Гордиев узел сексологии (Полемические заметки об однополом влечении)

Криминальная история

Разумеется, среди геев, есть люди, страдающие врождёнными или приобретёнными дефектами головного мозга, с психопатиями и акцентуациями характера. Всё это блокирует их способность любить. Что первично — психопатии, приводящие к развитию однополого влечения, или гомосексуальность, порождающая психопатии? Или это взаимонезависимые явления, иногда совпадающие друг с другом? Клинические наблюдения позволяют ответить на эти вопросы с исчерпывающей ясностью.

Судмедэксперт А. Нохуров, поведавший историю заключённого гомосексуала, доведённого до самоубийства, рассказывает в своей книге ещё об одном судебном деле:

“Больной Л., 18 лет, штукатур.

Отец страдает хроническим алкоголизмом, почти постоянно, с короткими перерывами, находится в местах лишения свободы. Мать также страдает хроническим алкоголизмом, была судима, в отсутствие мужа вела беспорядочную половую жизнь. У старшей сестры олигофрения (врождённое слабоумие. — М. Б.).

Роды были тяжёлыми, с наложением щипцов. В 2 и 4 года Л. имел тяжёлые черепно–мозговые травмы (был избит отцом, который считал, что он не его ребенок), после первой травмы перенес менингит.

Воспитывался в детском саду. Считался трудным ребенком, был озлоблен, ломал игрушки, избивал слабых детей, психическое развитие было с задержкой. Спал плохо. В 7 лет поступил в общеобразовательную школу, но учился плохо, с большим трудом переходил из класса в класс. В школе отличался плохим поведением. С 10 лет курит, с этого же возраста начал употреблять алкогольные напитки (угощали мужчины, которые приходили к матери). После 8‑го класса поступил в ремесленное училище, по окончании которого начал работать по полученной специальности.

Мать практически не уделяла внимания воспитанию сына, не стеснялась в его присутствии распивать с любовниками водку и оставлять их на ночь в своей постели в той же комнате, где спал Л. Часто выгоняла сына из дома, чтобы он не мешал “отдыхать взрослым”. Большую часть времени Л. проводил на улице, вошёл в компанию педагогически запущенных подростков, с 10 лет начал заниматься с ними мелкими кражами, имел многократные приводы в детскую комнату милиции.

С этого же времени проявилось половое влечение. Подглядывал за сексуальными эксцессами матери, мастурбируя при этом. В 11 лет вместе с подростками старше себя участвовал в групповом изнасиловании, при этом так же, как и его старшие товарищи, имел сношение per vaginum и реr rectum (во влагалище и в задний проход. — М. Б.). Оргазм был более яркий, чем при мастурбации. Другие участники изнасилования были осуждены (Л. к уголовной ответственности не привлекался ввиду малолетства).

Л. похвалялся происшедшим как доказательством своей взрослости. В 13 лет пытался совместно со своим товарищем вступить в насильственную гомосексуальную связь с мальчиком 11 лет.

В 14 лет Л. вошёл в группу подростков с таким же сексуально расторможенным поведением. В этой группе он был самым младшим, но отличался наибольшей половой активностью, за что получил соответствующее прозвище. В это время половые сношения имел почти каждый день, нередко были эксцессы. Особое удовольствие получал тогда, когда после “нормального” полового акта совершал гомосексуальный акт или сношение per rectum (в анус — М. Б.) с одной из партнёрш своей группы, завершая эту “серию” минетом.

Попытки работников школы и детской комнаты милиции скорригировать поведение оставались безрезультатными. Л. был госпитализирован в детское отделение психиатрической больницы. Крайне тяготился пребыванием в стационаре, склонял психопатизированных больных к побегам, была попытка группового изнасилования санитарки. Получал лечение аминазином.

Выписан с диагнозом: раннее органическое поражение головного мозга с психопатоподобным синдромом (расстройства поведения, гиперсексуальность).

