Гордиев узел сексологии (Полемические заметки об однополом влечении)

Три взгляда на гомосексуальность как медицинскую проблему

Рихард фон Крафт–Эбинг, один из самых известных сексологов прошлого, утверждал, что главная причина развития гомосексуальности и прочих “извращений” — мастурбация. Красноречив раздел о “юных онанистах” из его труда “Половая психопатия” (Krafft–Ebing R. von, 1903):

“Этот порок, если ему предаются с ранних лет, отражается в высшей степени вредно на всех благородных, идеальных чувствах, возникающих в ходе нормального полового развития; иногда он прямо губит эти чувства. Онанизм не даёт распуститься зачаткам идеальной любви, он лишает растущий цветок его красоты и аромата и оставляет только грубое животное стремление к половому удовлетворению. Когда испорченный таким образом индивид достигает возраста половой зрелости, то оказывается, что у него нет чисто–эстетического, идеализированного стремления к другому полу.

Это уменьшает и силу его чувственных ощущений, так что его влечение к лицам другого пола оказывается в значительной степени ослабленным. Этот дефект отражается крайне вредно на всей психике юных онанистов, как мужчин, так и женщин; у них страдает этика, характер, поведение, фантазия, настроение, вся их инстинктивная и чувственная жизнь. Нередко влечение к другому полу падает до нуля, так что мастурбант предпочитает свой порок естественным половым сношениям.

Слишком раннее и извращённое половое удовлетворение губит не только душу, но и тело; оно вызывает целый ряд неврозов полового аппарата (раздражительную слабость эрекционного центра и центра эякуляции в спинном мозге, ослабление сладострастного ощущения при коитусе и т. д.) и в то же время ведёт к постоянному возбуждению фантазии и к усилению похотливости.

В жизни почти всякого мастурбанта наступает момент, когда, узнав о грозящих ему последствиях онанизма или же испытав некоторые из этих последствий на самом себе (неврастению), он делает попытку избавиться от порока и направить свою половую жизнь на нормальный путь. При этом он оказывается в самых неблагоприятных моральных и физических условиях, какие только можно себе представить. В нём погасли все искры живого чувства, в нём нет жара здорового полового влечения; он, кроме того, не верит в свои силы, ибо все мастурбанты в большей или меньшей степени отличаются малодушием и робостью. Если этот юный грешник решается, наконец, на попытку совокупления, то дело оканчивается либо разочарованием, либо неудачей, вследствие недостатка эрекции для совершения полового акта. Это первое фиаско является настоящей катастрофой в жизни онаниста и ведёт к абсолютной психической импотенции. Угрызения совести и воспоминания о пережитом стыде делают безуспешными и его дальнейшие попытки”.

События, по Крафту–Эбингу, развиваются по следующей схеме. Онанизм искажает формирование полового влечения, снижает эротические ощущения, вызывает “раздражительную слабость эрекционного центра и центра эякуляции в спинном мозге”. Это приводит к исчезновению эрекции в интимной ситуации и делает невозможным близость с женщиной. Страх перед неудачей переключает интересы “мастурбанта” с представительниц прекрасного пола на любой другой подвернувшийся сексуальный объект. Чаще всего им становится мужчина — “извращенец”, соблазняющий юношу.

Крафт–Эбинг учитывал и биологические причины “заболевания”. Гомосексуальность, по его мнению, является продуктом “вырождения и психической деградации”. “Вырождением” (например, аристократических семей, чья история прослеживалась на протяжении ряда поколений) объясняли в те времена природу шизофрении. Автор ввёл термин “эвирация” (в переводе — “обезмужествление”), означающий утрату мужских качеств, включая гетеросексуальную идентичность. К начальной фазе “извращения” он отнёс взаимную мастурбацию подростков. Иллюстрацией же конечного этапа “эвирации” стало описание токсической шизофрении с бредом половой метаморфозы: больной считал, что у него появились матка и яичники, и что он превратился в женщину.

Согласно фантасмагории Крафта–Эбинга, если вовремя начатое лечение ещё способно оборвать привычку к онанизму, приостановив дальнейшее развитие “тяжёлого недуга”, каким он считал гомосексуальность, то в далеко зашедших случаях “эвирации” медицина бессильна. В качестве примера он сослался на случай токсической шизофрении, приведшей к смерти молодого человека. Автор всё истолковал на свой лад, приписав трагический исход заболевания всё той же “открытой” им “эвирации”, как высшей точки развития гомосексуальности.

Книга Крафта–Эбинга отражала уровень знаний и характерные догмы его эпохи. В тогдашнем обществе царил страх перед мастурбацией. Психиатры подозревали, что именно она приводит к заболеванию, позднее названному шизофренией. Молодые, рано деградировавшие больные мастурбировали, не таясь. Врачи ничего не могли с этим поделать. Путая причину со следствием, они решили, что чем интенсивнее онанизм, тем быстрее идёт распад личности больного. Крафт–Эбинг свёл всё воедино — онанофобию, учение о вырождении, чувство бессилия перед шизофренией вообще и особый ужас перед её токсической формой. А поскольку бред своего больного он ошибочно принял за “острую гомосексуальность”, то в его сознании нетрадиционный секс стал ужасной, порой смертельной патологией. Так, Крафт–Эбинг дал дополнительный импульс гомофобным страхам, присущим врачам и обществу.

Современные психиатры не так по–доктринёрски нетерпимы в неприятии гомосексуальности, но порой и они не сомневаются, что однополое влечение — болезнь: “Мы не можем признать естественным, когда человек испытывает половое влечение к лицам своего пола и отвращение к лицам противоположного пола. Если бы все люди стали гомосексуалистами, род человеческий прекратился бы” (Свядощ А. М. 1974). Убедительность этих аргументов снижается, однако, простыми соображениями.

Во–первых, основная масса людей, практикующих гомосексуальную активность, вовсе не испытывает отвращения к лицам противоположного пола. Геям свойственно, скорее, безразличное отношение к женщине как к сексуальному объекту. Аналогично обстоит дело и с лесбиянками: мужчины для них не враги, а, скорее, “представители другого биологического вида”, как сказала одна из них в телепередаче. Во–вторых, если исходить из критерия продления рода, то к лицам с инверсиями и девиациями придётся причислить, скажем, большинство балерин. Ведь отказываются же они из любви к профессии от деторождения! Здравый смысл и долгая предыдущая история человечества позволяет надеяться, однако, что все женщины не ринутся в балерины и лесбиянки, а мужчины — в геи, так что жизнь на Земле всё–таки сохранится.

Точку зрения, полярную позициям Крафт–Эбинга, представляют те, кто категорически отвергает версию о том, что однополое влечение — болезнь и считает его вариантом нормальной сексуальности. В книжке “Если ты голубой” (Алексей Зосимов, 1995), предназначенной для юношей гомосексуальной ориентации, автор, молодой психолог, утверждает:

«“Голубизна” не связана ни с нарушениями в организме, ни с отклонениями в психике — это доказано (есть даже соответствующий документ, принятый Всемирной организацией здравоохранения). Просто существуют три варианта нормального сексуального пола: гомосексуальность — влечение к людям своего пола, гетеросексуальность — влечение к людям противоположного пола и бисексуальность — влечение к людям как одного, так и другого пола. Наиболее распространённое мнение о голубых как о каких–то совершенно особенных людях, резко отличающихся от “нормальных”, — это мнение неверно. На самом деле изначально все люди бисексуальны: они способны испытывать влечение и к своему полу, и к другому (это открытие сделал больше ста лет назад Зигмунд Фрейд). Те или иные предпочтения (в том числе, разумеется, и более частые: той или иной внешности, того или иного темперамента и т. п.) формируются обществом, культурой, собственным жизненным опытом».

