Гордиев узел сексологии (Полемические заметки об однополом влечении)

Психоаналитик, не верующий в любовь

Немецкий психоаналитик Иоганнес Кемпер написал превосходную книгу “Практика сексуальной психотерапии” (1994). У этого отличного врача есть одна странность: к любви он относится скептически. “Должен сознаться, — пишет он, — что у меня всегда вызывали ужас книги о сексуальности, пронизанные рассуждениями о любви. Я считаю важным разделять понятия любви и сексуальности. Не говоря уж о том, что каждый под любовью понимает что–то своё, она так перегружает собой несчастную сексуальность, что люди заболевают от этого. <…> Существовавшая в течение длительного времени экзистенциальная связь секса и любви (секс без любви рассматривался обществом как грех) оказалась чрезмерным требованием к человеку и неиссякаемым источником конфликтов, вплоть до бесчеловечности (смерть за измену и т. д.). Речь идёт о том, чтобы помочь сексуальности как структуре, не связанной с ценностями, восстановить свои прежние права путём освобождения от связанности высшими системами ценностей, например, любовью”.

Если кто–то поверил автору, назвавшему любовь хоть и мешающей сексуальности, но, тем не менее, “высшей ценностью”, то он ошибся. Кемпер иронизирует: “заблуждениями” он называет общепризнанные проявления супружеской любви и верности. К ним относится, по его мнению, всё то, что привычно считается неотъемлемыми свойствами любви и супружеского взаимопонимания, выражаясь в следующих формулировках: “Мой партнёр должен быть также моим лучшим другом”, “Чем сильнее любовь, тем счастливее брак”, “Измены разрушают любую связь”, “Партнёры не должны иметь тайн друг от друга”, “Я обязан сделать счастливым своего партнёра” и т. д. Надо признать, что, перечисляя дальнейшие “заблуждения”, а их ни много, ни мало, больше дюжины, пришлось бы назвать и явно наивные. Дело, однако, не в частностях. Позволительно ли Кемперу отрицать альтруистические принципы, лежащие в основе любви?

Само слово “альтруизм” предложил французский философ Огюст Конт. Он назвал так нравственный принцип, противоположный эгоизму. Термин “эгоизм” происходит от латинского “эго” (я), а “альтруизм” — от “альтер” (другой). О. Конт сформулировал сущность альтруизма фразой: “Жить для других”. Кемпер же этот принцип отрицает, посвящая альтруизму убийственные фразы: “Альтруистическое представление о любви опасно. Я считаю, что человек сконструирован так, что всё, что он делает для другого, должно быть полезно ему самому. Если мысль о собственной пользе отвергается, то часто она просто выводится из–под контроля и проявляется в различных ожиданиях благодарности и признания, а также разочарования, когда эти ожидания не оправдываются. Самоотверженной любви не бывает. Возможность воспользоваться предложением партнёра, быть одаренным и избалованным им, не связывая себя никакими претензиями с его стороны, поначалу кажется заманчивой. Но это иллюзия. Даже если одаривающий партнёр в самом деле ни на что не претендует, то вы таким образом всё же испытываете долг благодарности к нему, ведущий к болезнетворным последствиям в виде обязанности, зависимости и чувства вины”.

Даже чилийскому нейрофизиологу и философу Умберто Матуране (Maturana H., 1978), которого он боготворит и с уважением упоминает чуть ли не на каждой странице своей книги, Кемпер не прощает ни малейших потакательств “идеологии любви”. Так, Матурана заявил однажды: “без любви нет человеческой социализации. <…> Это условие чисто биологической природы было основополагающим в эволюции человеческого вида, определив протекание развития человечества, приведшее к появлению речи, и через сотрудничество, а не конкуренцию, ставшего источником формирования интеллекта”.

Отдавая должное глубине этих рассуждений, Кемпер, тем не менее, отказывает им в правоте: “Насколько бы симпатичным ни казалось это высказывание и как бы обнадёживающе ни звучало соединение биологии, коммуникации и языка, но оно не более чем идеология, гипотеза и словесная конструкция”.

Спор Кемпера с Матураной может показаться кому–то схоластическим, далёким от жизни, но это не так. К тому же надо признать, что если Кемпер и не прав, то мотивы, которыми он руководствовался, сексологам близки и понятны. Нельзя не уважать смелость, с какой он восстал против общепринятых истин. Кемпер питает неприязнь к ложной патетике. Он не выносит фальшивых славословий в адрес любви и альтруизма. Сексологи не понаслышке знают, как лживы морализаторские словоблудия фарисеев, говорящих на эти вечные темы.

Тем не менее, вступаясь за сексуальность, ориентированную на удовольствие, Кемпер затрагивает слишком уж противоречивую проблему. “Психоанализ занимается тем, что определяет, как принцип удовольствия может быть внедрён в Я”, — пишет Кемпер. Это справедливое утверждение, с которым готов согласится любой сексолог. Но, отстаивая принцип примата удовольствия, Кемпер обходит молчанием психогенный потенциал гедонизма, который особенно наглядно проявляется именно в сфере секса.

Женщина, ориентированная на то, чтобы получить максимальное удовольствие — потребительница, насторожённо оценивающая своего партнёра. А вдруг она выбрала не самого сексуального любовника; а что если с другим она испытала бы гораздо более яркий оргазм?! В конце концов, в силу своей гедонистической жадности она не испытывает оргазма вовсе. То же относится и к мужчине–потребителю. Коль скоро он ждёт от очередной связи лишь эротической разрядки, а не любви, то выбирает женщину–стандарт. Как правило, это сопряжено с неуважением к партнёрше, явным или скрытым презрением к ней. Именно таким образом относятся к своим подругам, именуя их “тёлками” и “подстилками”, юнцы с незрелой половой психологией. Им нужны радости секса, не обременённые чувством ответственности, и потому они чураются девушек, заслуживающих уважения. У юношей и мужчин, вполне взрослых, но так и не обретших психологическую зрелость, сексуальность сводится к примитивной эротике; их чувства обеднены, оргазм смазан. Нередко половая жизнь, основанная на погоне за удовольствием, но лишённая любви, приводит к развитию сексуальных расстройств.

Но если гедонизм болезнетворен, то какой оценки заслуживает принцип удовольствия сам по себе? Споры по этому вопросу ведутся с глубокой древности, не затухая и в наши дни.

Словом, проблемы, поднятые в споре Кемпера и Матураны, затрагивают самые важные и насущные вопросы сексологии, разгадку которых следует искать в философии и биологии.

Эволюция любви

С точки зрения биологии, прав Матурана. Эволюционная история любви свидетельствует в его пользу.

Секс у животных, хотя и сопровождается чувством удовольствия, за редким исключением достаточно примитивен и лишён оргазма. Шведский биолог Ян Линдблад (1991) рассказывает: “Когда у самки шимпанзе наступает течка, она всячески “заигрывает” с самцом, а чаще с несколькими самцами. Приблизившись к самцу, она издаёт странный крик и поднимает кверху седалище. Самец без особой страсти в течение нескольких секунд исполняет свой долг. Вот и всё, после чего “возлюбленные” как ни в чём ни бывало могут и дальше уписывать зелень”. Если в процессе эволюции человек обогатился чувством оргазма и способностью любить, то это произошло отнюдь не случайно.

Предки человека вели стадный образ жизни, при котором складывается иной, чем у шимпанзе, характер полового поведения. В животном стаде царит жёсткая иерархия. Абсолютную монополию на всех взрослых самок имеет вожак. Он не даёт спариваться с ними другим самцам. Таким образом, агрессивность самцов и их поисковый инстинкт (стремление оплодотворить всех самок стаи) — важные факторы естественного отбора, позволяющие доминирующему вожаку оставить многочисленное потомство, наиболее приспособленное к условиям жизни. Половое поведение вожака при этом служит как для удовлетворения его инстинкта размножения, так и для поддержания иерархии в стае.

