставшийся гореть среди пустых бутылок. Крисанто Гуанчес лежал, вытянувшись, в тёмной луже, израненный и окровавленный. Богохульства его возносились прямо к небесам, он не смог перенести зверских пыток, жуткой и непрерывной боли, его едва не придушили.

Крисанто Гуанчес, истерзанный и опозоренный, не вспоминал больше ни о чём, не обращал никакого внимания на сострадательные уловки Викторино. Его едва не придушили, его измяли, он не смог выдержать. И теперь он не сводил с потолка безразличных мёртвых глаз”.

Полученная психическая травма, судя по роману, мучила изнасилованного бандитами Крисанто до конца его дней. Разумеется, гомосексуалом он не стал.

Ради справедливости отметим, что Лычёв причинил Валерию гораздо меньший ущерб, чем вполне гетеросексуальные насильники подростку, подавшемуся в бандиты. Главный же вывод, очевидный из обеих историй: ни в случае, если совращение кончается оргазмом, ни, тем более, когда изнасилование сопровождается исключительно болью и страхом, смена гетеросексуальной ориентации на гомосексуальную не происходит.

Речь, напомним, шла о гетеросексуальных 15-летних подростках.

Что же касается совращения или изнасилования гомосексуального подростка, то оно может вызвать депрессивную реакцию, порой достаточно тяжёлую. Уместно вспомнить в этом плане историю Сергея, принуждённого к половому акту милиционером. Хотя к тому моменту он уже вышел из подросткового возраста, все нюансы переживаний, выявленные анализом его письма, свойственны и 15-летним гомосексуалам, попавшим в подобную ситуацию. Иллюстрацией такой же беды служит уже известная читателю история 15-летнего Антона, изнасилованного группой старшеклассников в подвале. Это случается лишь с теми из них, кто прежде не был до конца уверен в собственной гомосексуальности или даже не подозревал о ней вовсе. В отличие от гетеросексуальных подростков, в подобных случаях часто возникает “гомосексуальная тревога” с самообвинениями и страхом разоблачения.

Но если подросток уже разгадал тайну собственной сексуальной ориентации и смирился с ней, то гомосексуальное совращение воспринимается им как подарок судьбы. В качестве примера можно сослаться на записанное по моей просьбе воспоминание одного пациента. Речь идёт о его совращении во время пребывания в пионерском лагере.

Володя в свои 14 лет не сводил глаз с красивых молодых парней, мечтая о близости с кем–нибудь из них. Особое восхищение у него вызывал физрук. Однажды на лагерном пляже он нечаянно коснулся члена своего кумира, почувствовав через плавки величину, упругость и даже какую–то особую его нежность. “Это было как удар молнии”, — вспоминает Володя. Заметив восторженное замешательство мальчика, воспитатель улыбнулся и ласково взъерошил его волосы. Вечером Володя с радостью принял его предложение зайти к нему в комнату. Усадив рядом на койку и нежно поглаживая мальчика, физрук отвешивал ему комплименты. Мол, с такой красивой внешностью можно покорить любую девчонку. Володя млел от удовольствия.

«“А целоваться ты умеешь? — спросил физрук, — Могу научить!”

Он обнял меня и стал очень нежно целовать. Я вначале немного напрягся, а потом расслабился и осторожно прильнул к нему. Мне было очень приятно. Я ни с кем до этого не целовался, а он делал это классно. Я очень быстро возбудился, и, как я не старался это скрыть, мой член упёрся ему в локоть. Он тут же отреагировал на это, сказав, что мне не следует смущаться и что мы могли бы сегодня с ним переночевать. Говоря это, он начал целовать мою грудь, соски, живот, опустился до трусов, оттянул резинку и освободил моего уже мокрого братика. Я в тот момент уже ничего не соображал. Было лишь одно желание — отдаться ему. Он снял с меня трусы и положил на кровать, приговаривая: “Вовик, милый, всё будет хорошо”. Когда он взял его в рот и охватил губами, я не выдержал и потёк. Это был такой глубокий кайф, что его помню до сих пор. Он мне всё вылизал, облизал яички, а затем лёг рядом и обнял меня. Мне было немного не по себе после свершившегося, но он меня успокоил, ласково и нежно. Я очень благодарен ему за то, что он тогда ничего со мной не делал. Мы с ним так и провели две недели. Он научил меня сосать, отдаваться, глотать сперму. Я до сих пор вспоминаю его член с любовью и желанием».

За первым половым опытом последовал 10-летний перерыв. Затем начались энергичные поиски партнёров и разочарованная констатация факта, что всем им далеко до его первого возлюбленного (ситуация фрустрированных экспектаций). Владимир обратился к сексологу из–за дефектов его половой функции, быстро, впрочем, устранённых лечением.

В тех случаях, когда речь идёт не о встрече мягкого и терпеливого эфебофила (мужчины, испытывающего половое влечение к подросткам и юношам) с влюблённым в него партнёром, а роль соблазнителя достаётся случайному человеку, это вовсе не охлаждает пыл начинающего гомосексуала. Подобное, по словам режиссёра Дерека Джармена, случилось в ранней юности со знаменитым певцом Фредди Меркьюри (Цит. по Л. Клейну, 2000):

“Фредди рассказывал мне, что в шестнадцать лет в Ричмонде он имел обыкновение пересекать парк неподалёку от мужской уборной. Однажды пополудни его остановил полисмен. “Что ты тут делаешь, сынок?” Фредди залился алой краской и пробормотал какие–то оправдания. “Не попадись мне здесь снова, сынок”. Полисмен отобрал его школьный ранец и велел на следующий день прийти за ним на остановку, тогда он и получит свой ранец. Напуганный Фредди явился на остановку, где полицейский ждал его в машине, одетый в штатское. “Влезай”, сказал он, отвёз Фредди к себе домой и оттрахал его, перед тем как отдать ранец.

В кровати много лет спустя Фредди сказал мне, что это была самая возбуждающая вещь, какая когда–либо с ним происходила”.

Из множества рассказанных историй, в том числе взятых из армейских мемуаров Дмитрия Лычёва, читатель хорошо осведомлён о том, как реагируют на совращение или половое принуждение молодые люди, давно вышедшие из подросткового возраста. Кое–кто из них, подобно Косте, не избежал переживаний по поводу открытия собственной гомосексуальности. Лычёв вёл себя отнюдь не ангельски, он нарочито усугублял своими “разоблачениями” переживания соблазнённых им парней. И всё же, надо признать, ни у одного из них не было невротической реакции, как скажем, у Сергея, ставшего жертвой садиста–милиционера. Отчасти это объясняется тем, что Лычёв прибег к приёмам, которые станут источником переживаний в будущем (именно так сработает фальшивый адрес, всученный им Косте). Отчасти же дело объясняется полной самоотдачей самого соблазнителя, по крайней мере, в начальном периоде его очередной влюблённости.

Что же касается молодых людей, далёких от гомосексуальности, то они воспринимали своё участие в половом акте с Лычёвым без малейших переживаний. В этом один из основных парадоксов гомосексуального совращения: уверенность в собственной гетеросексуальности позволяет мужчине любого возраста вступать в однополые связи без каких либо опасений и угрызений совести. Уверенность гетеросексуалов в том, что геями им не стать, каким бы богатым ни был их опыт транзиторной или заместительной гомосексуальности, объясняет широкую распространённость этих форм половой активности.

Наконец, крайне важно обсудить ещё один вариант совращения. Речь идёт о детях, не достигших полового созревания. Обычные мальчики, не вступившие в пубертат, реагируют на изнасилование гораздо меньшими переживаниями, чем их сверстницы–девочки (ошибочно приписывающие себе вину за происшедшее). Врачи, участвующие в судебно–медицинской экспертизе подобных преступлений, порой поражаются, насколько полно и быстро потерпевшие вытесняют из своего сознания воспоминания о случившейся с ними беде. Но дети, чья сексуальность проснулась необычайно рано вследствие их чрезвычайно высокой сексуальности готовности, иначе говоря, наделённые синдромом низкого порога сексуальной возбудимости, реагируют на совращение или изнасилование особым образом.