Отметим талант и искренность Алексея Зосимова. Обращаясь к начинающим геям, он не скрывает теневых сторон однополого влечения:

“Вероятнее всего, первыми геями, с которыми ты столкнёшься, будут постоянные посетители общественных туалетов, а если ты живёшь в более или менее крупном городе — завсегдатаи того места, где каждый вечер собирается голубая “тусовка”. Многие из них имеют привычку подчёркивать и демонстрировать свою гомосексуальность (так, как они её понимают). Они любят говорить о себе и друг о друге в женском роде, подражать (в искажённой и преувеличенной форме) женской речи, женским жестам; зачастую их интересует только секс в самом узком смысле этого слова, а в сексе — количественные показатели (число партнёров, размер половых органов и т. п.). Как реагировать на всё это? Напрашивающиеся реакции: отвращение (“Я не такой! Я не хочу быть таким!”) или отождествление (“Они — геи и я — гей; значит, это мой образ жизни и моё поведение”). И то, и другое вполне понятно, но правда — и сложнее, и проще: геи бывают разными. С одной стороны, не место красит человека: и в привокзальном сортире иной раз может оказаться вполне достойный человек, которому плохо, которому просто некуда больше пойти, потому что никого на свете у него нет. И демонстративная, внешняя гомосексуальность, так называемое “хабальство” у кого–то — свидетельство умственной ограниченности и душевной пустоты, а у кого–то — маска, под которой человек пытается защитить ранимую душу и отчаявшееся сердце. С другой стороны, геи туалетов и “плешек” — это ещё не все геи, а только весьма небольшая, но зато наиболее бросающаяся в глаза их часть, причём часть, может быть, наименее удачливая и счастливая, обречённая, в конечном счете, на глубокое одиночество, — стоит ли принимать эти правила игры?

Вполне возможно, что встретишь ты и вечно испуганных молодых (или не очень молодых) людей, пытающихся завести знакомство, тесно прижавшись в общественном транспорте, и больших и маленьких начальников, пытающихся решить свои личные и сексуальные проблемы с помощью служебного положения… И в этих, и в каких–то ещё подобных ситуациях необходимо помнить: с одной стороны, эти люди могут и не заслуживать презрения и осуждения, да и сам ты в какой–то момент можешь оказаться на их месте (хотя мы тебе искренне желаем, чтобы этого не случилось)”.

Ссылки Зосимова на Фрейда мало убедительны. Тот ничего не знал о критических сроках половой дифференциации головного мозга. Он полагал, что под влиянием детских переживаний и жизненного опыта изначальная бисексуальность переходит с возрастом в тот или иной тип половых предпочтений. Это близко к идее Кинси о континууме, включающем бессчётные вариации сексуальной активности.

Свою версию о равноценности трёх альтернативных форм половой ориентации, Зосимову логичнее было бы подкрепить аргументом о взаимонезависимости гетеро– и гомосексуального потенциалов. При этом, однако, становятся явными пробелы его концепции: непонятно, почему у “ядерных” гомо- или гетеросексуалов один из потенциалов преобладает над другим, почему они равны по силе у истинных бисексуалов и почему три столь разных сочетания надо считать равноценными? Тем самым, вопрос о природе гомосексуальности и о степени её нормальности повисает в воздухе.

Зато перечисленные Зосимовым психологические трудности, связанные с нетрадиционным сексом, наводят на грустные размышления. В его точном и честном описании жизни геев инверсия часто сочетается с дисгармонией их характера и невротическим развитием. Правдив портрет так называемых “хабалок” — невротиков и психопатов, которые демонстративно и карикатурно подчёркивают свою гомосексуальность, манерность и женственность, наделяют друг друга женскими кличками и говорят о себе в женском роде. Между тем, многим из них не откажешь в уме, таланте, наблюдательности, остроте и верности суждений. Реалистические зарисовки Зосимова лишний раз свидетельствуют о слабой аргументированности его концепции “альтернативного секса”. То ли геи часто становятся психопатами — “хабалками”, то ли психопаты со временем приобщаются к нетрадиционному сексу, но психосексуальной гармонии и тем и другим явно не хватает. Представителям гетеросексуального большинства живётся всё–таки легче: они могут спастись от одиночества, не прибегая к унизительным и опасным знакомствам в общественных туалетах.

Заметим, что Зосимов не задаётся вопросом, что же делать тем, кто не нашёл своего счастья на “плешке”? Что поможет им обрести душевное здоровье и способность любить, если не психотерапевтическая поддержка врача? Всё это ускользает от внимания автора.

В отличие от полярных позиций Крафта–Эбинга и Зосимова, точка зрения сексологов сводится к тому, что гомосексуальность, не будучи болезнью, обрекает часть геев и лесбиянок на невротическое развитие, порождённое интернализованной гомофобией. Эта серьёзная беда отравляет геям жизнь. Именно поэтому им так необходима профессиональная помощь доброжелательного сексолога.

Чтобы в полной мере оценить подобный подход к проблеме, надо хорошо знать особенности сексуальных неврозов.

Неврозы и акцентуации характера в сексологии

Газета “СПИД-инфо” опубликовала характерное письмо:

«Этот эпизод (очень печальный) своей жизни я ношу в себе уже более двух месяцев. А начиналось всё как нельзя хорошо. Я с приятелем отмечал праздник, выпили. Решили поехать на танцы в парк. Я чувствовал себя очень свободно, чем, наверное, и привлёк внимание милиции. Недолго наблюдая за мной, они засунули меня в “козёл” и увезли. Привезли в отделение, тут были и другие — девчонки, парни. Из разговоров я понял, что нужны деньги, чтобы отделаться к полуночи и без формальностей. Тут я заметил, что по другую сторону двери стоит сержант и наблюдает за мной. Жестами я показал ему, что хочу с ним поговорить. С доверительной улыбкой (он был года на 2-3 старше меня) он вывел меня из этого приёмника и с такой же улыбкой выслушал моё заявление о неплатёжеспособности. Его ответ меня сначала поразил. Смысл его заключался в том, что ему ничего не остаётся, как оценить моё “очко”».

Сергей (автор письма) поначалу отказался, было, от этого предложения, но дома его ждала больная мать, и он пошёл за сержантом.

“Мы очутились в каком–то классе, где стояли парты и висела доска. Он предложил подойти к парте и стать на колени. Меня всего трясло. Он снял брюки и плавки. Держа свой член одной рукой, сел на парту. Другой рукой взял меня за затылок и заявил, чтобы я “с энтузиазмом сделал минет”. Процедура продолжалась довольно–таки долго. Я был весь мокрый от жара. Сержант же был в полном восторге.

Закончив, я стал было уходить, но резкое движение милиционера меня остановило. Схватив за брюки, он сказал, чтобы я разделся. Положив мой корпус на стол, раздвинул ягодицы и ввёл свой член… Боль была адская. Я был в полуобморочном состоянии. Потом, перевернув меня на спину, поддерживая таз руками, он с большой уверенностью опять всадил в меня член. Ноги оказались в таком неловком положении, что мне не оставалось ничего другого, как положить их ему на плечи. Я чувствовал себя шлюхой… Сержант же был в экстазе, после всего он ещё минут пять лежал на мне, пуская слюни на шею. Придя домой, успокоив мать, я осмотрел себя. Грешная дыра ещё болела, но серьёзных последствий не было…

Теперь я живу, как в монастыре. Редко гуляю, про танцы забыл, на девчонок смотреть не могу. Раньше по утрам была эрекция, теперь её нет. Наверное, надо идти к врачу. Такое чувство, что что–то происходит с моей психикой…”

Характер и степень болезненного состояния Сергея врачи разных специальностей расценили бы по–разному.