Во время обучения в ремесленном училище продолжал злоупотреблять алкоголем; потерял всякий интерес к родным, имел частые беспорядочные половые связи. С партнёршами был холоден, жесток.

Однажды, в состоянии алкогольного опьянения решил вступить в половое сношение с женщиной, с которой и ранее совершал половые акты. В бытовке (дело происходило на стройке, где работала бригада Л.) сразу после “нормального” полового акта он потребовал сношения реr rectum, но получил отказ. Стал жестоко избивать партнёршу и добился своего, после чего заставлял её взять половой член в рот. Женщина отказалась, её стало тошнить. Л. сильно ударил её по голове, она упала и потеряла сознание; он начал её бить и топтать ногами. После этого выпил всю водку, а пустую бутылку затолкал женщине во влагалище. По дороге домой заснул на улице, где был подобран милицией. Женщина умерла от побоев и ранений, не приходя в сознание. Л. привлечён к уголовной ответственности за изнасилование и убийство”.

Опустим для краткости описание неврологического статуса Л., анализ его электроэнцефалограммы, рентгенограммы черепа и т. д., свидетельствующие о повышенном внутричерепном давлении и об органическом поражении его головного мозга.

“Сознание Л. ясное. Он понимает, в чём его обвиняют, знает, что содеянное является уголовно наказуемым. Сожалеет о смерти женщины, но заявляет, что потерпевшая его обманула: она знала о его сексуальных требованиях и ей “не нужно было его дразнить”. Он не отрицает, что бил женщину, но убивать её не хотел. Утверждает, что не помнит, как разорвал бутылкой влагалище. Объясняет содеянное тем, что в состоянием алкогольного опьянения становится “яростным”. Цинично говорит о половой жизни, женщин называет “подмётками”. К детям испытывает омерзение: “если бы кто из партнёрш пытался навязать мне ребёнка — затоптал бы”. Обнаруживает малый запас знаний, бедность интересов. Однако суждения в целом достаточно логичны, последовательны. Обеспокоен сложившейся ситуацией, боится высшей меры наказания.

В отделении достаточно общителен, о содеянном не рассказывает, но похваляется своими успехами в половых связях и тем, что не может удовлетвориться обычным половым актом, даже совершенным 3-4 раза подряд. Только “тройная горячка” может полностью его удовлетворить, он к этому давно привык и менять своих привычек не хочет.

Заключение эксперта: Остаточные явления раннего органического поражения головного мозга с психопатоподобным синдромом. Способен отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. Вменяем”.

Поражение головного мозга (как следствия наложения щипцов при родах, а затем и черепно–мозговой травмы, нанесённой отцом) влияло на формирование Л. с раннего детства. Поначалу это проявлялось в его психической расторможенности, агрессивности, нарушениях сна, затем в низкой успеваемости. В 10 лет присоединились признаки ранней сексуальности (синдром низкого порога сексуальной возбудимости, которым страдал Л., речь пойдёт в последующих разделах книги). Ранняя мастурбация заканчивалась оргазмом, правда, пока без эякуляции. Возможность испытывать повторные оргазмы в 11 лет и начало половой жизни в таком раннем возрасте — это и признак заболевания (органического поражения головного мозга), и в то же время — показатель сильной половой конституции. Способность к серийным оргазмам и высокая потребность в сексуальной разрядке в полной мере проявились на фоне наступившей юношеской гиперсексуальности. При этом гомосексуальные акты в группе использовались для самоутверждения, для демонстрации половой неутомимости. Между тем, всё то, что относится не к сексуальной расторможенности, а к проявлениям именно человеческой сексуальности: избирательность и альтруизм — у Л. отсутствовало напрочь.