Такой характер сексуальности, идеально приспособленный к жизни стадных животных, на заре нашей истории грозил стать препятствием к появлению и выживанию человеческого вида. Ведь спустившись с деревьев на землю, приобретя способность к прямохождению и поселившись в африканской саванне, наши предки оказались беззащитными перед хищниками. Для борьбы с ними нужно было жить крупной сплочённой стаей (той, что станет у людей племенем), а этому мешали агрессивность и поисковый инстинкт наших пращуров.

Перед творческой лабораторией природы встала, казалось бы, неразрешимая задача: создать вид, представители которого не просто превосходили бы всех своих врагов интеллектом, но и обладали бы способностью обуздывать собственную агрессивность, направленную на соплеменников, а также умели подчинять свои интересы интересам стаи ради совместного выживания.

Задача была решена приобретением предками человека нового качества — мужской избирательности, то есть влечения к единственной избраннице, ставшей в глазах её поклонника привлекательней всех остальных. Такое оказалось возможным потому, что в ходе эволюции предки человека получили способность к максимальной эротической стимуляции, то есть к мощному “подкреплению” полового инстинкта из центров удовольствия, что привело к появлению оргазма, неизвестному ни одному виду животных.

Правда, для подобного витка эволюции были предпосылки в животном мире. Всё живое избегает того, что грозит болью и страданием, все достаточно развитые животные, как и люди, страдают от голода и наслаждаются, утоляя его. Наслаждением сопровождается утоление и полового голода, впрочем, как и удовлетворение более простых потребностей. При этом любое живое существо должно иметь точное представление, какие именно потребности оно испытывает, выделяя первоочередные из них, удовлетворение которых жизненно необходимо. По мере взросления ребёнок обретает способность различать свои потребности и вполне дифференцированно их проявлять. Потребность становится основой соответствующей мотивации (“мотив” — побудительная причина, повод к какому–то действию). Мотивационное же поведение обычно сопровождается теми или иными эмоциями. Удовлетворение потребности сопровождается эмоциями наслаждения и удовольствия. Напротив, невозможность её удовлетворения приводит к чувству фрустрации с эмоциями неудовольствия и страдания. Успешная борьба, в ходе которой устраняется опасность, сопровождается радостью. Поражение, напротив, порождает эмоции страха и ужаса или гнева и ярости. Очевидно, что роль эмоций — организация мотивационного поведения, способного свести к минимуму чувство неудовольствия и страдания и приблизить к максимуму чувство удовольствия. Так удаётся сохранить жизнь и здоровье.

В ходе эволюции мозг животных и человека обзавёлся центрами, ответственными за ощущение потребностей, возникновение эмоций и организацию мотивационного поведения.

Это установили с помощью методики, предложенной нейрофизиологами Джеймсом Олдсом и Питером Милнером. Они вживляли в мозг микроскопические электроды и раздражали его электрическим током. В зависимости от места вживления, электрическая стимуляция вызывала у подопытных кошек и крыс, собак и обезьян чувства сильного голода или жажды, полового возбуждения или ярости, а также самые различные формы поведения.

Больше всего учёных удивило то, что с помощью одних и тех же электродов можно вызвать либо какую–то потребность, например, голод, когда животное жадно ест разбросанный по полу корм, либо реакцию удовольствия, которая не сопровождается поглощением пищи. Это достигается разной силой и характером тока, подаваемого на электроды. Было установлено, что нервные центры удовольствия чаще всего совпадают с центрами потребностей. Впрочем, есть и центры “чистого” удовольствия (гедонические центры), не связанные с какой–то определённой потребностью. Рядом с ними находятся и центры неудовольствия, стимуляция которых вызывает у подопытных животных чувства боли или страдания.

С особым триумфом были встречены эксперименты, в которых животные самостоятельно раздражали собственный мозг электрическим током, нажимая на педаль или рычажок. Если при этом вызывалось чувство удовольствия, зверёк не убирал лапу с педали на протяжении суток, отказываясь от пищи и отдыха. Питер Милнер в своей книге “Физиологическая психология” (Milner P. M., 1970) приводит график опыта, когда крыса без передышки давила на педаль в течение 24 часов, осуществляя до 200 нажатий за каждый час. Затем она в изнеможении свалилась и проспала целые сутки. Если в распоряжении животного оказывался электрод, введённый в участок, с которого слабым током вызывалась потребность в пище, а более сильным — чувство удовольствия, то оно предпочитало отказ от еды и подачу более сильного разряда, дающего чисто гедонический эффект.

В эксперименте Джеймса Олдса (Olds J., 1956) крыс сажали в лабиринт, дно которого находилось под током. Пренебрегая болью от разрядов, бивших по лапам, животные добирались до заветного рычажка и самозабвенно давили на него, возбуждая центр удовольствия. В другом опыте в лабиринт запускали крысу, которую предварительно в течение суток морили голодом. Суть эксперимента заключалось в выяснении, какой силы током способна пренебречь голодная крыса, чтобы добраться до еды в конце лабиринта. Выяснилось, что гедоническое подкрепление было для крысы куда привлекательнее, чем пищевое. В первом случае она выдерживала боль гораздо более сильную, чем при добывании еды.

Экспериментами было доказано, что возбуждение центров удовольствия снижает страх животного. Если крысе противостоял сильный противник, то она возбуждала себя перед боем электрическим током (её электрод вживлялся в соответствующие отделы мозга). В подобных случаях животное всегда выходило победителем.

Наконец, в опытах с лабиринтом было установлено, что гедоническое подкрепление делает животных более умными и способными “учениками”.

Напомним, что гипоталамус — отдел мозга, в котором осуществляется контроль за жизненно важными функциями организма. Сюда поступают “сводки” из всех тканей и органов тела о наличии в их клетках питательных и энергетических веществ, а также о составе электролитов. Здесь находится и “лаборатория” по постоянному контролю над эндокринным балансом. В нём же формируются нервные импульсы, которые ощущаются как потребности.

Гипоталамус функционирует, взаимодействуя с другими отделами головного мозга, в том числе с высшими. Он определяет доминирующую в данный момент потребность, а лобные доли мозга организуют мотивационное поведение, определяя тактику, чтобы её удовлетворить.

Поясним сказанное примером из клинической практики.

Больной П. находился в отделении кардиохирургии после операции на сердце. Хирургическое вмешательство прошло успешно, пациента уже готовили к выписке. П. был человеком известным в административных кругах города, отличался организаторскими способностями, умом и тактом. Каких бы то ни было, отклонений в половом плане за ним не водилось. Тем острее был шок, вызванный его неожиданным “хулиганским” поступком. Пациент окликнул медицинскую сестру, которая была в это время в его больничной палате, обнажил свой максимально возбуждённый член и направился к ней. Сестра с криком выскочила в коридор. Пациент последовал за ней, приспустив брюки и не скрывая эрекции. Дежурный врач, выскочивший на крики девушки из своего кабинета, стал свидетелем нелепой сцены: “любовный жар” мужчины в более подходящей обстановке мог бы вызвать восторг у любящей женщины, но он не соответствовал ситуации больничного коридора со множеством зрителей. Между врачом и пациентом состоялся знаменательный разговор:

— Зачем вы вышли в коридор?

— Надоело лежать в постели.

— А брюки–то у вас почему спущены?!

— Разве? А я и не заметил.

В ходе диалога больной вёл себя невозмутимо. Он спокойно спрятал член, успевший к этому моменту принять свои обычные размеры, в пижамные штаны и направился в свою палату.