В “СПИД-инфо” опубликовано мнение психиатра по поводу всего случившегося с юношей. Консультант начал с сопоставления переживаний детей обоих полов, вызванных сексуальной агрессией. Выяснилось, что мальчики и девочки реагируют на неё не столько в зависимости от степени полученных ими телесных повреждений, сколько в зависимости от своей половой принадлежности. Мальчики, даже с ранениями прямой кишки, прекрасно обходятся без помощи психолога или психиатра (из 142 в ней нуждался лишь 1). Иное дело девочки — после изнасилования у них, как правило, развивались невротические расстройства.

Перейдя после такого вступления к анализу психического состояния Сергея, доктор сделал несколько неожиданный вывод: “Депрессия, которую он переживает, — обычная (?! — М. Б.) реакция на такие потрясения. Думаю, что при здоровой, гармонично развитой психике всё нормализуется. Время всё лечит. Если же Сергей предрасположен к невротизации (а это не исключено: угнетённое состояние у него не прошло и спустя два месяца после случившегося), то ему понадобится помощь психотерапевта или психиатра”.

Высокая квалификация психиатра, давшего Сергею заочную консультацию, не вызывает сомнений. Однако сексолог, пользуясь своими профессиональными приёмами, замечает в письме множество, казалось бы, мелких, но на самом деле красноречивых деталей. Уместен ли, скажем, рассказ о том, как долго (больше пяти минут!) удовлетворённый сержант “пускал слюни” на шею своего партнёра? Похоже, что “слюнки текли” не у милиционера.

Речь идёт о психологической защите по типу проекции: Сергею мучительны подробности течения его собственных физиологических процессов и потому он неосознанно приписывает их своему обидчику, проецируя на него свои же эмоции. В самом деле, если бы юноша был парализован страхом, как он пишет в письме, во рту у него пересохло бы настолько, что такая долгая, в деталях описанная фелляция (орогенитальный акт), была бы невозможна. Не случайным было и то, что выбор милиционера пал на Сергея. Отнюдь не случайна и необъяснимая с позиций логики покорность юноши. Строго говоря, сержант не изнасиловал его, а совершил другое преступление: воспользовался своим служебным положением, чтобы принудить к половому акту. Ссылки же на болезнь матери — тоже психологическая защита.

Термином “психологическая защита” Фрейд назвал бессознательные психологические механизмы, которые служат для оправдания каких–то неприемлемых для человека собственных желаний и поступков. Ссылки юноши на болезнь матери относятся к защите по типу рационализации. Чтобы оправдаться в своих глазах, он выбирает внешне разумную (рациональную), но, на самом деле, ложную линию поведения. Ведь ему вовсе не обязательно было соглашаться на такую плату. Другой на его месте нашёл бы более разумный способ успокоить мать, например, позвонив ей.

И если уж говорить о том, насколько “обычна” депрессивная реакция Сергея (именно такой её считает, противореча себе же, психиатр, комментирующий письмо), то ведь она типична для девочек. Между тем, их невротическая реакция объясняется не столько фактом дефлорации, сколько ложным чувством вины: они ошибочно связывают всё случившееся со своими тайными желаниями и сексуальными фантазиями.

Депрессивная реакция Сергея вызвана тем, что в свете всего с ним случившегося он впервые обнаружил собственную гомосексуальность. Этим–то объясняется и замеченное с острой тревогой исчезновение у него эрекции, и возникшая холодность к противоположному полу (“смотреть на девчонок не могу”), и его самонаказание символическим домашним арестом (“редко гуляю”). Проговаривается он о чувстве собственной вины, именуя свой анус “грешной дырой”.

Тревога связана не столько со страхом разоблачения (хотя, конечно, есть и он, иначе Сергей пошёл бы к врачу, а не написал письмо в надежде, что ему помогут разобраться в самом себе заочно). Молодой человек боится, что гомосексуальность губительна для его психики; что его влечение будет прогрессировать, и впредь он сам станет искать встреч с однополыми партнёрами, уже не дожидаясь случайного “насильника”; что он потерял право считаться “нормальным” парнем. Эти опасения и скрываются за фразой: “Что–то происходит с моей психикой”. И печаль, и самообвинения, и угасание полового влечения, и отсутствие эрекции, и тревога по поводу того, насколько он, оказывается, далёк от “нормы” — всё это и есть проявления невроза. C учётом сказанного очевидно и то, что невротическая реакция сама по себе со временем не пройдет.

Читателям, не получившим медицинского образования, поясним, что недуг Сергея носит психогенный характер, то есть, его возникновение объясняется психологическими причинами. Невроз — заболевание, вызванное действием психотравмы или наличием психологического конфликта, неразрешимого для больного и потому требующего для своего преодоления помощи врача. Конфликт Сергея носит внутриличностный характер: юноша осуждает те свои желания и эмоции, которые связаны с его же собственной гомосексуальностью. Уточним, что Сергей нуждается не в помощи психиатра или психотерапевта. У них свой круг заболеваний; собственно сексуальные расстройства они, как правило, не лечат. Адрес обращения юноши за помощью очевиден: это кабинет сексолога.

Описанные проявления невроза и механизмы его развития, способы психологической защиты — всё это, конечно же, свойственно не только гомосексуалам, но всем представителям человеческого рода. Теоретически неврозом способен заболеть любой: всё зависит от тяжести психотравмы и её значимости для данного человека. От личности индивида зависит, насколько болезнетворной окажется для него та или иная психотравмирующая ситуация. То, что ввергает в невроз одного, другому приносит полное удовлетворение, уберегая от заболевания. Форма развившегося невроза и особенности его клиники также зависят от личности заболевшего.

Для Сергея, например, тягостны воспоминания о позе, какую он принял во время полового акта. Он с отвращением называет себя “шлюхой”. Психологический механизм самообвинения понятен: юноша осуждает то, что, вопреки его же установкам, принесло ему наслаждение. Его травмируют любые проявления его неосознанных гомосексуальных желаний. Не случайно же до происшествия в отделении милиции они были вытеснены из его сознания.

В точно такой же ситуации другой человек способен, ничуть не мучаясь угрызениями совести, любоваться собой. В качестве примера подойдёт эпизод из романа “Это я — Эдичка” (Эдуард Лимонов, 1991), где речь идёт о поведении героя в ходе первого в его жизни гомосексуального акта. “Мне захотелось его (негра Криса, случайно встреченного на ночном пустыре. — М. Б.). Среди нашей беседы, я совсем распустился, я чёрт знает, что стал творить. Я стащил с себя брюки, стащил сапоги. Трусы я приказал ему разорвать на мне, мне хотелось, чтобы он именно разорвал, и он послушно разорвал на мне мои красные трусики. Я отшвырнул их далеко в сторону.

В этот момент я действительно был женщиной, капризной, требовательной и, наверное, соблазнительной, потому что я помню себя игриво вихляющим своей попкой, упёршись руками в песок. Моя оттопыренная попка, — оттопыренности которой завидовала даже Елена, она делала что–то помимо меня — она сладостно изгибалась, и помню, что её голость, белость и беззащитность доставляли мне величайшее наслаждение”.

“Эдичке” присущи совсем иные, чем у Сергея, личностные особенности. Между тем, у обоих есть и нечто общее. И тот и другой — не совсем обычные, эмоционально уравновешенные люди. Их принято называть личностями с акцентуацией характера (акцентуантами). Термин происходит от слова “акцент” — своеобразие, выделение чего–нибудь. Немецкий психиатр Карл Леонгард (1981) предложил называть акцентуированными те личности, у которых дисгармоничность характера не достигает степени явного уродства, как у психопатов, но и не укладывается в рамки нормы.