Предложенный термин — синдром низкого порога сексуальной возбудимости — нуждается в пояснении. В 1969 году сексолог Георгий Васильченко описал особую группу пациентов, страдающих ускоренной эякуляций. При повторных половых актах семяизвержение наступало у них чуть позже, чем в первый раз, но также было ускоренным. Характерным для этих пациентов было то обстоятельство, что первая в их жизни эякуляции наблюдалась в возрасте, гораздо более раннем, чем это можно было бы ожидать от их половой конституции. Часто эти больные жаловались на ночной энурез. При неврологическом обследовании у них выявлялся ряд симптомов, характерных для поражения парацентральных долек коры мозга. По крайней мере, именно так расценил у своих пациентов Васильченко инверсию рефлекса, вызываемого с ахилловых сухожилий, и другую симптоматику такого рода. Автор назвал описанную им патологию “синдромом парацентральных долек”. Он объяснил нарушения, наблюдающиеся при подобном расстройстве, ослаблением регулирующей функции этой зоны коры головного мозга с высвобождением из–под её контроля отделов спинного мозга, ответственных за эякуляцию и мочеиспускание.

Последующие наблюдения сексологов показали, что у основной массы лиц, страдающих ускоренной эякуляцией, сухожильные рефлексы не изменены, а расстройства мочеиспускания не наблюдаются. Зато у них налицо основная особенность этого контингента — очень раннее обретение способности испытывать оргазм. У многих из пациентов сексуальная возбудимость проявлялась в возрасте, когда их сверстники к такому ещё не были способны физиологически. Речь идёт не об эрекции, это у мальчиков — самое обычное дело, а о том, что она сопровождается интенсивным эротическим чувством и приводит к оргазму, в норме в раннем детском возрасте немыслимому. Преждевременное половое созревание, связанное с гормональными нарушениями, как, скажем, при адреногенитальном синдроме, у таких детей, разумеется, отсутствовало. Как уже отмечалось, дети с низким порогом сексуальной готовности, достигнув половой зрелости, превращаются в мужчин, страдающих, ускоренной эякуляцией. Обычно они практикуют повторные акты с готовностью, превышающей ту, что соответствовала бы силе их половой конституции, причём, если пациенты не принимали лечения, то при повторной близости эякуляция у них тоже ускорена.

От такой дисгармоничной чрезмерной готовности к половому возбуждению надо отличать повышенную эротичность в периоде юношеской гиперсексуальности, особенно у лиц с сильной половой конституцией. Одно дело, когда юноша, начав онанировать в 13 – 14 лет и вступив несколькими годами позже в половую связь, готов к многократным актам (сексологи называют их половыми эксцессами), регулируя продолжительность половой близости и доводя до оргазма свою партнёршу. И совсем другое дело, когда речь идёт о синдроме низкого порога сексуальной возбудимости, особенно при его тяжёлых формах.

В таких случаях высокая оргазмическая готовность наблюдается в чрезвычайно раннем возрасте. Сексологи порой видят целые серии оргазмов у детей 6-ти и 7‑ми месяцев. Мало того, оргазм может вызываться у ребёнка даже не из области гениталий, а с участков тела, весьма далёких от классических эрогенных зон. Так, сексолог Ирина Ботнева наблюдала девочку, способную вызвать у себя оргазм, трогая собственным языком верхнее нёбо.

Поведение ребёнка, вызывающего у себя оргазм, весьма характерно: он судорожно сводит ноги, тяжело дышит, его лицо наливается кровью. В возрасте двух лет дети злобно огрызаются, когда посторонние мешают их сексуальным переживаниям; они возбуждают свои гениталии трением их об угол кровати, мягкими игрушками или просто с помощью рук.

Среди причин, приводящих к низкому порогу сексуальной возбудимости, можно назвать самые разные виды повреждения головного мозга ребёнка: травмы черепа, полученные при рождении, инфекции, перенесенные внутриутробно или в раннем детстве, интоксикации, асфиксии (в том числе вызванные перекрытием дыхательных путей или приостановкой дыхания на фоне отравления, заболевания). Часто у матерей будущих пациентов роды протекали неблагополучно. Либо они сопровождались наложением щипцов, либо ранним отхождением околоплодных вод, либо чем–то иным, в результате чего мозг ребёнка был травмирован. У таких детей повышено внутричерепное давление. У них можно заметить припухлость век, некоторое увеличение размеров черепа, чрезмерную выпуклость лба, слишком выраженную венозную сеть лица (“усиленный венозный рисунок”). Они непоседливы, вертятся как ртуть, за всё хватаются, легко раздражаются и впадают в безудержный плач; часто срыгивают (повышен рвотный рефлекс); для них обычны немотивированные повышения температуры тела (следствие нарушений гипоталамических центров терморегуляции). Они слишком чувствительны к охлаждению, плохо засыпают, иногда просыпаются с криком от головной боли, страдают ночным недержанием мочи (энурезом).

Можно предположить, что одна и та же клиническая картина синдрома низкого порога сексуальной возбудимости может быть вызвана при поражении разных отделов головного мозга, в том числе, по Васильченко, и парацентральных долек.

Родители иногда умудряются не замечать проблем таких детей: упорного онанизма, энуреза, раздражительности и нервозности, склонности к простудным и кишечным заболеваниям, плохой успеваемости в школе (часто вопреки искренним стараниям ребёнка). Иногда же они обращаются за врачебной помощью не по адресу, например, к урологу или к андрологу, а те назначают трудно переносимое и бесполезное “лечение” энуреза.

Основное свойство таких детей — очень ранняя способность испытывать сексуальное возбуждение. Потому–то они чаще других становятся объектами совращения или изнасилования: льнут к взрослым, демонстрируют им своё удовольствие, когда те тискают и ласкают их, не скрывают своей эрекции, тем самым, провоцируя старших на преступные сексуальные действия.

Совращением такого ребёнка запускается механизм необычайно точного и эмоционально насыщенного запоминания всех нюансов того, что с ним происходило и что он сам при этом чувствовал. Мало того, из–за низкого порога сексуальной возбудимости в случаях насилия эротическую окраску приобретают эмоции и чувства, весьма далёкие от половых, в том числе боль и страх. Словом, создаётся идеальная возможность для импринтинга с запечатлением тех раздражителей, которые действовали в момент насилия. В дальнейшем именно они и будут вызывать половое возбуждение, обычно придавая влечению извращённый, чаще всего садомазохистский характер. Примером такого рода может служить Миша, интервью с которым опубликовал Дмитрий Лычёв. Цитирую его текст, опубликованный в Интернете, в котором “Он” — Миша, а “Я” — журналист:

“Он: Сколько я себя помню, всегда жил рядом с лесопарком. Когда мне было 6 лет, я беспрепятственно и почти безо всякого присмотра ходил в этот самый парк гулять. Благо, родители иногда посматривали на меня из окна. И вот однажды, именно тогда, когда они не смотрели, меня и заловили два солдата (часть стройбата была по соседству), которые без лишних слов изнасиловали меня, предварительно затащив в кусты. Один держал меня за руки и зажимал рот, другой трахал сзади. Потом поменялись местами, и я ощутил во рту вкус собственных экскрементов. Называли меня женскими именами и балдели вовсю. Вдобавок занесли в попку инфекцию. Сначала я пытался сопротивляться, но потом затих. Под конец разревелся, особенно после того, как они пригрозили, что убьют, если я кому–нибудь расскажу. Это сейчас я вспоминаю о них с долей нежности, тогда же я жутко испугался.

Я: И что, родители не заметили кровь на трусиках?

Он: Нет. Они поняли, что что–то не так, когда у меня там вырос полип. Повели к врачу, обследовали.

Я: Но врачи–то догадались, что тебя трахнули?

Он: Они всего лишь высказали удивление, что в таком раннем возрасте у меня что–то выросло. Говорили, что это большая редкость. А родители так до сих пор о той истории правды не знают.

Я: А с этими ты ещё встречался?