Поведение пациента заставило врачей заподозрить у него поражение лобных долей головного мозга. Гипоталамус посылал им сигнал о возникшей половой потребности, но они не были способны адекватно ответить на него. Такое поведение, неадекватное ситуации и потому принятое медсестрой за хулиганство, было симптомом грозной катастрофы. Она оказалась необратимой: при обследовании мозга было установлено наличие неоперабельной злокачественной опухоли лобной доли. Вскоре этот, ещё сравнительно молодой человек, умер.

Без подкрепления из центров удовольствия были бы невозможны ни выживание, ни размножение, ни обучение живых существ — человека или животного. Вместе с тем, исследования с вживлением электродов и наблюдения над больными показали подсобную, инструментальную роль этих центров. Они обеспечивают мотивационное поведение, а не работают “на себя”. Для того чтобы их работа стала автономной, оторванной от естественного жизнеобеспечения организма, нужны особые условия, не встречающиеся в природе. Но даже в условиях эксперимента, когда с помощью вживлённых в мозг электродов и заветной педали животное получает возможность гедонической самостимуляции, перестройка функции центров удовольствия держится не долго. Мозг надёжно защищает себя. Лишь наркотики пробивают брешь в этой самозащите.

Но вернёмся к эволюции любви.

Став доминантным, избирательное половое влечение к одной–единственной избраннице лишало мужчину интереса ко всем остальным представительницам женского пола. Доминанту, как физиологическое явление, не следует путать со стремлением самцов доминировать в стае; это разные термины, хотя и принадлежащие к одному языковому корню. Открытие доминанты принадлежит русскому физиологу Алексею Ухтомскому, показавшему, что при её образовании одна доминирующая мотивация подавляет все остальные, конкурентные, как бы забирая себе их энергию.

Любовь как доминанта, предполагает наличие двух качеств — избирательности и альтруизма. Будучи альтруистической мотивацией, она обесценивает эгоистические инстинкты, отодвигает их на второй план, подчиняет стремлению влюблённого доставить радость любимому человеку. Правда, одновременно снижается и способность к критической оценке объекта избирательного влечения. “Оглупляющий” характер половой доминанты отметил и Кемпер, подвергнув это свойство едкой критике. “Любовь, — пишет он, — как система уже заложена в нас, она мало связана с миром объектов, и это малое есть тот “самый любимый или та самая любимая, партнёр (партнёрша), друг (подруга) и т. д.”. Он или она только высвобождает то, что живёт по собственным законам. Возбуждённая во влюблённых структура начинает как эталонное значение контролировать восприятие. Никто не может оказаться настолько некрасивым, чтобы этому эталонному значению не удалось посредством воздействия на наши сенсорные элементы сделать из возлюбленного самого прекрасного в мире. Но и действия контролируются этим эталонным значением. Они превращают влюблённого с его действиями, воспринимаемыми им как приятные, иногда в прекрасное, чаще комичное, а иной раз и в достойное сожаления существо. Влюблённые не открывают мир, а создают его себе”.

Кемпер даёт верную характеристику половой доминанты, хотя в его оценке предпочтительнее было бы поменять знак с отрицательного на положительный. Ведь механизм доминанты позволяет влюблённому испытывать радость от служения любимому человеку.

Появление мужской половой избирательности заметно ослабило конкуренцию и драки наших пращуров (зачем стремиться овладеть всеми женщинами, если питаешь влечение лишь к одной?); появилась возможность сплочения первобытной стаи, её преобразования в племя. Это помогло человеческому виду выжить и расселиться по всему земному шару. Потому–то биологические предпосылки к избирательности и альтруизму закрепились в генотипе людей.

Зная, что наслаждение изобретено самой природой как универсальный механизм, сохраняющий жизнь на Земле, сексолог не может недооценивать принцип удовольствия.

Но в природе нет ничего абсолютно полезного. Центры удовольствия, без которых было бы невозможно ни выживание, ни размножение, под влиянием наркотиков приобретают губительные свойства. Чем сильнее тот или иной наркотик, тем быстрее наступает привыкание к нему. Он становится необходимым метаболитом обмена веществ в нейронах, вызывая полную перестройку функции центров удовольствия. Те начинают “работать на себя”, а не на подкрепление любой потребности, включая половую. Наркоманы со стажем, как правило, теряют интерес и способность к сексу. Центры удовольствия нуждаются в возрастающих дозах наркотиков. Если они их не получают, включаются центры неудовольствия с мучительными для организма последствиями. При новом повышении дозы животное вновь испытывает наслаждение, но вскоре мозг перестаёт реагировать на любые раздражители. Наступает смерть.

Наркотики — самый яркий пример того, как удовольствие может обернуться бедой. Но ими дело не ограничивается. Гедонистическая погоня за удовольствием поддерживает сексуальность, связанную с частой и беспорядочной сменой партнёров. Распространённость промискуитета всегда обходилась человечеству дорого (достаточно вспомнить эпидемии сифилиса, гонореи, других венерических заболеваний), а сейчас, с приходом СПИДа, и вовсе грозит гибелью. Характерно письмо одного молодого человека, опубликованное в журнале “Риск”: “По–моему, все эти разговоры о постоянстве — одна сплошная муть. Спать всё время с одним и тем же — скучно, это же ежу понятно! Я, слава Богу, не урод, и могу себе найти столько разных парней, сколько надо: разные тела, разные губы, разные члены — каждый раз новый кайф. Вот лет через 20, когда мне уже будет ничего не нужно, придётся обзавестись кем–то постоянным, а сейчас — что я, чокнутый?” Будем надеяться, что гедонистически ориентированный автор письма ещё жив, ведь оно написано не так уж давно. Но никто не поручится, что он не стал носителем ВИЧ-инфекции.

Профессиональный опыт заставляет врача критически относиться к гедонизму как философскому течению, признающему удовольствие главным и даже единственным благом в жизни. Создателем этого направления был ученик Сократа философ Аристипп. Детали его учения известны нам мало. Гораздо большую законченность система гедонизма приобрела у Эпикура. Именно его хвалят или хулят сторонники и противники этого философского направления, начиная с древности и кончая нашим временем.

Аристипп и Эпикур, при всех различиях в своих взглядах, сходились в одном: удовольствие — это абсолютное благо, к которому надо стремиться, а страдание — то, чего следует избегать. Обе школы философов предлагали этот тезис своим согражданам–грекам в качестве этического принципа, на основе которого им следовало жить.

Психоаналитическое отрицание гедонизма принадлежит Эриху Фромму (1990), показавшему, что удовольствие не может считаться абсолютным благом: “Ибо есть люди, наслаждающиеся повиновением, а не свободой, извлекающие удовольствие из ненависти, а не из любви, из эксплуатации, а не из плодотворного труда. Этот феномен удовольствия, извлекаемого из того, что объективно пагубно, типичен для невротического характера”.

Принципы, противоположные гедонизму, выдвигает аскетизм, согласно которому высшей мудростью и добродетелью является отказ от погони за наслаждениями и сведение к минимуму всех потребностей.

Гедонизм или аскетизм?

Аскетическим презрением к удовольствиям вообще и к сексуальному наслаждению в частности отличались представители стоицизма, философского направления древности. По мнению стоика Марка Аврелия, интимной близостью дорожить не следует. Ведь, в конце концов: “совокупление — трение внутренностей и выделение слизи с каким–то содроганием”! Досталось половым взаимоотношениям и от Цицерона: “Достаточно всмотреться в любовное ликование, чтобы понять, как оно постыдно. Стыдно смотреть на тех, кто ликует, добравшись до венериных утех, мерзко — на тех, кто ещё только рвётся к ним воспалённым желанием. Такой порыв обычно называется “любовью”, и в нём видна такая слабость духа, которую и сравнить не с чем”.

Цель аскетизма — сделать человека независимым от превратностей судьбы и прихотей властей, тем самым дав ему душевный покой и счастье. Но, конечно же, стоики своими проповедями отказа от наслаждения, удовольствий и роскоши не спасли человечество от заблуждений, преступлений и бед.