“Эдичка” — личность демонстративная (истерическая). У таких людей есть одна “пламенная страсть”: они должны быть в центре внимания, все должны видеть их неординарность. Невозможность удовлетворить эту потребность ввергла “Эдичку” в состояние депрессии. Не оценив его драгоценных качеств, от него ушла жена Елена (завидовавшая, по мнению Лимонова, оттопыренности его попки). Чужим и никому ненужным он почувствовал себя в США. В ситуации отверженности и пребывания в тени однополые похождения оказали на “Эдичку” целебное воздействие: таким способом он привлёк к себе внимание Криса. Продемонстрировав ему и самому себе свою неординарность, он вышел из кризиса.

Напомним, что у Сергея дело обстояло прямо противоположным образом. Обнаруженная им собственная гомосексуальность, вызвала у него чувство вины и тревоги. Особенностью же Сергея является его способность легко переходить к крайним полюсам настроения (циклоидный тип акцентуации характера). В начале своего приключения он был настолько весел и расторможен, что даже попал в милицейскую машину. Возвратившись домой, он впал в депрессию, определившую клинику его невроза.

История Сергея высвечивает невротический механизм, уже промелькнувший в письме Руленко. Роман рассказал не только об интернализованной гомофобии, преодолённой им, но и о мучительной тревоге, связанной с обнаружением собственной гомосексуальности (точнее, бисексуальности). Иногда эта тревога принимает особо острые формы, переходя в панику.

Гомосексуальная тревога и паника

“Гомосексуальная тревога” — невротическая реакция у лиц, впервые обнаруживших у себя гомосексуальность (до того вытесненную из их сознания) и боящихся разоблачения, либо реализовавших девиантное влечение вопреки своим же антигомосексуальным установкам.

Клинический пример. Врач А. известен в медицинских кругах своими профессиональными успехами. Однажды он позвонил, настаивая на срочной консультации. На приёме А. мечется так, что его едва удаётся удержать на месте. В крайней тревоге, страхе и печали он причитает:

— Я — педераст! На работе об этом уже догадываются, а скоро о моём позоре узнает весь город. Конец семье, карьере, конец всему!

Выяснилось, что около месяца назад А. был на банкете, устроенном в честь одного заведующего кафедрой. Жена его осталась дома. За столиком он оказался по соседству с молодым московским учёным, приехавшим на чествование юбиляра. Беседуя, они так понравились друг другу, что покинули банкет и ушли в гостиничный номер гостя. Ни малейшей тревоги во время близости у А. не было, но затем пришли запоздалое раскаяние и мысли о возможном заражении. Ведь презервативом они не воспользовались, и А. не принял профилактическую дозу антибиотика! На всякий случай он решил воздерживаться от половых контактов с женой.

Испортили его настроение и те сослуживцы, кто был на банкете. Ехидно, как ему показалось, они спросили его, куда это они с молодым человеком отправились на ночь глядя? Ответ А. был неудачным, и теперь он замечает презрительные взгляды и перешёптывания за своей спиной. Заподозрила неладное и жена.

Наконец, вчера стряслась и вовсе страшная беда: А. нащупал у себя в области прямой кишки твёрдый шанкр. Предательское расположение сифиломы его погубит!

Наличие у А. тяжёлого психогенного расстройства сомнений не вызывало. Обследование выявило, что “сифилома” была мнимой — в области ануса обнаружился геморроидальный узел. Отрицательный ответ реакции на сифилис, полученный вскоре, и вовсе должен был успокоить А., если бы речь шла только о сифилофобии. (Невротический страх заболевания сифилисом — не редкость у пациентов сексологического кабинета). Между тем, оставаясь печальным, он поведал грустную тайну своей жизни.

С подросткового возраста А. панически боится разоблачения своей инверсии и с трудом избегает гомосексуальных соблазнов. Тогда он дружил со сверстником, с которым они вместе онанировали. Позднее им пришла мысль о половой близости; пару раз они её осуществили. И тут друг неожиданно с презрением обругал и их гомосексуальные акты, и “педерастические наклонности” своего приятеля. Порвав дружеские отношения с А., он тут же завёл себе подружку.

Из всех чувств, пережитых пациентом, ему запомнился панический ужас, с которым он ждал, что о его гомосексуальности станет известно подружке приятеля, а та раструбит о ней всему свету. С тех пор А. избегает однополых контактов, как чёрт ладана, лишь изредка уступая соблазнам. Между тем, несмотря на все его ухищрения, предательская гомосексуальность бросается людям в глаза. Неспроста же он ловит обращённые к нему пристальные взгляды прохожих!

Из женщин он был близок лишь с женой; они счастливы в браке и любят двух своих детей. Радуют А. и перспективы его служебного роста. Но всё отравляется ожиданием катастрофы: либо он не удержится от очередного соблазна, а это приведёт к скандалу и разоблачению; либо о его “извращённости” проболтается кто–то из бывших партнёров; наконец, его порок может стать неуправляемым и А. покатится по наклонной плоскости. Всё это висит над его головой дамокловым мечом в течение всей жизни.

Я успокоил коллегу. Для психотерапевтического экспромта была использована шкала Кинси. По ней мы вместе с пациентом установили истинное соотношение его гомо– и гетеросексуальной активности. Оказалось, что ни о его “извращённости”, ни о грядущей “педерастической деградации” и речи быть не может. Что же касается предательской гомосексуальной внешности, то она — плод его тревожного воображения; враждебно–презрительное отношение со стороны окружающих — явная ошибка в интерпретации подлинного положения дел. Словом, пациента удалось успокоить, но, его гомосексуальная тревога может вспыхнуть в любой момент с новой силой.

От гомосексуальной тревоги надо отличать гомосексуальную панику. “Гомосексуальная паника” — удачный термин, закреплённый за психическим расстройством, развивающимся у мужчин. По Гарольду Каплану и Бенджамину Сэдоку (1994), речь идёт о пациенте, убеждённом, что о его гомосексуальности стало всем известно. Отчаяние его так велико и настолько сопряжено с бредом, что в США его лечащим врачом назначают только психиатра–женщину. Врача–мужчину больной может вплести в свой бред, истолковав самый невинный его поступок или жест как попытку к изнасилованию. Дело может закончиться нападением на врача.

Сексолог чаще имеет дело с пациентами, у которых страх перед собственной гомосексуальностью или её разоблачением не сопровождается бредом или галлюцинациями. Обычно речь идёт о сравнительно мягком варианте заболевания, о гомосексуальной тревоге. Её–то и не заметил психиатр, заочно консультировавший Сергея. Между тем, хотя в клинической картине невроза юноши преобладают депрессивные переживания, они вызваны именно его гомосексуальной тревогой.

Паника по типу развёрнутого реактивного параноида развивается редко, зато гомосексуальная тревога наблюдается у многих геев, часто определяя клиническую картину их невротического развития. В качестве иллюстрации приведём анализ одного письма.

Клинический анализ одного анонимного письма

Это письмо было получено после публикации книги “Об интимном вслух” (Бейлькин М. М., 1988):

“Уважаемый автор!

Если во время чтения моей исповеди у Вас появится ироническая улыбка, я не увижу её. Именно это придаёт мне смелости, чтобы писать совершено откровенно.

Я прочитал о гомосексуализме всё, что можно заказать в библиотеках, и, когда вышла в свет Ваша книга, я был неприятно поражён тем, что Вы обошли эту тему стороной, отделавшись лишь общими местами в главе об инверсиях и девиациях. Подобно мне, многие ждут от врачей честной информации, а Вы либо боитесь её дать, способствуя тем самым гомофобным кривотолкам, либо Вам нечего сказать людям.

В таком случае, позвольте мне самому рассказать о наших болях и обидах.