Он: Нет. К сожалению. Но именно после этого случая появилось желание повторить подобное ещё раз. Позже заинтересовался мужским телом, стремился подглядывать за пиписьками в туалетах. Представлял своих насильников в ещё более извращённых вариантах. <…> Будто ключик повернули у заводной куклы. Потянуло к ребятам постарше. В 8 лет уже вовсю минетничал. В 11 лет произошёл контакт со взрослым мужчиной. <…> Начались регулярные походы в бани и клозеты, контакты с ребятами лет 20”.

К моменту взятия у него интервью, Миша получил кличку “Соска” и вступил в половую связь с … автомобильным батальоном, солдаты которого еженощно выстраиваются перед ним в очередь для фелляции.

“Он: Я стал посещать любимую казарму ежедневно. Очередь становилась всё длиннее, работать приходилось до утра.

Я: Рекордом похвастаешься?

Он: Никогда не подсчитывал. Да и многие по два раза подходили. Думаю, человек 30. Рот уставал настолько, что я не мог ответить на вопрос, когда приду в следующий раз.

Я: Они похлопывали по плечу, благодарили? Сопровождали твой уход словами?

Он: В основном хотели, чтобы пришёл ещё. Другие, особенно те, кто два раза, вопили: “Вали отсюда!”. Иные молча отходили, застёгивая штаны. Было, правда, очень редко, когда говорили “спасибо”. Человек пять за всё время.

Я: Солдаты, насколько я помню, не имеют возможности каждый день принимать душ. Следовательно…

Он: От моих шоферов, равно как и от их членов, пахнет машинным маслом и бензином. Меня этот запах сильно возбуждает”.

Миша удивительно точен, когда сравнивает себя с заводной куклой. Его половое поведение приводят в действие три пружины.

Первая из них была заведена ещё в момент его рождения. Трудно сказать, что стало причиной повреждению головного мозга Миши в его раннем детстве, а может быть, ещё раньше, во время внутриутробного развития или при появлении на свет. Как бы то ни было, мальчик отличался ранней высокой готовностью к половому возбуждению (синдромом низкого порога сексуальной возбудимости), спаянной со способностью запечатлеть в памяти мельчайшие детали ситуации, в которой проходит первый сексуальный контакт.

Иными словами, речь идёт об импринтинге.

Шестилетний Миша запомнил всё: погоны и солдатское обмундирование своих “партнёров”; их грубость и запах немытых тел; запах собственных фекалий; боль, чувство беспомощности и страха, которые приобрели неожиданно сладостный оттенок. Очень скоро ребёнок научился доводить себя до оргазма сам (разумеется, ещё без эякуляции), сопровождая мастурбацию фантазиями, в которых фигурировали его растлители. С 8 лет он вступает в половые контакты со старшими ребятами, а с 11 лет — со взрослыми, всё более и более приближаясь к ситуации, максимально повторяющей его первый сексуальный опыт.

В казарме автобата Миша свёл воедино основные детали, закреплённые импринтингом: солдатскую форму, запах немытых гениталий и солярки (всё это заменяет ему запах собственных фекалий, запомнившийся с того злосчастного дня), грубость партнёров, собственную беспомощность, унижение, страх. Характерна наблюдательность Миши: он замечает, что агрессивно к нему относятся те, кого больше всех возбуждает садистский характер этой “групповой фелляции”. Они–то и выстаивают к нему повторную очередь.

Счастлив ли Миша? И да, и нет. Ведь его ежедневная унизительная каторга не даёт ему того удовлетворения, которым сопровождается самая обычная половая близость. Однако навязчивое выполнение сексуального ритуала, сходное с действием заводной куклы, приносит Мише своеобразное облегчение, словно он выполняет кем–то заданную программу. Иными словами, речь идёт об аддиктивности его полового поведения и о его ритуализации.

Вторая “сексуальная пружина” была заведена ещё раньше, чем первая. Казалось бы, гомосексуальную ориентацию Миши определил характер импринтинга (ведь первый его половой опыт связан с мужчинами), но это не совсем так. Сравним Мишу с другим молодым человеком, страдающим синдромом низкого порога сексуальной возбудимости. Речь идёт о пациенте Ф., талантливом представителе одной из сфер искусства, уже упомянутом в качестве примеров импринтинга. В возрасте 4 лет, уединившись с другими детьми, они рассматривали гениталии друг друга. Вид гениталий девочки оставил Ф. равнодушным. Зато, увидев половой член мальчика, он возбудился настолько, что испугался степени собственной эрекции. Налицо сходство с Мишей: сексуальность обоих сформирована по типу запечатления. Но сам выбор объекта свидетельствует о том, что импринтингу Ф. предшествовала дифференцировка его половых центров по гомосексуальному типу. Точно так же обстояло дело и с Мишей. Если бы его первый половой опыт был связан не с мужчинами, а с женщиной, то он всё–таки стал бы гомосексуалом или бисексуалом.

Не забудем и о третьей пружине, определяющей поведение Миши. Речь идёт о его психопатизации. Разумеется, интервью с ним выдержано Лычёвым в нейтральных тонах, но на самом деле ситуация трагична. Миша чувствует себя отщепенцем и изгоем. В казарме его застают соседки по микрорайону (приходящие по ночам к своим “женихам”); дурная слава о нём разошлась по всей округе. В удачной карьере ему отказано, отношения с родителями испорчены, нет стимулов для развития.

Налицо парадокс, высвеченный историей Миши: он благодарен своим насильникам, которые, преждевременно пробудив его сексуальность, направили её в русло, максимально удалённое от того, что определяет человеческое счастье. Если бы не они, его способ реализации полового инстинкта был бы более благополучным. Возможно, что стройбатовцы (заметим, что они — “нормальные” гетеросексуалы, недаром же оба наделяли свою жертву женскими именами!) были в какой–то мере спровоцированы на преступление чересчур ласковым мальчиком. Но это не уменьшает тяжести их преступления и не снимает с них вины.

Очевидно, что дети обоих полов, страдающие синдромом низкого порога сексуальной возбудимости, вне зависимости от их половой ориентации, как никто другой, нуждаются в защите от растлевающего влияния старших детей и тем более взрослых.

В этом плане не совсем точна позиция Игоря Кона (1998), который пишет: “Ещё более важный вопрос — о роли самого ребёнка. В свете традиционных наивных представлений об имманентной детской “чистоте” и асексуальности, ребёнок — лишь пассивный объект сексуальных посягательств взрослого. На самом деле некоторые рано развившиеся дети сами провоцируют и поощряют взрослых к сексуальным контактам, инициируя приятные им эротические игры, добиваясь соответствующих прикосновений и ласк. <…> Слово “совращение” не всегда правильно описывает характер таких взаимоотношений”.

Всё встаёт на своё место, если в подобных ситуациях учитывать клинику мозговых нарушений. Дети больны; их слишком ранняя сексуальная заинтересованность в сочетании с неврологическими дефектами и отклонениями в поведении не только не уменьшают степени ответственности взрослых, спровоцированных ими, но напротив, повышают её.

“По секрету всему свету”

Благодаря прессе, “голубой люд” получил возможность переписываться и назначать друг другу встречи. Очень скоро выяснилось, что такая переписка имеет и опасную теневую сторону. Однако поток объявлений не скудеет, делая интимные чувства и чаянья корреспондентов достоянием широких масс любопытных. Их анализ даёт ценные сведения о характере, вкусах, интересах, мечтах геев, проливая свет и на парадоксальность их психологии.

Из 185 обращений с предложениями о встрече 36 корреспондентов (19%) в качестве мотивов для знакомства называют чувство одиночества, мечты об обретении объекта бескорыстной дружбы и любви. Приведём примеры таких вполне симпатичных объявлений:

“Привлекательный молодой человек, 22 – 176 – 64, брюнет с карими глазами, красивого телосложения, без вредных привычек, материально независимый; познакомлюсь с активным другом для любви и продолжительной дружбы”.

Подобным объявлениям свойственны элементы саморекламы — таковы уж законы жанра: “Молодой привлекательный парень, 22 – 175 – 64, без вредных привычек, самостоятельный, образованный, воспитанный, общительный, здоровый; надеюсь на встречу с добрым, надёжным другом и братом (симпатичным). Хочется не только близких отношений, но и дружеского общения”.