В тех или иных формах аскетизм — принадлежность многих фундаменталистских религиозных направлений. Для догматиков многих конфессий высшая добродетель в половой жизни — руководство законом, предписанным Богом: “Плодитесь и размножайтесь!” Отсюда делается аскетический вывод о “законности” лишь такого секса, который преследует цель размножения, избегая при этом наслаждения как такового или принимая его как неизбежное “сопутствующее зло”. Разумеется, гомосексуальность, онанизм и прочие “извращения” половой жизни осуждаются как греховные. Предполагается, что лишь аскетизм, то есть осознанный и добровольный отказ от наслаждений в сексе даже в рамках законного брака, гарантирует прочность семьи и помогает супругам решить все возникающие у них проблемы.

Узаконен аскетизм и в индуизме. Рождение внуков независимо от паспортного возраста индуса означает его вступление в период старости. Он должен отказаться от всех прежних привязанностей, оставить работу и, либо отправиться с посохом и чашей для подаяния в вечное странствие, либо уединиться в месте постоянного затворничества. Любовь, власть, богатство, родственные связи — всё становится ненужной мишурой; всё мирское следует отринуть, заботясь о душе и её будущих перерождениях.

Врачу индусская традиция кажется архаичной и вредоносной.

Дело в том, что отказ мужчины от половой жизни приводит к поражению многих органов и систем, в первую очередь, сердечно–сосудистой. Длительное половое воздержание сопровождается серьёзными нарушениями в простате, которые отнюдь не сводятся к переполнению железы продуктами её жизнедеятельности. Этот орган богато снабжён нервными окончаниями. Да и секрет железы — не просто жидкость, определяющая объём спермы при семяизвержении. В его состав входят мощные ферменты и сосудистые гормоны. Словом, “застойная простата” — не только боль, чувство распирания в промежности и учащённое мочеиспускание. Она бомбардирует нервные окончания кровеносных сосудов и сердца болезнетворными импульсами. Это усугубляется действием всасывающихся в кровеносное русло высокоактивных веществ секрета простаты, не находящих естественного выхода из половых путей. Вот почему редкая половая жизнь и тем более полное её отсутствие в зрелом возрасте приводит к сбоям артериального давления и к нарушениям работы сердца. Может быть, тот факт, что средняя продолжительность жизни индусов так мала, отчасти объясняется их традиционным чрезмерным аскетизмом.

На протяжении тысячелетий то аскетизм, то гедонизм философы провозглашали единственно верным и разумным этическим принципом. То к одному из них, то к другому обращались бунтари в борьбе с господствующей моралью. Следует заметить, что гедонизм был когда–то предложен не для того, чтобы навредить людям, а чтобы помочь им обрести путь к счастью, вопреки самоограничениям. Ведь он признавал за человеком право руководствоваться в жизни своими чувствами, а не указаниями властей и религиозных доктринёров.

Врачу трудно лавировать между этими противоположными этическими принципами.

Аскетизм в глазах сексолога вредоносен, так как ложные моральные запреты и ограничения мешают проявлению здоровой сексуальности, приводят к необоснованным самообвинениям и вызывают развитие половых расстройств. К тому же, становясь на сторону аскетизма, врач неизбежно впадает в ханжество.

Однако, по известным причинам у сексолога не вызывает восторга и гедонизм.

Скептицизм врача питают и повседневные наблюдения над идейными приверженцами этих противоположных этических принципов. Попадая в поле зрения сексолога в качестве его пациентов, они обычно служат живым опровержением их же собственного мировоззрения.

Один из моих пациентов горячо отстаивал принципы религиозной нравственности, забывая при этом, что толчком к развитию его заболевания послужил целый “букет” заболеваний, полученный им от невесты. Выяснилось, что “невесты” у него меняются так часто, что его половые связи ничем не отличаются от тех самых греховных “блудодейств”, которые он столь убеждённо порицает. Я вовсе не иронизирую по его поводу. Одно время он даже жил в монастыре и, на мой взгляд, был искренне верующим человеком. Его аскетическая программа, видимо, была не столько ханжеской, сколько попросту для него невыполнимой. Так это обычно в жизни и происходит — аскетические проповеди не вписываются в реальность, вызывают психологические конфликты и приводят к развитию невроза.

Отказ от секса, основанный на догматической трактовке религии, противоречит природе человека. Поражение в надуманной борьбе с естественными и простительными соблазнами нередко приводит к подлинным грехам и к преступлениям.

Несколько лет тому назад меня привлекли в качестве консультанта к судебно–медицинской экспертизе 59-летнего священника отца Артемия (имя, разумеется, изменено). Он обвинялся в растлении несовершеннолетних. Пострадавшими были мальчики, которых родители отдали в качестве послушников в храм, где настоятелем был подсудимый. Жизнь его до обращения к Богу была самой обычной; после службы в армии он работал преподавателем в музыкальном училище, причём пользовался у своих коллег полным уважением. Его считали вежливым, наделённым недюжинными педагогическими способностями, и главное, лишённым привычки “приставать” к женщинам.

Хотя половую жизнь будущий священник начал рано — в 15 лет, к противоположному полу его не тянуло, и до своего пострига он имел только несколько случайных кратковременных гетеросексуальных связей. По окончании семинарии, принятия пострига и ухода в монастырь в контакты с женщинами он, разумеется, не вступал вовсе.

Покинув обитель в связи с получением прихода, о. Артемий, по его словам, соблюдал полное половое воздержание, которое он переносил, якобы, легко. Сексологическое обследование, однако, заставило усомниться в полной асексуальности подследственного. У него были все признаками “застойной простаты”: болезненность, напряжённость, отёк железы; в обильном секрете, полученном после массажа её и семенных пузырьков, обнаруживалась масса живых и подвижных сперматозоидов. Речь шла, следовательно, о зрелом человеке с сильной половой конституцией, мучительно переносящем вынужденное воздержание и весьма далёком от сексуальной инволюции.

По–видимому, о. Артемий с молодых лет тяготился своей гомосексуальной педофилией. Возможно, он и монастырь–то ушёл от греха подальше (там детей нет). Став настоятелем храма, он очутился в опасной близости с обожавшими его мальчиками, готовыми пойти навстречу любым его желаниям. Аскетические принципы, оказавшись невыполнимыми, привели этого сильного человека к преступлению и к краху. Помимо всего прочего, его подвела ятрофобия (невротический страх, испытываемый к врачам). Обратись он за помощью к сексологу, беды, скорее всего, не случилось бы. Врач помог бы переключиться с педофилии на более приемлемый, некриминальный тип влечения. Увы, с молодых лет о. Артемий опасался разоблачения и скандала, хотя страхи были напрасными: сексологи хранят доверенные им тайны пациентов, и, к тому же, оказывают помощь тем, кто обратился за ней анонимно. Своевременно полученная коррекция предотвратила бы преступление и последующее наказание (приговором суда отец Артемий получил 6 лет заключения; церковные же власти отлучили его от церкви).

Когда врач читает об искушениях святого Антония или видит живописные изображения его иступленных сексуальных галлюцинаций, то, будучи профессионалом, он находит их болезненными. Нельзя забывать, что человек — живой организм, чьи потребности требуют удовлетворения. Словом, у врачей есть веские основания отвергать как догматический аскетизм, так и гедонизм. И подавление сексуального наслаждения, и невротическая погоня за ним в равной мере лишают человека способности его испытывать.

Весёлая мудрость любви: наслаждение и гедонизм на взгляд сексолога

Гедонизм как философский принцип, признающий удовольствие главным и единственным жизненным благом, ещё в древности подвергся уничтожающей критике в диалоге Платона “Филеб”. Английский философ Джордж Мур довершил его теоретический разгром. Правда, прежде чем перейти к сути его идеи, рассмотрим несколько медико–биологических примеров, делающих мысль философа нагляднее.