Я хорошо помню себя зелёным юнцом. Помню первую поллюцию: яркий образ обнажённой женщины, а потом провал и острый страх смерти. Это повторялось многократно. А чуть позже меня поразила красота, сила и выразительность мужского тела. И вот новый образ пришёл в мои сны: я в объятиях сильного и обязательно усатого мужчины.

С этого времени страх ушёл из моих сновидений, но не исчез совсем, а перешёл в мою жизнь наяву. Я начал бояться разоблачения: стыдился появляться в бане и на пляже; казалось, все видят мою эрекцию и блеск в глазах. Самое ужасное, что с годами страх не проходил. Мечта же о мужчине превратилась в неистовое желание.

В 20 лет я вступил в половую близость с женщиной. Контакты мне удавались, если я представлял её в объятиях другого мужчины. Чувствуя неестественность того, что происходило, я порвал эти отношения. Что же дальше? Снова одиночество?

Но меня ждал подарок судьбы, — я встретил мужчину, который понял меня, как никто раньше. Я не буду описывать подробности этой встречи. Скажу лишь, что это был взрыв, полёт души и тела! Я не могу передать те краски, в которых передо мной предстал мир! Я как бы родился заново. Это было не простое романтическое приключение или увлечение, называйте, как хотите, — я наконец–то стал личностью. Но главное, я попал в мир людей с совершенно новой для меня психологией, но так похожих на меня. Людей, чья жизнь наполнена поэзией; тонко чувствующих, легко ранимых, часто одиноких, не понятых другими, но всегда нестандартных.

В этом мире не оказалось того цинизма и грубости, которые нам приписывают окружающие. В отношении к нам сложились нелепые стереотипы: если гомосексуал, то обязательно неполноценный человек, отребье. Вспомните фильмы и телепередачи, где показывают явных “шизоидов”, которые говорят ненатуральными голосами, прогуливаются по улицам в женском платье и вытворяют Бог знает что! И всех их, претендуя на объективность, авторы выдают за “гомосексуалов”! Обидно и за нас, и за людей, которые этому верят.

Может быть, я слишком резок. Просто наболело. В атмосфере травли и окарикатуривания трудно сохранить чувство собственного достоинства. Кое–кто спивается, у других необратимо изменяется психика. Страшно бывает порой узнавать о самоубийствах подростков, оказавшихся вдруг “извращенцами”, отринутых своими друзьями.

Мало того, на нас нацепили ещё ярлык разносчиков СПИДа! Поймите, мы тоже люди, мы способны на альтруизм и избирательность. Когда–нибудь к нам станут относиться по–человечески. Я верю, что в гуманном обществе найдётся толика человечности и для нас. У нас ведь есть творческий потенциал и, чтобы проявить его, нам нужно немного — право быть собой и право быть счастливым. А это, согласитесь, права каждого человека.

Без подписи…”

Полученное послание вызвало не улыбку, которой так боялся анонимный корреспондент, а желание понять мотивацию его поступка. Письмо потребовало немалого труда и больших затрат времени. Его содержание не было вымыслом: придумать такую логичную последовательность переживаний и событий невозможно. Но какова цель этих усилий?

Горячность автора письма можно объяснить лишь одним: психологической защитой, что свидетельствует о наличии чего–то, что неприемлемо для него и вызывает у него тревогу.

Он утверждает, что “шизоиды”, демонстрируемые в телепередачах, не имеют ничего общего с подлинными гомосексуалами, что они — плод гомофобной пропаганды репортёров. Однако, зададимся вопросом: а геев — “хабалок”, тех, кто, сбиваясь в стайки на своих излюбленных “пятачках” — “плешках”, паясничают и юродствуют на потеху прохожим — их, что же, так уж никогда и не видел автор письма?! Не замечать их может лишь очень наивный человек. Может быть, мой анонимный корреспондент (назовём его сокращённо А. К.), действительно, крайне наивен? Грязи он избежал, попав в кружок интеллигентных людей, сплочённых инверсией, и вот, возмущённый гомофобными предрассудками, обнаруженными в книге, он призывает автора изменить отношение к геям, а заодно делится с ним своим любовным счастьем.

Такая версия, однако, не выдерживает критики. Книгу–то он читал, недаром же в письме упоминаются избирательность и альтруизм как атрибуты любви. Но если бы в ней были гомофобные выпады или хоть что–то “способствующее гомофобным кривотолкам”, А. К. не преминул бы привести соответствующую цитату. Не сделано это по простой причине: ничего похожего в книге нет, точно так же, как нет вообще никаких разумных причин, чтобы писать мне письмо протеста.

Словом, единственное объяснение письму — гомосексуальная тревога (в данном случае она вызвана признанием капитуляции в долгой борьбе с собственной девиантностью). Не врача пытался убедить анонимный корреспондент. Прибегая к психологической защите, он стремился успокоить себя самого.

Этот вывод подтверждается анализом письма. Несмотря на искренность, оно написано скрытным человеком: А. К. ни словом не обмолвился о том, каковы его возраст и профессия, кто его родители. И стиль, и содержание письма выдают чувствительную (сенситивную) акцентуацию характера. Такие акцентуанты — люди робкие и в то же время экзальтированные. Они импульсивны, самолюбивы и, на взгляд окружающих, непоследовательны в своих поступках. На самом же деле, их поведению присущи чёткие психологические закономерности.

По классическому описанию психиатра Петра Ганнушкина (1964), им свойственна “чрезмерная впечатлительность, с одной стороны, и резко выраженное чувство собственной недостаточности — с другой. <…> Так как это обыкновенно люди самолюбивые, то особенно их угнетает, прежде всего, сознание, что они не как все, а затем и вытекающая отсюда крайняя неуверенность в себе. Это создаёт у них чувство внутренней напряжённости и тревоги. Если у больных к тому же есть какие–нибудь дефекты, то их застенчивость легко переходит всякие границы, и у них развивается крайняя подозрительность (человеку кажется, что окружающие критикуют его и смеются над ним). <…> Другие же, стремясь преодолеть мучительное для них чувство своей слабости и недостаточности, надевают на себя не всегда удающуюся им личину внешней развязности и даже заносчивости, под которой, однако, нетрудно разглядеть того же самого внутренне смущённого и робкого человека”.

Обращает на себя внимание мнительность, болезненное самолюбие, обидчивость А. К.: ведь он заранее боится иронической улыбки того, кому пишет. Не самый удачный способ настроиться на контакт.

Излюбленный способ психологической защиты сенситивных юношей — гиперкомпенсация, когда какой–то недостаток (часто мнимый) путём тренировок замещается на свою противоположность. Постоянным самоконтролем и занятиями спортом такие гомосексуалы стараются стать подчёркнуто мужественными. При этом поведение, как и внешность, порой приобретают мозаичный характер: спортивность и щегольство временами переходят в манерность, сквозь утрированную мужественность проступают женственность и инфантилизм (“детскость”, психологическая незрелость); за деланной самоуверенностью и напускной решительностью чувствуется готовность в любой момент стушеваться. Именно такое поведение поверхностному наблюдателю кажется капризным и непредсказуемым. При наличии отличных интеллектуальных способностей А. К., его письмо грешит этой мозаичностью в полной мере. Начало послания, хотя и выдаёт крайнее самолюбие юноши, остаётся сдержанным. Середина письма экзальтированна: “…взрыв, полёт души и тела!”; его концовка несколько манерна (“Без подписи…”). Это не просто особенности стиля — это проявления акцентуации характера.

Письмо даёт важные сведения об этапах невротического развития А. К. Сенситивные акцентуанты вообще склонны к невротическим реакциям. У автора письма к тому же были и особые причины для развития невроза, очень похожие на те, что исследовал Фрейд (1989а). Речь идёт о страхе мальчика перед инцестом — бессознательным желанием физической близости с матерью. Этот психологический механизм делает понятными ночные страхи А. К.: в эротических снах он отождествлял нагую женщину с матерью. Поллюции при этом сопровождались паническим страхом смерти (“наказанием” за желание инцеста). Неосознанно отождествляя со своей матерью всех женщин, подросток распространял на них запрет на половую близость, что усиливало его гомосексуальность.