Общие интересы — туризм, музыка, спорт — в качестве мотива к встрече предлагаются в 5,4% объявлений. Ещё 1,5% геев, написавших в газету, приглашают разделить их дополнительные девиантные пристрастия — фетишизм и трансвестизм.

Самый частый мотив публикации — стремление реализовать поисковый половой инстинкт. Половая “избирательность” таких корреспондентов исчерпывается минимальными требованиями к набору стандартных внешних данных: “Есть большое желание попробовать, но где и с кем? 25 – 170 – 65; симпатичный бисексуал. Анонимность гарантирую”. Ссылки на любовь и дружбу при этом звучат не очень убедительно: “Двое молодых людей 23 и 36 лет ищут пассивного парня для приятного времяпрепровождения, дружбы и любви, в возрасте 20–34 лет, не манерного и т. д. Место для встреч есть”.

“Симпатичный молодой человек, 30 – 176 – 75, пассивный, желает познакомиться с одним или двумя активными парнями для встреч и совместного времяпрепровождения. Постараюсь быть прилежным учеником. Отвечу всем”.

Среди публикаций можно выделить вполне объяснимые и обоснованные деловые предложения: “Я “голубой”, у меня есть друг. Ты “лесби”, возможно, у тебя есть девушка. Но мы живём по законам общества, которое не приемлет отличающихся от стандарта людей, а нам надо приходить на праздники, вечеринки и т. п. Давай поможем друг другу. Мне 22 года, студент, симпатичный, весёлый, неглупый. Надеюсь, ты не старше меня, симпатичная, интересна в обращении. Пиши”.

Аналогичные предложения, написанные девушками, встречаются реже; обычно они заслуживают понимания и уважения: “Лесбиянка выйдет замуж за гея, став ему верным другом и помощником на основе духовных взаимоотношений, искренности и братства. О себе: 23 г., гуманитарные интересы, серьёзна, постоянна, без вредных привычек”.

Очень много публикаций посвящены поискам спонсоров. Материальное вознаграждение за свою верность ждут 53,2% из тех корреспондентов, что пишут о собственной пассивности. Они–то и лидируют в поисках покупателей, предлагая им свои ласки. В целом же с призывами к возможным богатым спонсорам обращаются 17,2% геев.

В свою очередь, встречные обещания щедро заплатить своему возможному партнёру за любовь и даже взять его на содержание дают лишь 3 из 185 корреспондентов (1,6%). Вот одно из подобных объявлений: “Приятный мужчина познакомится с симпатичным парнем до 16 лет, до 176 см ростом. Если тебя Бог не обидел красотой и всем остальным, то возможна материальная поддержка”.

Авторы объявлений, обращённых к богатым покровителям и покупателям, отнюдь не малолетние сироты. По возрасту все корреспонденты (включая и искателей “заработка”) распределяются следующим образом: 18–19 лет — 11,9%; 20–30 лет — 67,5%; 31–40 лет — 10,8%; 41–50 лет — 3%. Тем очевиднее инфантильность авторов следующих посланий (в сопоставлении с критериями зрелости половой психологии, перечисленными ранее):

“Верный, молчаливый, пассивный, среднего сложения, 21 год; обуть, одеть — и буду конфетка. Ищу активного друга, богатого, который станет щедрым спонсором. Нужно многое купить. Встречи днём”.

“Пассивный мальчик, 21 – 175, молчун; могу оказаться не в твоём вкусе, но не испугаю. Без женственных повадок и опыта, но с желанием. Надеюсь найти активного, верного друга 50 лет. Не грубого, богатого. Обнови мне гардероб, купи аппаратуру, дай на карманные расходы. Буду послушным, но не собственностью”.

“В жизни у меня есть мечта: научиться водить автомобиль, но у меня нет такой возможности. Где же ты, учитель 20–45 лет симпатичного и любвеобильного парня 22 лет?”

“Неопытный мальчик, 20 – 175, пассивный, молчаливый, без вредных привычек; люблю лес, шоколад, подарки. Познакомлюсь с активным мужчиной, который станет ласковым и верным другом, щедрым спонсором. Я из бедной семьи”.

Очень часто авторы объявлений стараются смягчить свою рыночную целеустремлённость, выдавая себя за романтических идеалистов. Это выглядит не очень–то убедительно, поскольку тут же вновь обретённому избраннику в виде товара предлагается якобы сохранённая “девственность”: “Ищу мужчину с 26 лет по… немного красивого, спортивного, не скупого; лучше, чтобы работал в бизнесе, но деньги не играют роли, но подарки люблю. Главное, чтобы ты был хороший человек. О себе: 18 лет, верный, идеалист, может, у нас будет дебют. Телефон ускорит встречу”.

Среди публикаций можно найти спекулятивные предложения крепкой мужской дружбе, которая, однако, должна быть щедро оплачена: “Познакомлюсь с мужчиной солидного возраста, полным, пассивным, который сможет взять меня на содержание. О себе: 28 – 182 – 85, активный, добрый. Ценю мужскую дружбу”.

Весьма симптоматична грубая гомофобия большинства объявлений, осуждающих качества, которые либо (как жеманность) традиционно приписываются гомосексуалам, либо (как, например, полнота) считаются несовместимыми с мужественностью. В 15,7% из них с презрением отвергается женственность, в 11,6% – полнота. Почти в четверти всех посланий осуждается поисковое гомосексуальное поведение — поглощённость сексом и привязанность к “плешке” (в текстах: “популярность”, “засвеченность”, “одноразовость”):

“Симпатичный, 24 – 170 – 68, пассивный, с чувством юмора, с душой, желает познакомиться с активным, обеспеченным мужчиной до 35 лет, или с гей–парой. “Популярных”, женственных, одноразовых и полных прошу не напрягаться”.

“Симпатичный молодой человек желает познакомиться с активным парнем, материально обеспеченным, до 35 лет, можно военнослужащим, не полным, не манерным. Популярных, засветившихся, судимых и женственных прошу не беспокоиться. О себе: 19 – 167 – 60”.

Особая пикантность состоит в той манерности и жеманности, с которыми эти качества отвергаются у других: “Драгоценному камню нужна хорошая оправа. Красивый парень 22 лет желает познакомиться с симпатичным парнем до 35 лет, обеспеченным. Манерных и женственных прошу не беспокоиться”.

Если к авторам объявлений, предлагающим свою верную любовь богатым спонсорам, обратиться со знаменитым вопросом ироничного Игоря Иртеньева:

— Ты зачем своим торгуешь телом

От большого дела вдалеке? —

то в ответ послышатся уверения в том, что они искренне мечтают вкусить сладкой жизни.

Дело, однако, обстоит намного сложнее. Начнём с того, что спонсоров, горящих желанием купить преданную любовь и крепкую дружбу, очень мало. Об этом говорит и соотношение числа объявлений, адресованных спонсорам, к числу предложений возможной материальной поддержки. Оно составляет 11:1. Похоже, что и авторы объявлений не очень–то ждут, что кто–то стремглав кинется покупать им аппаратуру и обновлять гардероб. Цель опубликованных объявлений иная — желание публично заявить о своём “позоре”, чтобы все разглядели, насколько порочна душа его автора. Но так ли она растлена, его душа, как это пытается продемонстрировать “дитя порока”?

Вот истеричный юноша — “казанская сирота”. В свои 20 лет, указанные в объявлении, он жеманно именует себя “мальчиком”. (Каков его истинный возраст — неизвестно). Вот эксплуататорски ориентированные алчные 22-летние “мальчики”. Все они не столько ужасны, сколько невротичны. Их инфантилизм; их мазохистское желание подчиниться и даже попасть в рабство к “мужчине — отцу — владыке — тирану — защитнику” (и всё это в одном лице!); их намерение эксплуатировать своего любовника (под маской рабской покорности ему); их стремление вываляться в грязи, получив при этом доказательства своей неотразимости; их болезненная жадность, доходящая до смешного; их стремление отомстить своим попрошайничеством родителям, свалив на них вину за собственную беспомощность и инфантильность — всё это симптомы невротического развития. К тому же, все эти симптомы — свидетельство садомазохистского характера с присущей ему неспособностью любить. Потому–то на львиную долю объявлений, публикуемых газетой, чаще всего откликаются такие же садомазохисты, но с более выраженным садистским характером.