Всем известно, что утоление жажды доставляет наслаждение. Допустим, что человек, страдающий от жажды, уже близок к смерти и что он набрёл, наконец, на источник воды в самый последний и критический для него миг. Будет ли его наслаждение единственным благом или же гораздо большее благо — спасение от верной смерти?

Усложним ход рассуждений, заменив утоление жажды насыщением человека в последние, критические для него сроки. Известно, чем он ближе к смерти, тем менее ему следует руководствоваться при утолении голода чувством наслаждения. В противном случае удовольствие из блага превращается в смерть.

Подобные трагедии описал в романе “Маздак” Морис Симашко. По сюжету романа во время голода в древней Персии защитники народа добились бесплатной раздачи хлеба из царских зернохранилищ. Вереницы голодающих подставляли платки и отходили с зерном, тут же набрасываясь на еду. Когда человеколюбцы, раздающие зерно, сделали перерыв, они с ужасом увидели людей, умиравших от сытости. “Дёргался человек, изрыгая кровавую кашу. Потом затих, неестественно выпрямившись под кустом. Он лежал, разведя руки и положив лицо в рассыпавшуюся по утренней земле пшеницу”.

Мур рассуждает, исходя из предпосылок о том, что и удовольствие, и сознание удовольствия не могут считаться единственным благом. Они являются лишь частью сложных психических переживаний, сопровождающихся чувством удовольствия, но при этом представляющих гораздо большую ценность, чем само удовольствие.

Рассуждения Мура представляются вполне подходящими и для оценки места наслаждения в сексе. В сексуальных взаимоотношениях таким сложным психическим состоянием является любовь. Удовольствие как составной элемент любви содержится в эмоциях влюблённых. Степень выраженности и яркость оргазма тесно связаны с наличием или отсутствием любви. Умение получать максимальное наслаждение и дарить его другим свойственно лишь любящим людям.

Тот факт, что гедонизмом издавна называется философское направление, ограничивает использование этого термина в нейрофизиологии. Существует, однако, слово “гедония” — ощущение крайнего довольства (от греческого hedone — “удовольствие”, “наслаждение”). Нейрофизиологи и сексологи вправе называть центры удовольствия гедоническими.

Всё меняется, когда речь заходит о любви. В применении к этому чувству термин “гедония” оказывается слишком мелким, ведь он сродни просторечию “кайф”. Между тем, именно нервные импульсы из центров удовольствия делают влюблённого альтруистом, позволяя ему испытывать максимальное наслаждение от самопожертвования ради любимого человека. Чем сильнее избирательное чувство к объекту полового влечения, тем большее удовлетворение испытывает влюблённый от всего того, что без любви, в “нормальном” состоянии вызвало бы у него лишь неприятные эмоции и даже боль. В этом и заключается весёлая мудрость любви — чувства, преображающего мир, обращающего все боли и лишения в наслаждение! Потому–то любовь — один из самых прямых путей к счастью.

Если в философском и общежитейском плане гедонизм — это погоня за наслаждением и секс без любви, то в сочетании с термином “альтруистический” дело принимает совсем иной оборот. “Альтруистический гедонизм — сущность любви”, с таким, казалось бы, парадоксальным утверждением трудно не согласиться. И хотя за гедонизмом закрепилась дурная слава ещё со времён римских стоиков, подобное сочетание реабилитирует принцип наслаждения. Следует сказать, что альтруизм облагораживает принцип удовольствия и вне прямой связи с любовью. Поскольку альтруистическое поведение человека подкрепляется возбуждением, поступающим из центров удовольствия, без чего мотивационное поведение было бы попросту невозможным, допустимо выражение “гедонистическое подкрепление альтруистической мотивации”. При этом речь идёт, в частности, об удовольствии, вызванном альтруистическим поступком. Напомним, что термин “альтруистический гедонизм” фигурирует в этике русского философа Николая Бердяева.

Вряд ли уместно смеяться над наивностью влюблённого и его способностью к самообману, над его альтруистической установкой. Лишь невротики или догматики, не способные быть счастливыми сами, могут сетовать на то, что мощный гедонистический потенциал и максимально возможное наслаждение неотделимы от любви. Умение любить — признак душевного здоровья и психической зрелости.

Похоже, что помимо всего прочего, Кемпер отрицает любовь и альтруизм из–за чувства профессиональной беспомощности. Ведь научить своего пациента любить не способен никакой врач, ни сексолог, ни психоаналитик.

— А этого и не надо, — утверждает Кемпер. “Любовь — это самое непостижимое чувство, которое отягощает сексуальность и делает человека больным”.

Что ж, подобная позиция понятна: не следует желать того, чего не можешь добиться. В таких случаях вступает в силу психологическая защита, не чуждая врачам.

Но Кемперу можно и возразить.

Обучить кого–либо любви, разумеется, невозможно, однако врач может обозначить ориентиры, следуя которым пациент сам научится любить. Верная оценка места, принадлежащего любви в сексуальности и в нашей жизни в целом, определяет выбор рациональной модели полового поведения человека. Правда, тут мы невольно вернулись к тому противоречию, которое заставило Кемпера выступить с критикой в адрес идеализированных представлений о любви. Разумеется, его слова о том, что любовь может привести к преступлению (“смерть за измену и т. д.”) — явно ошибочны. Любящий не способен убить любимого человека. Хосе зарезал Кармен не из любви, а потому, что его страсть, лишённая альтруизма, не была любовью. Но если вечно принижать чувства к близкому человеку, не считая их любовью, поскольку они не абсолютно альтруистичны и не исключают увлечения другими возможными объектами ухаживания, то такие отношения приведут пару к разрыву.

Как ни странно, именно Лев Клейн подсказал, где следует искать решение этого противоречия. В отличие от Кемпера, он не отрицает любовь, а напротив, снисходительно раздвигает её границы: “Высокая любовь, описанная в шедеврах литературы, в жизни редка. Но в обиходе мы называем любовью и менее возвышенные виды чувств. Когда мы говорим "делать любовь", "крутить любовь" и даже "продажная любовь", мы не зря используем тот же термин. В самой высокой любви присутствует плотский элемент, а в самых низменных соитиях нередко просвечивают благородные переживания и теплота чувств”.

Клейн утешает нас тем, что любые формы сексуальности сродни любви. Отвлечёмся от явной неувязки: не ведая об эволюции любви, не зная её биологической природы, не видя её неотъемлемых атрибутов, то есть качеств, присущих лишь ей, а не иным проявлениям сексуальности, Клейн размывает её границы и лишает представление о ней всякого смысла. Но зато он указал на верный принцип подхода к проблеме: существует континуум чувств, называемых любовью, и отношений, близких к ней. Чем альтруистичнее связь двух людей, чем более она основана на избирательности и верности, тем ближе она к любви. Понимая разницу между любовью и просто сексом, следует относиться к ней не как к нереалистическому эталону, а как к вполне достижимой цели, требующей душевных усилий от тех, кто к ней стремится. Ведь биологические предпосылки к избирательности и альтруизму заложены в генетическом коде людей. Человек рождается на свет с нейрофизиологическими структурами, которые, при их нормальном развитии, делают его способным к любви.

Один из механизмов, позволяющих реализовать эти врождённые возможности — эмпатия, способность угадывать эмоции другого живого существа, человека или животного.