Следует заметить, что к такой гипертрофированной сыновней любви со временем часто присоединяется и неприязненное чувство к матери, ибо на неё возлагается вина за робость, “женственность” и другие последствия “неправильного воспитания”. Чаще всего подобный механизм “любви — ненависти” наблюдается у сыновей из неполных семей. Некоторые же факты, проглядываемые из письма, дают основание полагать, что его автор рос без отца.

Письмо позволяет реконструировать этапы становления гомосексуальности молодого человека. Скорее всего, у него были к ней врождённые биологические предпосылки: она обнаружилась очень рано и без каких–либо внешних поводов. В дальнейшем к действию биологических факторов присоединился патопсихологический механизм: слишком сильная привязанность к матери и страх перед инцестом, а также переживания, связанные с отсутствием отца.

Страх, сопровождающий его гетеросексуальные сны, подросток расценил как проявление привычной для него робости. Борясь с ней, он пуще прежнего старается вести себя “по–мужски”. Ища объекты для подражания, он приглядывается к мужчинам, оценивая их внешность и поведение. Поиски мужского идеала усиливают его гомосексуальные тенденции. По–видимому, и прежде, задолго до полового созревания, он безотчётно искал того, кто мог бы заменить ему отца. Теперь же подросток конструирует идеальный образ, включающий мужественность, сексуальную привлекательность, а, кроме того, те черты, которые он и раньше приписывал человеку, способному заменить отца — зрелость (усы — её показатель и гарантия), силу, способность опекать и защищать (женщину и сына).

В отличие от гетеросексуальных сновидений, в которых женщина отождествлялась с матерью, эротические сны с появившимся в них “усатым мужчиной”, не сопровождались страхом. Зато возникшая ассоциативная связь между половым возбуждением и видом нагого мужского тела стала его дневным кошмаром. Подросток панически боится, что предательская эрекция, с головой выдающая его гомосексуальность, обязательно возникнет при виде обнажённых мужчин в бане и на пляже. И действительно, по невротическому механизму страх вместо того, чтобы подавлять эрекцию, усиливал её. Пришлось отказаться от посещения пляжа и бани, тем самым, лишив себя удовольствия любоваться нагими мужчинами. Убедившись в том, что поиски мужского идеала лишь усиливают его гомосексуальность, подросток (впрочем, уже юноша) решается идти “ва–банк”. В его глазах самым надёжным показателем (а возможно, и средством достижения) мужественности и психической зрелости могла бы стать его половая связь с женщиной. Её–то он и собрался осуществить на деле.

На “проверочный акт” со случайной женщиной А. К. вряд ли польстился бы (надо учесть его экзальтированность и болезненное самолюбие). Скорее всего, юноша решился на близость с девушкой, к которой испытывал романтические чувства.

Для любовной связи этого оказалось слишком мало (в интимной ситуации не было полового возбуждения). И тогда, чтобы вызвать эрекцию, достаточную для половой близости, он воспользовался тем, что раньше было его кошмаром. Прежде А. К. боялся взглянуть на нагое мужское тело или представить его себе — ведь это вызывало у него непрошеную эрекцию. Теперь же, чтобы добиться её, он представляет себе обнажённого и эротически возбуждённого мужчину, совершающего половой акт с его же партнёршей. Тем самым влечение к девушке стало как бы “двойственным”, дополняясь гомосексуальным компонентом. Скорее всего (это просматривается в письме), в своих фантазиях А. К. представлял не “усатого мужчину”, ведь тот был строго гомосексуальным, являясь частью интимного мира юноши, а кого–то другого — гетеросексуального и, возможно, реального мужчину, связанного с этой девушкой. (“Контакты мне удавались, если я представлял её в объятиях другого мужчины”). Получилась своеобразная “матрёшка”: внутрь гетеросексуального компонента втискивался гомосексуальный. Связь с женщиной, таким образом, не оправдала надежд юноши на “усиление его мужского начала”, зато усилила гомосексуальный потенциал его либидо.

Логичным выходом из подобной ситуации было бы обращение за советом к сексологу. Вместо этого юноша вошёл в гомосексуальную среду.

В своём письме А. К. уверяет, что обрёл, наконец, счастье и стал “самим собой”. Так ли это? В какой–то мере он, действительно, пролил целебный бальзам на свои невротические переживания. Попав в компанию, где страх разоблачения, мучавший его много лет, потерял свою актуальность, юноша почувствовал себя уверенней, раскованней. В однополой связи он обрёл, наконец, то, что отсутствовало в гетеросексуальной — единство сексуального и романтического компонентов влечения.

Можно было бы только порадоваться за А. К., если бы не его письмо. Оно выдаёт новый страх. Его автор пытается доказать, что гомосексуальность вовсе не исключает тех душевных качеств, которые ценятся во всём мире — альтруизма, избирательности, способности к творчеству и т. д. Врачу такое утверждение представляется бесспорным, но верит ли в него сам юноша? Факты из жизни его новых друзей могли бы показать, что они, действительно, способны любить, социально активны, не шляются по сортирам, обходят стороной “плешку”, словом, что они достойны всяческого уважения. И тут–то последовал странный провал. Вместо фактов юноша прибегает к стёртым словесным штампам — его новые друзья “тонко чувствующие люди”. Совсем неубедительно звучит фраза: “их жизнь наполнена поэзией”. Предпочтительнее было бы узнать какие–то конкретные сведения на этот счёт, например: “Мой старший друг — знаток поэтов серебряного века, он может часами читать по памяти Мандельштама и Цветаеву”; или: “Друг приобщил меня к поэзии Рильке (или Шекспира, Рембо, Эдгара По и т. д.)”. Речь идёт не о моих сомнениях в самом факте, что среди геев немало талантливых, светлых и порядочных людей. Суть в другом: если юноша утратил свою способность к конкретному и убедительному повествованию именно тогда, когда она понадобилась ему всерьёз, то это неспроста. В том–то и дело, что настоящая попытка опереться на факты показала бы, что их нет, и А. К. лишь выдаёт желаемое за действительность.

Юноша обнаруживает новый страх, на этот раз перед сделанным им гомосексуальным выбором. Его мучает неуверенность в том, что девиантные друзья компенсируют всё то, что дала бы ему “нормальная” сексуальность, от которой он отказался. Ведь гомосексуальные наклонности тяготили юношу не только из–за боязни разоблачения. Столь долгое сопротивление инверсии — свидетельство того, насколько А. К. дорожил гетеросексуальным потенциалом своего полового влечения и цеплялся за него. Для этого есть причины, понятные всем: семья, дети, социальный престиж — всё это преимущества гетеросексуального большинства. Но кроме таких общих обстоятельств, есть и нечто характерное именно для А. К.

Вспомним, что сновидения юноши, заканчивающиеся поллюциями, поначалу были гетеросексуальными. Как сообщает автор письма, лишь “позже меня поразила красота, сила и выразительность мужского тела”. Не случайно его первая половая связь была именно гетеросексуальной. Она разочаровала юношу, который намеревался придать ей инструментальный характер, сделать из неё “лечебное средство” в попытке избавиться от гомосексуальности. Если в следующей связи с женщиной он сможет руководствоваться чувствами, а не расчётом, то найдёт в ней столь же полный сплав романтического и сексуального, как и в гомосексуальной близости. Для влечения к женщинам у него есть точно такие же биологические предпосылки, как и для влечения к мужчинам, но они блокированы невротическим механизмом. А. К. — бисексуал. Он сам пока не знает этого, но чувствует, что женщины ему вовсе не безразличны. Юношу тревожит не только то, что он связал свою судьбу с сексуальным меньшинством, но и то, что сделанный им выбор не вполне совпадает с его природными особенностями.