Невротическая природа многих атрибутов гомосексуальной психологии обычно не осознаётся. Между тем, некоторые из них не просто лишают гея–невротика способности любить, но порой ограничивают его возможности адаптироваться к жизни. Парадокс состоит в том, что, если гомосексуал, ориентированный на паразитизм, находит того, кто берёт его на содержание, то садомазохистская природа возникшей связи часто становится просто губительной, парализуя способность к самостоятельному существованию. Суициды при этом не редкость. По–видимому, стремление к смерти достаточно часто осложняет гомосексуальное влечение, какими бы “сладкими” гедонистическими покровами оно не маскировалось.

При всём том, было бы непростительной ошибкой стричь под одну гребёнку всех “рыночных” корреспондентов, приписывая им продажность и психопатию. Существует великое множество вариантов, в том числе и не очень психопатических. Так, 22-летний любитель автомобилизма склонен, скорее всего, к психологической защите по типу рационализации. Как и автор письма из Новосибирска, искавший свой “усатый идеал”, автомобилист, по–видимому, долго сопротивлялся собственному гомосексуальному влечению. Чтобы оправдать его реализацию, он и прибегает (в рамках психологической защиты по типу рационализации) к версии о поисках материальных выгод, ожидаемых от однополой связи. Ведь в его глазах корыстолюбие — меньший грех, чем гомосексуальность. На такую мысль наводит пристрастие молодого человека к явно мужскому занятию — автомобилизму, причём его возможный партнёр, таким образом, тоже мыслится им как носитель ярко выраженного мужского начала (мало того, что он автомобилист — он к тому же и учитель вождения!). Как бы там ни было, и в этом случае имеет место невротическое развитие личности, что заставляет усомниться в способности автора послания к подлинной любви. Молодой человек нуждается в психотерапевтической коррекции, может быть, даже не подозревая о том.

Интернализованная гомофобия высвечивается в большинстве объявлений. Жеманный юноша, манерно отвергающий с порога любого женственного партнёра, презирает гомосексуалов похлеще, чем иной гетеросексуальный гомофоб, воспитанный в духе гетеросексизма. Характерен эпизод в ходе дискуссии на общероссийской конференции геев и лесбиянок, проходившей в Москве (Цит. по информ. бюллетеню Центра “Треугольник”):

“Вопрос касался того, кто должен работать в службах психологической помощи гомосексуалам. Только ли гомосексуал может понять другого гомосексуала?

— Мне кажется, что помощь может оказать любой специалист, не имеющий предубеждений против геев и лесбиянок. Гомосексуальная ориентация не может быть гарантом того, что психолог способен оказать квалифицированную помощь. Ведь известно, что самые большие гомофобы — это сами гомосексуалы, — сказал один из участников, с которым все согласились”.

Эта трагическая “гомосексуальная гомофобия” — бесспорное доказательство неспособности любить. И потому, чтобы там не обещал по части любви и дружбы “нежный юноша”, клянущийся “быть послушным, не становясь собственностью”, он не в состоянии выполнить свои обеты. Отсюда понятны раздражённость и некорректность автора следующего письма:

“Одинокий молодой человек, 23 – 177 – 65. Познакомлюсь для серьёзных отношений с активно–пассивным нормальным парнем до 28 лет, не придурком, который хочет быть кому–то нужным и способен любить. Остальных прошу не обращаться”!

Совершенно очевидно, что подавляющее большинство авторов публикаций не заслуживают ни отвержения, ни презрения; они не нуждаются в нравоучениях или увещеваниях. Им необходимо лечение у врача, дружелюбно настроенного, безупречно владеющего научным аппаратом и практическими приёмами современной сексологии.

В неотложной лечебной помощи нуждаются и юноши, чьи обращения подобны этому: “Парень обыкновенной внешности, застенчивый, дружелюбный, очень одинокий, 18 – 170 – 60, ищет знакомства с юношами своего возраста для эротической переписки и дружбы. Отвечу на любое искреннее письмо”. Речь идёт о своеобразной “любви по переписке”, ранее обычно принятой среди заключённых. (Именно так познакомились друг с другом герои фильма “Калина красная” Василия Шукшина). Положение автора объявления, напечатанного в газете, куда безнадёжнее, чем у заключённых. Без лечения ему никогда не выйти из тюрьмы его робости, невротической неспособности к общению и бессрочного онанизма. А между тем, подобное увлечение гомосексуальной перепиской с обменом эротическими фантазиями по почте, в том числе, электронной, похоже, становится массовым. Это ещё одна из негативных сторон заочных связей через газетные публикации и виртуального общения по Интернету.

Продолжим обзор парадоксов, свойственных гомосексуальности. Пожалуй, самый удивительный из них — стремление людей с болезненной застенчивостью и низкой самооценкой участвовать в унизительном “туалетном сексе” и в анонимных массовых оргиях геев.

Парадоксы интимофобии

В “Интро(миссии)” есть забавный эпизод. На другой день после первой в его жизни гомосексуальной близости, Костя, не меняя своих привычек, загорает и купается в трусах. “Интересно, — думает уязвлённый Дима, — почему он их не снял. Никого ведь рядом нет. Наверно, меня стесняется. Я ныряю, ударяясь лбом о дно, и стаскиваю с него трусы. Гадкие семейные трусы тяжёлым грузом идут на дно. Долго ныряем за ними. Нахожу я”. Обида Лычёва понятна: если его любовник, оставшись с ним наедине, стыдится собственной наготы, значит, полная победа над ним ещё не достигнута, и таким образом, его, Димины, достоинства ставятся под сомнение. На деле, однако, всё гораздо проще: Костю никто не надоумил, что одна из главных радостей любви — интимность, что она подразумевает способность партнёров, не стыдясь и не прячась, любоваться нагими телами друг друга.

Этому не учат ни семья, ни школа. Потому–то большинство супружеских пар вступает в близость в темноте, не раздеваясь догола. Сегодняшние нравы посвободнее, но сексолог по–прежнему констатирует дефицит интимности даже у молодых супругов, воспитанных, казалось бы, на откровенно эротических телепередачах. Муж зачастую отшатывается, если жена попытаться его приласкать после половой близости. Выполнив свой супружеский долг, он торопливо натягивает приспущенные на время трусы, поворачивается спиной к жене и засыпает. Так уж он воспитан (точнее, не воспитан).

Интимности боятся и многие женщины, ведь их воспитывают куда строже, чем мужчин. К тому же они не прочь намеренно прибегнуть к интимофобным приёмам, манипулируя своими мужьями. Пресекая даже самые робкие попытки мужа прикоснуться рукой к её половым органам и соглашаясь на близость с ним не чаще двух–трёх раз в месяц, иная супруга обрекает партнёра на развитие серьёзных сексуальных расстройств. Приписывая мужу “половую распущенность”, подобная жена самоутверждается в роли хранительницы высоких моральных принципов и семейных ценностей (Бейлькин М. М., 1988).

Можно было бы предположить, что страх перед наготой объясняется обычными дефектами общей и сексуальной культуры. Но, как правило, его корни уходят в невротические переживания подросткового периода. Именно тогда может сложиться ошибочная уверенность мальчика в том, что его член слишком мал, уродлив, что он явно хуже, чем у большинства мужчин. Эти мнимые дефекты отравляют жизнь куда больше, чем иные подлинные болезни. Один из пациентов на третьем десятке жизни всё ещё избегал половой близости и оставался девственником из–за вздутой вены, замеченной им в подростковом возрасте. По его мнению, она безобразно уродует эрегированный член. Казалось бы, этот мнимый недостаток потерял бы своё значение, если осуществлять близость в полумраке. Но даже на это он никак не решится: всё–таки остаётся опасность того, что подруга внезапно включит свет! Боясь “позора”, он предпочитал ограничиться лишь платоническими отношениями с противоположным полом.

Так возникает интимофобия, невротический страх перед интимностью.