Становление зрелой сексуальности

Человек появляется на свет с врождённым инстинктивным механизмом, позволяющим ему рассчитывать на милосердие и помощь более сильных сородичей. Таков крик ребенка, взывающий к матери и к другим взрослым, когда он испытывает дискомфорт. Подобное поведение оказалось бы гибельным для детёнышей почти всех других видов. Новорождённый зайчонок отползает от места своего рождения и молча дрожит, прижимаясь к земле, чтобы стать незаметным для хищников. Человеческий же младенец от рождения обладает настолько эмоциональным криком, что он повергает в тревогу всех психически здоровых взрослых. А если понаблюдать в это время за их эмоциональной реакцией и поведением, то становится очевидным, что чувство сострадания имеет врождённую биологическую природу. Детские крики и плач, например, деморализовали научных сотрудников, участвовавших в опыте, поставленном психологом А. П. Вайсом. В ходе эксперимента его участники совершали грубейшие ошибки исключительно потому, что слышали плач ребенка.

С возрастом способность к эмпатии позволяет людям угадывать не только экстремальные эмоции человека, его просьбы о помощи и мольбы о сострадании, но и улавливать самые тонкие нюансы настроения. Этого дара лишены так называемые шизоидные психопаты. Такой дефект психики делает смертельно опасными садистов, не способных ни воспринимать альтруистические сигналы другого живого существа, ни испытывать чувство сострадания к кому бы то ни было. Разговор об эмоциональных уродах, из которых выходят серийные убийцы, впереди.

Способность к эмпатии близка к ещё одному очень важному врождённому свойству людей — потребности в избирательном эмоциональном контактировании.

Зачатки этой потребности есть и у животных. Об этом свидетельствуют опыты Гарри Харлоу (Harlow H. F., 1962) с детёнышами обезьян, воспитанными “плюшевыми мамами“.

У человеческого детёныша потребность в избирательном эмоциональном общении с матерью, а затем со сверстниками становится ещё большей жизненной необходимостью, чем у детёныша обезьяны. По наблюдениям психологов “прикосновение, похлопывание, обнимание, прижимание к груди, голос матери, возможность сосания” (Ribble M., 1944), так же важны для грудного ребёнка, как соответствующая пища и температура. Рене Спитц (Spitz R., 1956) обследовал полугодовалых детей в условиях, где им был обеспечен полноценный уход, но где не было лица, с которым, подобно матери, можно было бы постоянно общаться. Автор пишет: “В первый месяц изоляции ребёнок шести месяцев плачет, требует мать и как бы ищет кого–либо, кто может её заменить. На второй месяц у ребёнка появляется “реакция бегства“: он кричит, когда к нему кто–то подходит. Одновременно наблюдается падение веса и снижение уровня развития. На третий месяц изоляции ребёнок занимает характерную позицию лёжа на животе, избегает всяких контактов с миром. Если ему препятствуют, он очень долго кричит, иногда по три часа без перерыва, теряет вес, легко подвергается инфекциям. У него часто появляются кожные заболевания. На четвёртый месяц ребёнок уже не кричит, а лишь жалобно плачет. Он теряет ранее приобретённые навыки. Если перед этим он мог ходить, то теперь он уже не умеет даже сидеть“.

Это ещё не любовь. Можно ли назвать любовью зависимость обезьянки от плюшевой “мамы” в опытах Харлоу или поиски ребёнком матери в инфекционной клинике? Скорее, речь идёт об особом симбиозе, в котором больше врождённых инстинктивных, чем индивидуальных проявлений. В основе детской привязанности обычно лежит чувство беспомощности. Другое дело, что такая эмоциональная симбиотическая привязанность — росток будущей способности к любви (речь идёт о человеке, а не об обезьянке, разумеется).

По мере того, как ребенок становится личностью, его эмоциональная симбиотическая привязанность к матери всё больше заменяется любовью. Насколько подлинной она станет, зависит от двух моментов: от степени самостоятельности ребенка и от того, насколько альтруистично его чувство. В свою очередь, и то и другое во многом зависит от способности к подлинной любви самой матери.

Начиная с двухлетнего возраста, ребёнок, наряду с потребностью в контактах с мамой, нуждается в эмоциональном общении с двумя–тремя своими сверстниками. Лишённый этой возможности, ребёнок заболевает.

В периоде полового созревания подросткам свойственны упрямство, строптивость, порой грубость и негибкость во взаимоотношениях друг с другом и со взрослыми. Запутанные отношения с учителями и родителями, с окружением в целом драматизируют жизнь подростка. В это время у него меняются взгляды на себя, на отношения в школе и в семье. Эти изменения наполнены главным содержанием подросткового возраста — половым созреванием. Подросток претендует на самостоятельность и независимость от взрослых. С одной стороны, он ищет доказательств своей неординарности, а с другой, опасается быть “не таким, как все”, боится переступить границы нормы. В связи с пересмотром привычных ценностей, лихорадочно подыскиваются критерии, чтобы оценить “правильность” собственного Я и окружающего мира. Поскольку он руководствуется лишь своим скудным опытом, конструируется жёсткая схема; оценки категоричны: “да” — “нет”. Окружающие, понятно, вписываться в столь узкие рамки не собираются. В конфликтах, спровоцированных порой мелочами и принявших нежелательное развитие, подросток часто чувствует свою неправоту. Однако ему трудно найти верный тон, он то и дело срывается на грубости, о которых потом сожалеет. Он постоянно убеждается в своей незрелости, неумении ладить с людьми, в несостоятельности своих претензий на оригинальность. Сознавая, что в рамки им же сконструированного идеала не укладывается, прежде всего, он сам, подросток испытывает чувство острой неуверенности в себе, а иногда и чувство ненависти к своему “никчёмному Я”. В таких случаях внутриличностные конфликты могут самый принять драматический оборот, вплоть до суицида.

Взрослые, увы, редко приходят на помощь детям в критических ситуациях. Трагедии, жертвами которых становятся их дети, обычно воспринимаются родителями, как гром среди ясного неба. Им нет дела до жёстких правил, принятых в подростковых группах. Им невдомёк, что там процветает насилие. Ещё хуже, если взрослые сами унижают детей. Садомазохистские семьи всегда были частым явлением. Неуверенность в себе, свойственная многим авторитарным родителям, провоцирует их срывать злобу на тех, кто уязвим в наибольшей мере — на собственных детях. Авторитарные традиции и неспособность к любви передаются из поколения в поколение. Люди, не знавшие родительской любви, но зато привыкшие к самодурству и деспотизму “предков”, поступают со своими детьми точно так же, как их отцы поступали с ними самими.

Особенно разрушительное воздействие оказывает на детей неспособность матери любить. Это приводит к последствиям, отчасти напоминающим ту физическую и психическую задержку развития, которую наблюдал Спитц (Spitz R., 1956). Депривация (недополучение) материнской любви приводит к формированию людей, неуверенных в себе и в то же время эгоцентричных; к своеобразной смеси высокомерия и заискивания перед окружающими. При собственной полной неспособности любить они всю жизнь требуют доказательств любви от всех знакомых и даже незнакомых людей, а не находя их, впадают в тревогу и депрессию.

Избыточность материнской любви, как ни странно, тоже не приводит к добру. Она формирует эгоистов, которые, не умея любить сами, требуют безоговорочной и слепой любви (такой же, к какой их приучила мать) от всех своих близких и друзей, а затем и от половых партнёров. Отсутствие подобных чувств (подлинное или мнимое) вызывает у них гнев и ненависть. Фактически они обречены на одиночество.

Симбиотическая связь с матерью, уместная в раннем детстве сына, сохраняясь после пяти лет, а тем более, после его вступления в пубертат, тормозит становление зрелого влечения.

Разрушительно влияют на детей и дефекты отцовской любви. Её отсутствие также порождает чувство неуверенности в себе, парализует активность в работе и в карьере, может привести к формированию садомазохизма. Избыточность же любви к отцу подавляет способность дочерей быть женственными и любить своих сверстников. Нередко такие дочери либо вовсе не выходят замуж, либо вскоре после замужества разводятся.