Повторим, если бы не гомосексуальная тревога, письмо не было бы написано. Всё это означает, что, как и прежде, когда страх впервые пришёл в его сны, когда он трансформировался в страх разоблачения, когда обнаружилась болезненная “раздвоенность” в любовной связи с женщиной и разочарование в ней, юноша остро нуждается в помощи врача.

Утраченные, было, убедительность и красноречие в полной мере вернулись к нему в конце его исповеди, когда он выступил в защиту своего права на счастье. В этом он абсолютно прав. Спорить с ним было бы несправедливо и нелепо. Между тем, в этой части письма всплывает новое противоречие. Из рассказа юноши о его собственном невротическом развитии очевидно, что сам он с гомофобными гонениями напрямую не сталкивался. Иначе А. К. поведал бы именно о них, а не об обидах, связанных с телевидением. Письмо свидетельствует о том, что он сам страдает интернализованной гомофобией. Ведь утверждая на словах, что он примирился со своей гомосексуальностью, юноша, на самом деле, испытывает страх перед ней.

Почему автор письма не обратился за помощью к сексологу лично? Таков уж его характер — крайнее самолюбие в сочетании с робостью, готовность скорее пойти на авантюру, чем на откровенный разговор с врачом с глазу на глаз. А вдруг в ответ на свои откровения он увидит ту самую “ироническую улыбку”, о которой пишет в письме?! В помощи же врача он очень нуждался; лечение помогло бы ему осознать его бисексуальность (скрытую от него в момент написания письма), сняло бы невротические страхи и блокаду, мешающую реализовать столь желанный для него гетеросексуальный потенциал его полового влечения.

Вряд ли связь молодого человека с его усатым “подарком судьбы продолжается до сих пор: письмо не было бы написано, если бы его автор не сомневался в своем первом любовнике. Прошли годы с той поры, как пришло это послание. Многое должно было произойти за такой срок. Самым вероятным представляется следующая последовательность событий: разочарование в усатом “подарке судьбы” и разрыв с ним; вступление в гетеросексуальную связь (полученный гомосексуальный опыт, как ни парадоксально, мог этому способствовать); сочетание постоянной гетеросексуальной связи (не исключена и вероятность женитьбы) с относительно редкими гомосексуальными контактами. Возможны и другие варианты: постоянная гомосексуальная связь с редкими гетеросексуальными контактами или половая жизнь с женой и с постоянным любовником, дополненная гомосексуальными контактами со случайными партнёрами. В одном можно быть уверенным наверняка — А. К. по–прежнему нуждается в помощи врача и, как и прежде, боится к ней прибегнуть.

Таковы парадоксы гомосексуальности, подробный разговор о которых ещё предстоит.

Пока же нужно обсудить одну весьма щекотливую тему. Насколько правомочны ссылки на Фрейда, которых немало в книге? Учению, совершившему революцию в представлениях о психической жизни человека, не повезло. Оно попало в нашей стране под запрет как “идеологически вредное”. Сейчас его реабилитировали в России, но зато подвергли критике на Западе, где многие положения фрейдизма поставлены под сомнение. Так ли основательна эта критика?

Насколько можно доверять Фрейду?

Алан Белл с соавторами (Bell A. P., Weinberg M. G., Hammersmith S. K., 1981) проделали титаническую работу, обследовав около тысячи гомо– и почти полтысячи гетеросексуалов. Сравнив ответы респондентов на вопросы, заданные в анкете, исследователи пришли к выводу, что “идентификация с родителями мужского или женского пола, по всей видимости, не оказывает существенного влияния на формирование сексуальной ориентации”. Тем самым общеизвестная гипотеза Фрейда ставится ими под сомнение.

Отвернулся от создателя психоанализа и Лев Клейн. Он пишет: “Фрейд строил чрезвычайно искусственные и надуманные психоаналитические конструкции — о самоидентификации юноши с матерью и о его видении себя её глазами, а через это — аналогичном восприятии других мужчин”. Сам же Клейн полагает, что во взаимоотношениях матерей с их гомосексуальными сыновьями царит не изначальная близость, а жестокий антагонизм. В качестве доказательства он ссылается на биографию, приведенную в книге немецкого автора Юргена Лемке (Lehmke J., Цит. по Л. Клейну, 2000). И сама эта история, и то, как воспринял её Клейн, заслуживают анализа.

Клейн пишет: “Среди биографий в книге Лемке есть одна, где подробно рассказано о реакции матери на обнаруженную гомосексуальность сына, об упорном и длительном давлении на него. Йозеф вернулся из армии, где он вступил в связь со своим напарником по комнате, а после армии вёл с ним любовную переписку. Он учился в мединституте в другом городе и жил у приятельницы своей матери. Мать, сама врач, часто к нему приезжала”.

Далее следует рассказ самого юноши:

“Однажды вечером я пришёл из университета, и в общей комнате сидел Совет Богинь (мать с её подругой, домохозяйкой Йозефа. — М. Б.). Визит матери без предупреждения сулил опасность. Её выражение лица свидетельствовало, что заседали они изнурительно и всерьёз. Я ещё держался за ручку двери, как начался убийственный спектакль. Без вводных слов мать выпалила из всех орудий. Свинья, гомик, педераст, грязная собака. Я был как глухой. <…> В моём черепе билась одна мысль: эта женщина тебе не мать.

Когда спазма медленно отпустила меня, я закричал в ответ. Своих слов я сегодня не помню. До того все письма моего армейского приятеля я тотчас по прочтении уничтожал, только последнее я засунул в бельевой ящик между нижним бельём. Мне не могло прийти в голову, что столь культурная женщина будет тайком совать нос в моё нижнее бельё. На следующий же день они вдвоём потащили меня к врачу. Своего гомика они взяли в середину, чтобы он по дороге не удрал.

Без стеснения я разговаривал с врачом о моих чувствах к другу и что они много, много сильнее, чем то, что я до сих пор чувствовал по отношению к девушкам. Никакого сравнения. Он заинтересованно слушал меня и делал свои пометки. Через десять минут он выслал меня. После этого он пригласил в комнату мою мать. Через пять минут она вышла наружу онемевшая с лицом, белым, как мел. Ей пришлось ненадолго присесть.

Врач объяснил ей, что если я не хочу спать с девушками, решать это мне, ведь мне как–никак почти двадцать один. Его опыт с другими пациентами показывает, что ничего с этим поделать нельзя. Это не болезнь, любая терапия может лишь повредить”.

Вопреки совету консультанта, мать всё–таки заставила Йозефа лечится у психоаналитика. Получив письмо от друга с отказом от дальнейшей переписки, молодой человек бросил навязанное ему “лечение”. “Мать, узнав об этом, вскипела. “Неисправимый, неблагодарный, упрямый, лишь бы другим на зло делать, но тебе эта забава даром не пройдёт, кто не хочет дать себе помочь, тот должен на себе почувствовать последствия, а они будут решающими. Можешь выбирать между одним годом перерыва в учёбе и работе санитаром в больнице отца или переводом в маленький университетский городок. Тут она прервалась, чтобы хватить воздуха, и добавила. Из Л., во всяком случае, придётся убраться, чего бы это ни стоило. В конце концов, каждый знает, что это рассадник гомиков в стране. Переписку с этим типом придётся прервать, она уже отправила ему такое письмо, что он вовек не забудет”. Так выяснилась причина разрыва с другом. Йозеф сказал: у меня нет больше матери! Он оставил университет и устроился работать санитаром.