У геев гораздо больше шансов впасть в интимофобию, чем у кого–либо. Слыша хулу в адрес “поганых педиков”, они остерегаются ситуаций, способных сделать их инверсию явной. Напомним письмо анонимного корреспондента (А. К.), рассказавшего о муках своего полового созревания: “Я начал бояться разоблачения: стыдился появляться в бане и на пляже; казалось, все видят мою эрекцию и блеск в глазах. Самое ужасное, что с годами страх не проходил”.

Нечто подобное, по–видимому, испытывал и Костя. До встречи с Димой у него не было полной уверенности в собственной гомосексуальности, но то, что ему в окружении нагих мужчин приходилось бдительно следить за предательским поведением своего члена, сомнений не вызывает. Впервые в жизни он мог, наконец, не скрывать эрекции, вызванной близостью нагого юноши. Но даже после серии любовных подвигов, он так и не смог отбросить свою “зажатость”, нажитую с подросткового возраста.

Можно было бы предположить, что с опытом раскрепощённость всё–таки приходит к геям. Ведь трудно назвать стеснительным и робким того, кто отправился в поисках партнёра на “плешку”. Между тем, даже полупорнографические откровения Юри Мэтью Рюнтю (1995) являют миру крайний эмоциональный зажим случайных “голубых любовников”. Их взаимоотношения фальшивы, неискренни и анонимны:

“Вот и парень навстречу. Приятен лицом и со вкусом одет. Без приглашения усаживается. Послушно уступаю ему место на скамейке.

— Я Салли, — представляется он, опуская голову. Его щёки на мгновение вспыхивают и гаснут. Это выдаёт его ложь. Не глядя на меня, он быстро начинает рассказывать о себе. Его слова буквально сыплются на меня.

— Мне двадцать два. Совсем расплылся после двадцати. Становлюсь невероятно толстым. Зеркало доказывает это ежедневно…

На полуслове умолкает. Он поворачивается в первый раз в мою сторону. Печальные глаза смотрят в упор. Я не могу ответить. Уже десять минут, как курю молча. Молчание может показаться грубостью. Я встряхиваю головой. Изображаю деланный интерес. Моя совесть стыдит меня за мой голос, который фальшивит, уши краснеют — это расплата за неискренность. Чувствую, насколько сам себе отвратителен. А он? Разве он другой? Поднимаю виновато глаза. Смотрю на него. Он уклончиво улыбается в ответ. Неискренность — это его нутро. Моё догадливое согласие на секс его устраивает. Он понял, что может со мной делать всё, что захочет. Его рука касается моих брюк. Он оттягивает ремень и пытается залезть в мои плавки. Легко добившись своего, улыбается. Его глаза загораются.

— Ты нашёл, что ожидал? — подмигиваю я.

В ответ — сопение. Он запускает в мои брюки и другую руку. Он до невероятности сконцентрирован. Разговоры ему мешают. Комичность его позы вызывает невольный смех. И вот он заканчивает борьбу с моим ремнём. Встаёт на колени. Я целую его в затылок. Глажу волосы. Я больше не хочу разговоров. Он целиком занят. Его руки приятно теплы. Он чмокает от удовольствия. Всё вокруг стало посторонним. Сейчас он думает только о себе. И он прав. Инстинкт полового влечения победил. Салли слеп. Салли глух. Его губы поспешно всасывают мою плоть”.

От того, что иной Миша–Соска обслуживает не казарму автобата, а отдельного клиента; если он делает это не задаром, а, занимаясь проституцией; если действие происходит не в России, а за океаном, суть дела не меняется. Об этом когда–то сказал Бодлер:

Везде — везде — везде — на всём земном пространстве

Мы видели всё ту ж комедию греха…

Врач расценивает подобное поведение как симптом невротического развития. Похоже, Зосимов прав, говоря, что за развязным поведением геев часто “скрывается их ранимая душа и отчаявшееся сердце”. Тогда, может прав и мой анонимный корреспондент (А. К.), приписывая их неврозы прямому влиянию гомофобии окружающего гетеросексуального большинства?

Проверим эту версию, обратившись к Евгению Харитонову. Вот, скажем, его рассказ об одном из самых счастливых событий в его жизни. Красивый 18-летний парень, уходя служить в армию, подарил ему половую близость. Юноша осчастливил гея, живущего по соседству, во–первых, следуя собственному любопытству, во–вторых, исходя из уверенности в своей гетеросексуальной ориентации, и, в-третьих, в знак протеста против гомофобных выпадов в адрес человека, которого всегда уважал. Харитонов принял это как бесценный дар, но его счастье омрачилось невротическими сомнениями.

“Ахх!

то был редчайший, невероятнейший случай, когда можно было делать поганое дело при свете, и только при свете! Потому что в нём не было ни одного изъяна, ни одной даже поры на носу, ни какой–нибудь ненужной нехорошей полубородавки, ни лопнувшего сосудика, ни родинки не на месте, всё было молодо гладко и сладко, всё было божественно как для кинофильма.

Но вот другой вопрос, что он–то ведь должен был бы закрыть на меня глаза, потому что на мне чего только нет. А он мог на меня спокойно смотреть и ещё целоваться. Значит, что же, у него нет вкуса, что ли? А это уже и его не красит. Не делает чести его чувствам”.

Читатели, никогда не видевшие фотографии Евгения Харитонова, решат, что он был вторым Квазимодо. И ошибутся, поскольку у него самая обычная внешность. Всё дело в комплексе неполноценности, доведенном до крайности. Вспомним, что и молодой человек из ранее приведенного рассказа этого автора, тоже “выдернул свет над кроватью, чтобы кумир не увидел его изъянов”. Похоже, что интимофобия геев объясняется не столько прямой гомофобией окружающего мира, сколько их собственной фиксированностью на незрелых стадиях сексуальности, а также их интернализованной гомофобией.

Интимофобия — тайная пружина многих девиаций. Скажем, эксгибиционист испытывает наслаждение, внезапно появляясь перед незнакомой ему женщиной с обнажённым половым членом. Индивидуальность, даже внешность его случайной “партнёрши” мало волнуют эксгибициониста: главное для него — увидеть её испуг.

Чужды интимности и визионисты, подглядывающие за любовными парочками, за обнажёнными женщинами и за теми, кто справляет нужду в общественном туалете. С помощью зеркальца или посредством дыры, проделанной на уровне гениталий и ануса в перегородке, отделяющей женскую половину от мужской, визионист приобщается к зрелищу, вводящему его в транс. Неважно, сколько ему лет и есть ли у него семья: в этот момент он ребёнок, постигающий запретные тайны и объятый страхом разоблачения и возможного наказания. Когда он погружён в мистическое и жутковатое таинство созерцания безликого Женского Начала, ему нет дела до индивидуальности разглядываемой женщины!

Гомосексуалы перещеголяли всех. По меткому выражению поэта Харолда Норса, они превратили туалет в “вонючий храм Приапа”. Здесь можно, отдавая дань собственному эксгибиционизму (если он есть), молча продемонстрировать свои мужские достоинства; можно любоваться чужими гениталиями. И, наконец, можно совершить половой акт с незнакомым партнёром, не обменявшись с ним ни единым словом. Для этого надо лишь воспользоваться отверстием, проделанным в перегородке между двумя кабинками, или, на худой конец, войти вдвоём в одну из них. Взаимные экспектации сужаются до такой степени, что даже у самого отъявленного невротика “выключается” комплекс неполноценности. Анонимность придаёт смелости и расширяет рамки дозволенного, но, конечно же, не даёт чувства счастья. Трудно удержаться от сочувствия Харитонову, который, страдая комплексом неполноценности, довольствуется анонимным контактом с мужчиной, находящимся в соседней кабинке общественного туалета. Между тем, он уверяет, что именно такой способ “близости” “в уборной на фоне измазанных стен” является “честной страстью”! “Солдат тебя как следует не видит, и ты, что не надо не видишь”. Никаких лишних слов после, никакой там тягостной человечности, отсосал и закрыл дырку обрывком газеты!