Зато счастлив тот, кого родители любили по–настоящему, и кто с их мудрой помощью не стал рабом родительской любви. Такая семья — школа альтруизма.

Учит альтруизму и дружба сверстников. Подросток ищет “альтер эго” (своё второе Я). В атмосфере подростковой конфликтности друг мог бы взять на себя роль арбитра в трудных взаимоотношениях с окружающими, ободрить в сложной ситуации или дружески одёрнуть при ошибочном поведении.

Потребность в избирательном эмоциональном общении приобретает особое значение в связи с пробуждением полового влечения. Именно альтруистическое поведение позволяет решить проблему избирательности и в дружбе, и в любви. Немалым стимулом является то, что помимо благодарности и даже восхищения любимого человека, подросток испытывает радость от того, что ради любви он оказался способным на серьёзные усилия, поднялся над своими обычными возможностями. Таким образом, альтруизм повышает уровень самоуважения, упавший из–за проблем и просчётов, свойственных подростковому возрасту.

Альтруистические взаимоотношения облагораживают и делают нравственным половое влечение. Юношеская гиперсексуальность придаёт эмоциональную напряжённость уже не просто поиску партнёра для удовлетворения сексуального голода, а поиску лица, способного удовлетворить потребность в избирательном альтруистическом контакте.

Важным критерием психологической зрелости служит и подавление агрессивности. По мере взросления человека, его детская агрессивность (драчливость, гневливость по малейшему поводу, набрасывание на обидчика с кулаками, садистские эксперименты с отрыванием лапок у насекомых, истязание животных и т. д.) отчасти затухает, а отчасти претерпевает своеобразную метаморфозу. Агрессивность, которая у самцов животных так зависит от уровня мужских половых гормонов, у большинства подростков и юношей заменяется потребностью в соревновании мирными способами. Особая страстность в занятиях спортом (хоккей, борьба, шахматы) и рыбалкой, соперничество хакеров — всё это и есть рудименты вытесненной агрессивности.

Половое созревание и потребность в самоутверждении наполняет особой эмоциональной насыщенностью поведение юноши в тех ситуациях, когда ему приходится делать выбор между эгоистическим и альтруистическим поведением. Парадокс в том, что альтруизм не сводится лишь к миролюбивому поведению и отказу от собственных интересов. Он может сочетаться со справедливым гневом, сопровождаясь физическими действиями, направленными против подлинного агрессора. Юноша с его обострённым чувством справедливости нередко в ущерб себе вступает в бой с превосходящим силами противником. При этом высвечивается факт, что агрессивность — способ и средство реализации человеческого эгоизма, в том числе и группового (эгоизм партий, этнических, расовых и религиозных общностей, подростковых групп–банд и т. д.). Таким образом, выясняется, что агрессивность — прямая противоположность альтруизма.

В каких случаях агрессивность не подавляется? Врачи дают по этому поводу недвусмысленный ответ. Она появляется или усиливается у подростков, страдающих некоторыми психическими заболеваниями, а также у психопатов и авторитарных личностей. Психопаты собирают вокруг себя компании с делинквентным (асоциальным) поведением. В таких группах совершается большинство подростковых правонарушений. Агрессивность при этом индуцируется лидером, часто возбудимым или эпилептоидным психопатом.

Гомосексуальный подросток, стремясь быть “своим” в такой группе, сталкивается с фактом жёсткой гомофобии её членов, что чревато для него тяжкими последствиями.

Преодоление поискового инстинкта и агрессивности, замена их альтруизмом и избирательностью, — основополагающие этапы становления зрелой половой психологии.

Критерии зрелости половой психологии

Способность любить, не размениваясь на мелочные соблазны поискового инстинкта, эгоизма и агрессивности, позёрства и неискренности — вот критерий достигнутой психологической зрелости. Возникновение “мы” из “я” и “ты” делает возможными ощущения, которые раньше были не доступны.

Любовь — не нечто автономное. Способность к любви, её характер определяются взглядами, темпераментом, направленностью потребностей и индивидуальной шкалой ценностей индивида. Любовь такова, каков человек, какова его сущность. Жизненный опыт, степень духовного богатства, направление интересов — всё это делает зрелую половую психологию человека индивидуальной и придаёт его любви неповторимость.

Любовь, в свою очередь, влияет на личность. Как самое сильное эмоциональное чувство, доступное нам, она даёт импульс к реализации потенциальных возможностей личности. “Важность и сложность явления любви определяется тем, что в нём, как в фокусе, пересекаются противоположности биологического и духовного, личностного и социального, интимного и общезначимого”, — пишет философ Сергей Аверинцев.

Хотя сексологу одинаково важны все эти перечисленные моменты, всё же любовь, как их единство, рассматривается им, конечно же, в медицинском плане. Изучение историй болезни, исследование становления полового чувства у здоровых людей (по данным опросов, психологических тестов и лабораторных наблюдений), а также знание эволюции половой психологии человека как биологического вида, позволяет сексологу сделать выводы:

— критерием зрелости половой психологии (и вместе с тем, критерием стабильности половой функции) является способность человека к любви и к подлинному половому партнёрству;

— любви внутренне присущи такие свойства как избирательность и альтруизм.

Сущность любви заключена в альтруистическом девизе: “Счастье в том, чтобы дарить его любимому человеку!”

Способность к избирательности и к альтруизму одинаково важна и для мужчин, и для женщин; в полной мере всё это относится и к лицам с девиантной сексуальностью. Именно в таком ключе переданы ощущения двух персонажей романа Джеймса Болдуина “Другая страна”. Один из них, актёр Эрик — гомосексуал. Его друг Вивальдо всегда считал себя гетеросексуальным мужчиной. В своё время у них был общий бисексуальный друг — музыкант Руфус, который делил свою постель и с женщинами, и с влюблённым в него Эриком. Увы, эта связь была настолько замешана на садомазохизме, что Эрик покинул Америку, чтобы обрести душевный покой в Париже. Руфус после этого встретил девушку, любовь к которой, казалось бы, полностью преобразила их обоих. Счастье влюблённых было быстротечным. Садизм Руфуса погубил и их любовь, и его самого: не в силах нести своё проклятие, молодой человек бросился с моста и утонул. Эрик же, вернувшись в США, продолжает встречаться со своими старыми друзьями, Вивальдо и его подругой Идой. Однажды мужчины оказались в одной постели. Никто из них и не предполагал, что они могут стать любовниками.

И вдруг Вивальдо проснулся, чувствуя, что они с Эриком ласкают друг друга: “Эрик льнул к нему, томимый желанием, — так раскалённый песок пустыни жаждет воды. Что заставляет Эрика искать убежище, подобно птице в бурю или сорванному ветром листу, у его тела? — задал себе вопрос Вивальдо и тут же продолжил мысль: а что заставляет его самого? <…> И вот Вивальдо, привыкший к активной роли, выступавший всегда дарителем и достигавший наслаждения, только удовлетворив сначала женщину, позволил себе роскошь впасть в сладостное оцепенение, сбивчиво и страстно моля горячим шёпотом Эрика о любви.

<…> Он притянул к себе Эрика, преодолевая сопротивление скомканных простыней, и крепко обнял. Спасибо, прошептал Вивальдо, спасибо, Эрик, спасибо. А Эрик лежал подле него, свернувшись калачиком, как ребенок, и солёная влага с его лба капала на грудь Вивальдо. <…>

Дождь за окном был величайшим благом, ибо отделял их стеной от остального мира. Вивальдо казалось, что он, угодив в дыру во времени, вернулся вновь в состояние невинности, он чувствовал ясность и чистоту в душе, а ещё пустоту, которая должна была заполниться. Он гладил поросший жёсткими волосами затылок Эрика, умиляясь и удивляясь своей нежности к нему. Волосы на его груди шевелились от дыхания Эрика, иногда тот прикасался к груди губами. <…> Мужчина, который вдруг стал для него самым дорогим человеком на свете. Вивальдо теперь чувствовал себя раскрепощённым и надёжно защищённым, потому что знал — куда бы его ни занесла судьба, что бы ни случилось с ним в жизни, в мире есть человек, который любит его и будет любить всегда, пусть даже они никогда (а может, особенно поэтому) не лягут больше в одну постель. Он вновь обрёл рухнувшую было надежду. Он любил Эрика, и уже это было важным открытием. Но самым странным, что неожиданно дарило свободу и непривычное чувство стабильности, было то, что и Эрик любил его.