Мать умоляла сына возобновить учёбу, но тот был непреклонен. На свадьбу брата он согласился приехать при условии: мать должна признать его таким, каков он есть. И приедет он в сопровождении своего нового любовника! Ей пришлось согласиться со всеми требованиями Йозефа.

“Открыв дверь, она остолбенела. В полной растерянности смотрела она на моего друга. Перед ней стоял парень как из журнала. Высокий, сильный, с чёрными волнистыми волосами на голове, а из открытого ворота рубашки выбивались ещё такие же. Она не могла совладать с собой. Это совершенно не совпадало с её представлением о гомике”. С этого дня для неё не существовало проблемы, “мой сын гомосексуален”.

Отец в ходе конфликта держался в стороне. Он не принял гомосексуальность сына. “Когда я заговорил с ним о несправедливости матери, он мне коротко отрезал: об этом тебе лучше побеседовать с каким–нибудь гомиком”.

Предварим анализ этой истории кратким отступлением от темы.

Лев Клейн — талантливый археолог, сделавший важное открытие. В полированных каменных предметах, именуемых “зооморфными скипетрами”, он распознал инструменты, которыми шаманы (или жрецы) дефлорировали в древности девственниц. Врач охотно верит, что скипетры увенчаны изображением головы единорога. Пусть же и археолог поверит специалисту–сексологу, что в переданной им истории речь идёт о той самой идентификации гомосексуального сына с матерью, которую Клейн так упорно отрицает.

В самом деле, почему их борьба была столь ожесточённой? Виной тому не одна лишь приверженность матери гетеросексуальной морали; в противном случае она не примирилась бы с гомосексуальностью сына никогда. Дело и не в её обманутых надеждах обзавестись внуками. В конце концов, в семье есть и гетеросексуальный сын. Секрет её ожесточения в том, что Йозеф, с которым она отождествляла себя, обманул её подсознательное желание самой приобщиться к мужским возможностям и достоинствам. (Многие женщины в глубине души мечтают хотя бы на время обзавестись половым членом и стать мужчиной). Веди он себя “как надо”, она через любимого сына, своего мужского двойника, как бы реализовала то, в чём ей отказала природа. Он же, вместо того, чтобы, подобно принцу из сказки, покорять девичьи сердца, полез в постель к мужчине.

Не будем, однако, преувеличивать степень её “зависти к мужскому члену”. Главным было всё–таки её женское начало. Сын знал об этом доподлинно, ведь с ранних лет он мыслил и чувствовал заодно с ней. Потому–то его так больно ранило двойное предательство матери: сомневаясь в его вкусе и в способности любить (именно так расценивал Йозеф оскорбления в адрес любовника), она отрекалась от своих же ценностей, воспринятых её сыном. Потому–то он и бросает ей с горечью: “Ты мне не мать!” Но недаром Йозеф знал её как себя самого. В конце концов, он избрал единственно верный способ убедить мать в её неправоте. Как только он привёл своего любовника, она тут же узнала в нём предмет своих же тайных женских желаний. Выбор, сделанный сыном, оказывается, был её выбором, абсолютно соответствующим её собственным представлениям о мужской красоте и о счастье в любви. Единство и полное взаимопонимание матери и сына воскресли вмиг, как Феникс из пепла.

С отцом всё было по–иному. Выбор Йозефа был ему абсолютно чужд; в характере сексуальных предпочтений у них с сыном не было ничего общего. Потому–то отец уклонился от суждений по поводу споров сына с матерью, с горечью отослав его за советом к гомикам.

Интересна мысль Андрея Ткаченко (1999). Он пишет о привычке многих геев и транссексуалов оценивать свои мужские и женские качества, всматриваясь в зеркало. Автор трактует такое пристрастие как нарушение половой идентичности. Мало того, он проводит при этом параллель с психическим расстройством — синдромом дисморфомании (болезненной убеждённостью человека в своём уродстве или, по крайней мере, в наличии у него серьёзных физических дефектов). Но ведь и вполне гетеросексуальные мужчины смотрятся в зеркало часто и охотно. “В одном из крупных универмагов Стокгольма группа шведских психологов установила большое зеркало и скрытую камеру. В течение одного дня в зеркало заглянуло 412 женщин, чтобы поправить причёску, и 778 мужчин, чтобы полюбоваться собой”. (Ильин Е. П., 2002). Сексологи вполне благодушны, оценивая привязанность к зеркалам, свойственную иным геям. Кое–кто из них ищет у себя женские черты, унаследованные от матери. Такие поиски отразились в многочисленных рисунках Леонардо да Винчи, любившего изображать себя в женском виде. Даже у знаменитой Джоконды находят портретное сходство с самим художником. Словом, речь идёт всё о той же склонности гомосексуала идентифицировать себя с матерью, о которой пишут психоаналитики и которую отрицают противники психоанализа.

Фрейд не только открыл в науке новый мир; он был на редкость прозорлив и в частностях. Разумеется, многие из его догадок получили у его последователей иное истолкование; часть из его предположений отвергнута. Но это вовсе не означает, что устарел сам психоанализ, что сегодня ему уготовано место в музее где–то рядом со станком первопечатника Гутенберга.

Российские психотерапевты выстрадали своё бережное отношение к Фрейду. В России сложилась своя школа психоанализа, представленная талантливыми и самобытными специалистами. Многих из них по указанию Сталина арестовали; психоанализ запретили: его клеймили в книгах и лекциях, труды фрейдистов изымались и сжигались. Правда, кое–что осталось в закрытых фондах библиотек. Между тем, лечение больных, страдающих неврозами, было невозможным без фундаментальных открытий, сделанных в рамках психоанализа. Труды Фрейда и неофрейдистов добывались всеми способами, их конспектировали и копировали. В замаскированном виде азам психоанализа обучали ведущие психотерапевты — В. Н. Мясищев, Н. В. Иванов, А. И. Белкин и многие другие учёные. Сами они передавали знания, полученные ими от их учителей, например, от И. С. Сумбаева, сосланного за преданность фрейдизму.

Так возникли варианты психоанализа, далёкие от классического.

После ухода коммунистов ничто не мешало возрождению фрейдизма в России. Возникли психоаналитические ассоциации, были организованы учебные циклы для подготовки специалистов. Публикации психоаналитиков появились на страницах газет и журналов. Однако на Западе отношение к психоанализу к этому времени претерпело серьёзные изменения. Его модификации, например, в Германии стали в чём–то напоминать российские. Подобно им, они сочетаются с другими методами психотерапии. Словом, в своём подавляющем большинстве российские сексологи так и не пришли к классическому психоанализу. Не отказавшись от привычных лечебных приёмов, они лишь модернизируют их в соответствии с новыми открытиями в области психотерапии.

Психологические механизмы, приводящие, по Фрейду, к гомосексуальности, наблюдаются в практике сексолога постоянно. Они во многом определяют индивидуальные формы “ядерной” инверсии (возраст и характер предпочитаемого сексуального объекта; особенности партнёрских ролей; невротические симптомы, связанные с осознанием собственной инаковости, выпадения из общепризнанной нормы). Но что касается самого факта возникновения инверсии, то Белл и его соавторы абсолютно правы, сомневаясь в том, что одних лишь психологических причин достаточно, чтобы направить становление полового влечения по гомосексуальному типу. Эти авторы высказались в пользу существования некоего биологического фактора, определяющего в одних случаях становление гомосексуальной, а в других — гетеросексуальной ориентации, вопреки тому, что психологическое развитие индивидов было очень схожим. Как уже догадывается читатель, таким фактором является тип функционирования нервных центров, складывающийся в процессе половой дифференциации головного мозга в периоде внутриутробного развития. Этот механизм выявлен многочисленными морфологическими исследованиями и экспериментами на животных.