Дощатые перегородки — вот защита, с помощью которой партнёры скрывают друг от друга свои мнимые телесные и душевные изъяны. Но, оказывается, эта игра в одни ворота: похоже, у анонимного любовника, о котором мечтает Харитонов, никаких особых дефектов нет. Писатель хочет подарить удовольствие “простому натуральному юноше, просто пришедшему поонанировать”. Словом, это себя самого прячет от мира бедный невротик, себя он презирает и ненавидит, о себе сокрушается, подобно Шарлю Бодлеру:

— О Боже! дай мне сил глядеть без омерзенья

На сердца моего и плоти наготу!

Интересно, что когда “голубой люд” на Западе получил, наконец, возможность избавиться от такого антисанитарного и неэстетичного места общения, как общественные туалеты, открыв фешенебельные клубы, это ничего не изменило.

Вот горькие наблюдения одного нью–йоркского гомосексуала (Кантровиц А., Цит. по Кону, 1998): “Частные клубы превращались в гигантские мужские туалеты. Одно такое заведение “Славная дыра”, было поделено на кабинки с проделанными в стене отверстиями, через которые можно было заниматься сексом не с мужчиной, а только с его гениталиями. Вся наша с трудом добытая свобода и общинная жизнь приводили нас обратно в объятия отчуждения и одиночества”.

Анонимный групповой секс принимал у геев поистине фантастические формы (по крайней мере, так было до начала эпидемии СПИДа). Афро–американец Сэмюэл Дилэни, писатель и музыкант, так описывает массовый секс на ночной набережной, где находилась большая стоянка автобусов и грузовиков (Цит. по П. Расселу, 1996):

“Обычно к часу или к двум ночи движение грузовиков стихало. В те времена в этих аллеях, ограждённых стенами автобусов — иногда между грузовиками, иногда в кузове, — “кок” переходил из уст в уста, в руку, в зад, в рот, прерывая контакт с другой плотью не более чем на несколько секунд; рот, рука, зад принимали всё, что им предлагалось: когда один “кок” покидал тебя в поисках другого места, другой требовал лишь поворота головы, бёдер, руки не более чем на дюйм, три дюйма”. Напомним, что упоминаемый “кок” (“петух”) — мужской половой член.

Оправдывая столь странное пристрастие к массовому анонимному сексу, геи прибегают к почти мистическим объяснениям, говоря о ритуальном приобщении к Мужскому Началу, к некому надындивидуальному всемирному мужскому братству. На самом деле, речь идёт о специфическом феномене, имеющем вполне материалистическое объяснение и заслуживающем тщательного психологического анализа.

В животном мире аналогов этому явлению нет. Сексуальные забавы одной из пар шимпанзе могут вызвать подражание ещё у одной–двух пар, но вся стая будет заниматься своими делами.

У гетеросексуалов групповой секс обычно связан с унижением “общих” девочек. В гомосексуальном же групповом сексе пассивные партнёры, напротив, вовсе не презираются, поскольку в этой роли попеременно выступают почти все участники.

Разница прослеживается и в порнографии. В гетеросексуальных порнофильмах дюжина участников, вступая в контакты с одной–двумя партнёршами, использует для одновременной имиссии членов (а порой и совершенно посторонних предметов, чаще всего бутылок) все естественные отверстия женщин. Часты и более унизительные действия: групповое мочеиспускание или дефекация на “любовниц”. И хотя авторы фильма пытались изобразить толпу, у зрителя всегда возникает впечатление о действиях сплочённой группы. Это не случайно, поскольку точно такая же тенденция прослеживается и в реальной жизни. Группа насильников–подростков прикидывается толпой. Так проще заставить молчать жертву насилия и сделать её покорной на будущее. “Ты же прошла через хор (толпу), значит, теперь ты мразь. А если впредь вздумаешь ломаться, растрезвоним о твоих похождениях по всему городу”. Эта фраза взята из подлинного уголовного дела, в котором фигурировала группа подростков. В совершённых ими 52 изнасилованиях, на каждую жертву (это были, в основном, девочки подросткового возраста) приходилось порой по 12 участников. Насилие сопровождалось побоями и глумлением над девочками.

Гетеросексуальные порнофильмы, смакуя в сценах группового секса крайнее унижение женщин, конечно же, играют на садистских струнах зрительского восприятия.

В гомосексуальных порнофильмах, изображающих массовый секс, садистские эпизоды, напротив, сравнительно редки. (Специальные садомазохистские фильмы, в которых актёры щеголяют в кожаных масках и костюмах, а “мучения жертвы” носят весьма условный и театрализованный характер, предназначены для мазохистов). Участники массового секса, снятого в “голубом” порнофильме, даже если их не больше 10, воспринимаются зрителями не в качестве группы, а именно толпы, в которой люди хаотично меняются позами и ролями.

Тем самым, выявляется истинная подоплёка такого секса в реальности: речь идёт об известном психологическом феномене деиндивидуализации. Очевидны его невротические корни: комплекс неполноценности и сексуальный “зажим” преодолеваются отказом от собственной индивидуальности. Подавив своё Я, став таким же, как все вокруг, каждый из анонимных участников толпы получает, наконец, полное удовлетворение в обезличенном сексуальном трансе. Сексуальный “зажим”, гиперкомпенсируясь, переходит в свою противоположность, в раскрепощённость, лишённую любых проявлений стыдливости.

Подобный феномен эротически возбуждённой деиндивидуализированной толпы смертельно опасен в условиях СПИДа.

Неугомонный Дима, стащив с Кости трусы, утопив, а затем с триумфом найдя их в реке, придал чересчур скромному поведению своего любовника шутовской характер. Это удачный психотерапевтический ход, но ведь и сам “целитель” страдает тем же недугом, только в иной форме.

Совершенно очевидно, что если не все, то, по крайней мере, многие гомосексуалы в силу присущих им невротических расстройств нуждаются в помощи врача. Конечно же, невротические комплексы, приводящие в отчаяние Харитонова, вполне доступны психотерапевтической коррекции. Надо лишь желать исцеления и иметь волю, чтобы это желание реализовать. Между тем, Харитонов приходит в ужас от самой мысли обратиться к врачу. Один из парадоксов гомосексуальной психологии — ятрофобия (от греческого слова iatros — “врач”), страх перед врачами и ненависть к ним.

Парадоксы “голубой” ятрофобии

Игорь Кон довёл до сведения врачей тот факт, что представители сексуальных меньшинств боятся их и избегают обращаться к ним за помощью. В качестве эпиграфа к одной из глав своей книги Кон взял неполную цитату из Евгения Харитонова: “Какой ужас. Они своим глупым медицинским умом описали наше поведение. А если мы напишем о них, об их чудовищной обездоленной норме; надо закрыть глаза и заплакать, в них не вложено какого–то последнего винтика. Но мы никогда не посмеем их обидеть”.

Правда, Харитонов говорит не только о врачах. Три последние строчки приведенного грустного пассажа объясняют читателю, о ком, собственно, пишет автор: “Но мы никогда не посмеем их обидеть. Потому, что они нас лечат, кормят. Чтобы мы могли праздно цвести и грустить”. Врачи, конечно, лечат, но не кормят. Иными словами, упрёки писателя обращены к сексуальному большинству в целом. В данном контексте “медицинский ум” — не исключительная принадлежность врачей, а способ мышления всех гомофобов, включая и медиков. Общественность в своей основной массе считает тех, кто не отвечает стандартам гетеросексизма, ненормальными и биологически неполноценными. Этот факт печалит Харитонова, но он вынужден с ним считаться. И если медико–биологический способ мышления представляется писателю чересчур прямолинейным и категоричным, то ему от этого не легче. За рамками пассажа остаётся невротический комплекс автора: полного оправдания себе он не находит, поскольку, будучи христианином, считает гомосексуальность грехом. Отсюда своеобразный надрыв в его словах. Писатель то ли оправдывается в чём–то, то ли близок к тому, чтобы расплакаться. Кстати, говорит он не от лица всех геев и лесбиянок (они–то сами кормят себя сами!), а лишь тех, кто, по его мнению, “праздно цветёт и грустит”, не производя продукты материального потребления. Иными словами, он пишет от лица геев–интеллектуалов, представителей искусства, к которым он причисляет и себя.