— Эрик?..

Оба разом открыли глаза. На дне тёмно–голубых, ясных и честных глаз Эрика затаился страх. Вивальдо сказал:

— Мне было очень хорошо, Эрик. — Он следил за выражением его лица. — А тебе?

— Тоже, — сказал Эрик, покраснев. Они говорили шёпотом. — Я даже не предполагал, что мне это было так необходимо ”.

Любовь как ничто иное способна сделать человека счастливым, способным реализовать собственные потенциальные возможности как личности.

Но если человек наделён врождённой способностью любить, то почему же он не может реализовать её так же естественно и непроизвольно, как своё умение плакать и смеяться?

Что мешает человеку любить?

Наличие врождённых способностей не означает, что они обязательно будут реализованы. Отчасти здесь уместна аналогия с речью. Человек появляется на свет с врождённой способностью к обретению речи. Но то, как она будет реализована, на каком языке заговорит ребёнок, будет ли он вообще понимать речь и разговаривать, зависит от условий его жизни и развития: от наличия аналогичной способности у воспитателей ребёнка; от сохранности его слухового аппарата и соответствующих структур головного мозга и т. д. Человек, попавший в младенчестве в волчью стаю и выросший в ней, так никогда и не научится человеческой речи, даже если его потом и вернут жить к людям. Настоящий Маугли, в отличие от героя сказки Киплинга, останется безъязыким зверем навсегда.

Способность любить закладывается с детства. Человек, страдающий некоторыми психическими нарушениями, оказывается лишённым тонких человеческих эмоций; он не в состоянии преодолеть собственную агрессивность, ему чуждо избирательное половое влечение. В авторитарных семьях ребёнок не получает родительской любви; его способность любить чахнет и либо никогда не реализуется, либо принимает уродливые невротические формы.

Наконец, врождённая способность к любви проходит жёсткую проверку в периоде юношеской гиперсексуальности, когда особенно сильны соблазны более лёгкого полигамного (дочеловеческого по своему происхождению) способа реализовать половой инстинкт. Выгоды поискового поведения и агрессивности мнимые: они лишают человека счастья любить и быть любимым. Став привычными, они определяют пристрастие к промискуитету (беспорядочной смене партнёров) на всю оставшуюся жизнь, блокируя психосексуальное созревание. Очень многие умирают, так и не узнав, что были лишены самого человеческого дара — способности любить. С точки зрения сексолога, неспособность любить — болезнь, которая вызывается многими причинами. И, разумеется, страдают этим недугом как те, чья половая ориентация вполне гетеросексуальна, так и гомосексуалы.

Примеры зрелого и счастливого однополого чувства редки в произведениях гомо– и бисексуальных писателей и поэтов. Его нет ни в романах Жене или Чивера, ни в стихах Рембо или Пессоа, ни в романе Болдуина “Комната Джованни”. Его безнадёжно и отчаянно ищет Кавафис. Процитированная нами глава из романа Болдуина “Другая страна”, где Вивальдо с Эриком находят свою любовь, называется многозначительно “На пути в Вифлеем”. Похоже, что автор, от души надеясь, что его герои обретут счастье, всё–таки не слишком уверен в этом.

Итак, счастье долгой и верной любви редко выпадает на долю гомосексуалов.

Этот факт требует своего осмысления.

Гомофобные мифы объясняют его непроходимой пропастью, якобы разделяющей тот и другой тип сексуальной ориентации. Арно Карлен приписывает “ миру голубых” особо “хищный, жестокий и зловещий” характер (Цит. Голанд Я. Г. с соавт. 2003). Сами представители сексуальных меньшинств полагают, что причина их неурядиц кроется в ксено– и гомофобии, в ненависти к ним, которой одержимы наиболее консервативные слои общества. Любые социальные перемены те встречают в штыки, причём вину за них приписывают геям “возлагая на них ответственность за звучащую отовсюду непонятную для них музыку, несимпатичные им стиль одежды и манеру поведения молодёжи. То что объектом неприязни становятся при этом именно геи, не так уж важно, — на их месте могли бы оказаться представители какой–либо другой части населения (хотя, конечно, геям от этого не легче)”.

Эти слова Алексея Зосимова могли бы служить ответом Арно Карлену. Однако, в справедливом утверждении психолога о том, что невротиками гомосексуалы становятся из–за гомофобии окружающего мира, есть существенный пробел.

В середине ХХ века геи получили мощную поддержку со стороны прогрессивных кругов Западного общества. Были приняты законы, запрещающие дискриминацию представителей сексуальных меньшинств. Воспользовались ли гомосексуалы новыми возможностями? Обрели ли они в своём большинстве способность к избирательному альтруистическому поведению, то есть к любви? Как объяснить тот факт, что вскоре за “голубой оттепелью” в обществе возник новый виток гомофобных настроений?

Отвечая на последний из поставленных вопросов, обычно ссылаются на эпидемию СПИДа. Начавшись в среде сексуальных меньшинств, этот страшный недуг поначалу считался болезнью исключительно геев. Между тем, в молодёжной среде ещё до начала эпидемии произошло чёткое размежевание между приверженцами промискуитета и теми, кто в ходе сексуальной революции 60‑х годов вернулся к традиционным ценностям любви: к избирательности и альтруизму. Движение “за новую верность” было следствием разочарования молодых бунтарей в гедонистической половой всеядности, в промискуитете, во всём, что сопровождалось отказом от интимных чувств.

Утверждение, что большинство геев не примкнуло к этому движению, звучит чересчур мягко. Если хиппи экспериментировали “всего лишь” с групповыми семьями, то многие геи пристрастились к массовым формам секса, когда в половом акте одновременно участвовало неопределённое множество мужчин. Они без устали менялись своими половыми ролями, позами, партнёрами; переходили от одной кучки незнакомых друг другу людей, занимающихся сексом, к другой. Такие многолюдные оргии происходили в местах, хорошо известных большинству геев и бисексуалов. Массовый секс, а также анонимные однополые контакты в банях и общественных туалетах настораживали даже самых радикальных участников молодёжного движения. Они поддерживали геев в борьбе за равные права с гетеросексуальным большинством, но, тем не менее, ко многим из них относились как маргиналам. Когда же учёные окрыли ВИЧ, от геев и вовсе стали шарахаться как от чумных, причём так вели себя, в первую очередь, те, что ещё совсем недавно не скрывали своей бисексуальности.

Что же стоит за пристрастием части гомосексуалов к крайним формам промискуитета, за их деиндивидуализированным массовым сексом? Отбросив все те мифы, речь о которых уже шла, следует выбрать между несколькими возможными объяснениями. Либо биологической особенностью геев является то, что, реализация их полового инстинкта не сопровождается чувством удовлетворения (половым насыщением); либо гомосексуальность в большинстве случаев сопряжена с психопатией, а то и с органическими поражениями головного мозга; либо, наконец, надо признать, что виной всему невротизация представителей сексменьшинств. И если справедливо последнее из трёх предположений, то что же более всего блокирует наступление у них психосексуальной зрелости?

Чтобы решить все поставленные вопросы, необходим экскурс в историю сексуальной революции на Западе, а также сопоставление её уроков с нынешним положением дел в России.