Врачей Харитонов избегает и боится. Он неописуемо стыдится своей душевной и телесной наготы: “Лучше не лечиться. Не дай Бог, чтобы в вас копались”. Человек, укрывающий свои мнимые телесные и душевные изъяны за дощатыми перегородками общественного туалета, разумеется, панически опасается профессиональной проницательности сексологов. Но были ли у писателя реальные основания для ятрофобии? Может быть, Харитонов опасается коварного намерения врачей лишить пациента–гея его самой драгоценной способности (так, по крайней мере, следует из текстов Харитонова) — испытывать оргазм одновременно с активным партнёром? Это достигается, по признанию писателя, ценой мучительных уроков “голубого” секса: “Как он меня учил? Он меня бил, если я не кончал с ним. И если кончал, — тоже бил. Но я навсегда выучился кончать, когда в меня кончает мужчина”. Подобные опасения ошибочны. Современные сексологи знают, что кардинально сломать сложившийся сексуальный стереотип, изменив к тому же чувствительность эрогенных зон, слишком сложно и в данном случае нецелесообразно. Мало того, забегая вперёд, скажем: поскольку гомосексуальность Харитонова имела врождённый характер, не было никакого смысла её “лечить”. А вот смягчить невротические переживания писателя, нивелировать комплекс его неполноценности, помочь ему с выработкой реалистичных сексуальных ожиданий (экспектаций), было бы и полезно, и вполне возможно. Однако, по всем правилам невротического сопротивления, именно за них он и цеплялся.

Впрочем, ятрофобия писателя не ограничивалась одними сексологами, а распространялась на врачей всех специальностей. Он вёл саморазрушительную жизнь, сводя её смысл исключительно к творческому подвижничеству: “Я каторжник на ниве буквы. <…> Человек, у которого вся жизнь на кончике пера. Всё ради этой точечки…<…> Я сижу как больной, как невольник, как пленник. <…> Я, будущий мертвец”. При всей своей крайней мнительности (“А вот она, моя боль, и вот она, моя смерть. Я уколол палец под самый ноготь скрепкой из тетради. Тут и моя инфекция и смерть как в Кощеевом яйце”), Харитонов считает заботу о собственном здоровье и обращение к врачу чем–то вроде измены писательскому подвижничеству. Для него это нечто вроде “позорного” еврейского “пристрастия к науке и здравого розовощёкого жидовского живучего смысла”.

Заметим в скобках: как и многие геи–невротики, Харитонов отягощён антисемитскими предрассудками. Здесь не место для подробного анализа “голубой” юдофобии, который потребовал бы специальной главы или даже книги. Может быть, целесообразно дать читателю лишь пару цитат из текстов Харитонова для размышления. Авторский синтаксис сохранён, что требует некоторого напряжения при чтении. Но, в конце концов, читателю уже приходилось иметь дело с писательскими экспериментами Харитонова.

“Так почему с пионерских лет приходилось больше водиться с еврейскими детьми (с жиденятами). Потому что кое–что было общее. Я был воспитанный мальчик и не уличный. И вынужден был вести себя осмотрительно (со шпаной и любителями поглумится над более слабыми. — М. Б.) чтобы не нарваться на драку и грубость. И если мне что–то не нравилось, я не высказывался прямо чтобы не побили. Значит научился как бы всех понимать в их смысле, свой держа про себя. <…> И с жидами легче было сходится на почве того что не будут с тобой прямо и грубо. Не поставят в неловкое положение когда необходимо ударить в ответ на прямоту”.

В итоге получается, что мифологизированные Харитоновым евреи, подобно ему самому, цивилизованы и гуманны, осторожны и терпимы. Чтобы отмежеваться от них, он считает их космополитичными, лишёнными саморазрушительного надрыва и самозабвенной тяги к творчеству. Правда, в этом пункте Харитонов допускает явное противоречие: отказывая в гениальности Пастернаку, он считает самым великим писателем всех времён и народов другого еврея — евангелиста Иоанна.

В противовес к враждебным выпадам в адрес евреев, авторское отношение к татарам граничит с любовью. Правда, и в этом случае речь идёт не о реальных, а о мифологизированных татарах.

“Нас возбуждают кривоногие свирепые татары.

Миг нестерпимой красоты!

но не говорить с ними на одном языке а то и начнёшь думать как они <…>

он мне провёл по губам я понял сердце остановилось <…> я умер он спокойно остановил палец мне на губе я без сил согласился коснулся сказал “да” языком не дыша и он меня сдвинул в ноги и я взял ему”

Прослеживается очевидная связь между интернализованной гомофобией с интимофобией и национальными предрассудками Харитонова. Мифологизированные им евреи слишком похожи на него, и поэтому он проецирует на них собственные мнимые и подлинные грехи, дефекты, изъяны. Кроме того, Харитонов считает евреев слишком проницательными и способными распознать то, чего он сам стыдится и о чём, вопреки всему, с немыслимой откровенностью пишет в своих сочинениях (предназначенных, в том числе и для евреев!). Порой его машинописные тексты — аналог надписей, “украшающих” стены общественных уборных. То, что невозможно сказать с глазу на глаз, он доверяет бумаге. И в то же время, его творчество — душевный стриптиз, настолько исповедально напряжённый, что не имеет ничего общего с порнографией. В этом уникальность Харитонова.

Мифологизированные же автором татары, которым он приписывает сугубую свирепость и кривоногость, душевно далеки от него. И тут уж совсем другое дело! Таких можно и не стесняться.

Словом, в силу своей интимофобии Харитонов обречён на одиночество, как с русскими, так и с мифологизированными им татарами и евреями: “дружество убьёт роли там надо чтобы всё было более или менее просто и правдиво, а здесь всё дело чтобы в гриме и полутьме потакать ему в мужестве, <…> я сонный и хмурый скорее выпроваживал его за дверь до свидания до нового фюрера”.

Но вернёмся к основной теме. Как уже говорилось, “голубая” ятрофобия вызвана опасением, что врачи способны распознать скрытые невротические комплексы и фобии геев. При этом наблюдаются и индивидуальные вариации враждебности к врачам, как, скажем, у Лычёва. На протяжении всей своей армейской службы он вёл непрестанную войну с врачами. Он симулировал тяжкие недуги; медики ему, разумеется, не верили. Поведение Дмитрия характерно для демонстративных (истероидных) личностей и потому легко узнаваемо. Как только он появлялся в кабинете, врачу сразу становилось ясно, с кем он имеет дело. Все попытки обмануть медиков были обречены на неудачу. Вопреки этому, Дима прибегал к медикаментозным средствам, способным нанести его здоровью непоправимый вред. Своё явное поражение в состязании с врачами он упрямо не замечает. Ему нечем похвастать, ведь своей цели он так и не достиг, прослужив в армии “от звонка до звонка”. Врачи возились с ним, спасая от пневмонии, выводя из сумеречного истерического состояния, выправляя нос, сломанный в драке, словом, лечили его по–настоящему, не рассчитывая услышать от своего пациента хотя бы единое слово благодарности.

А ведь именно ятрофобия и подвела Дмитрия Лычёва с самого начала. Целесообразнее было бы сотрудничать с врачами, сознаться им, если не в своей гомосексуальной активности (она в то время была уголовно наказуемой), то хотя бы в своей однополой ориентации. Это могло послужить законным основанием к его освобождению от призыва на военную службу. Мало того, учитывая истерию Лычёва, врачи могли освободить его от армии, даже не прибегая к ссылке на гомосексуализм. Примером такого рода служит история Андрея “Рембо”.

Так и неосуществлённое лечение Евгения Харитонова представляется врачу, хотя и трудной, но всё же вполне выполнимой задачей. Своей безоглядно исповедальной прозой и стихами он давал богатый материал для анализа. Нет сомнений в том, что сексологу удалось бы снять с него груз невротических комплексов, вытащить из депрессии, вернуть ему утраченную способность радоваться, так что он одарил бы читателя не только слезами, но и улыбкой! Преодоление такого сопротивления — трудная, но целительная миссия врача. Вполне возможно, что удалось бы продлить и жизнь этого талантливого человека, едва дожившего до сорока лет.