Эта история поучительна в нескольких аспектах. Прежде всего, она демонстрирует своеобразный атавизм, возвращение к тем дочеловеческим временам, когда половое поведение непременно включало агрессивность и поисковый инстинкт. Характерна и ситуация в молодёжной группе. Именно здесь прославился “половой гигант”, вступая в “показательные” гетеро– и гомосексуальные акты. Неспособность Л. отказаться от привычек, усвоенных им в молодёжной группе, стоила жизни женщине “со стороны”.

Самое же главное — однополая активность Л. не связана с инверсией или девиацией, поскольку она не имеет ничего общего с “ядерной” гомосексуальностью.

“Голубой” барон Мюнхгаузен

Клинический пример. Врач, глядя на этого юношу, замечает у него неврологические симптомы и врождённые дефекты: асимметрию лица, непроизвольное закатывание глаз, подёргивание лицевых мышц, неправильный прикус. При разговоре заметны шепелявость и другие дефекты речи. Но внешность и манера говорить — не главное. У Руслана есть дар: он — певец и гордится своим статусом поп–звезды, исполнителя и автора песен. Тут врач не судья: меня он интересует в качестве пациента. Руслан обращается ко мне при обострении депрессии, а также при любых конфликтах, грозящих ввергнуть его в невроз. Дело здесь вовсе не в гомосексуальности. Она раньше и вправду пугала молодого человека и приводила к конфликтам с родителями, но сейчас стала предметом радостных повествований Руслана. Он взахлёб рассказывает, как все наперебой домогаются его любви; как богат, сексуально неутомим и красив его любовник; наконец, как сказочно велики размеры члена его партнёра. Так же взахлёб Руслан повествует о выходе в свет сборника его стихов и песен; о блестящих победах, одержанных им в различных конкурсах; о связях с интеллектуальной и экономической элитой города и страны (как оказалось впоследствии, и всей Европы).

Вот только верю ему я не вполне, на что есть свои основания. Так, узнав о том, что я ищу записи некоторых видеофильмов, он тут же пообещал мне свою помощь. “Дайте–ка мне их список и штук десять–двадцать кассет, через неделю ваш заказ будет выполнен!” Стоит ли говорить, что своих кассет я больше не видел. Это не мешает Руслану забегать ко мне на работу или делиться по телефону своими незаурядными достижениями и любовными радостями. (“А ночи у них всегда были сногсшибательные”, — иронизирует Болдуин над подобными россказнями геев).

Последний звонок был сравнительно недавно. Руслан сообщил мне о том, что он занял престижное место на конкурсе певцов в Вене, остался там жить и сейчас приехал со своим любовником–миллионером на пару недель в Челябинск. Разумеется, они привезли сувениры и просят разрешения забежать ко мне на работу повидаться. Стоит ли говорить, что увидеть их я не рассчитывал и, действительно, в назначенный день и час так никто и не пришёл. Обижаться на Руслана глупо: просто надо знать, что от него можно ожидать.

Руслан страдает психопатией истерического круга, и его поведение определяют те черты, которые делают человека “патологическим (болезненным) лжецом”, по классификации немецкого психиатра Эмиля Крепелина. “Их мышлению не хватает планомерности, порядка и связности, суждениям — зрелости и обстоятельности, а всему их восприятию жизни — глубины и серьёзности”, — заключает Крепелин. Психиатр Пётр Ганнушкин (1964) добавляет, что “нельзя ожидать от них и моральной устойчивости: будучи людьми легкомысленными, они не способны к глубоким переживаниям, капризны в своих привязанностях и обыкновенно не завязывают прочных отношений с людьми. Им чуждо чувство долга, и любят они только самих себя. Самой роковой их особенностью является неспособность держать в узде своё воображение. Отсюда их непреодолимая и часто приносящая им колоссальный вред страсть ко лжи. <…> Таковы многочисленные аферисты, часто успевающие на некоторое время держать окружающих под гипнозом своего обмана, таковы шулеры и подделыватели документов, таковы, наконец, многие мелкие уличные жулики, выманивающие у доверчивых прохожих деньги рассказами о случившемся с ним несчастье, а также те, кто выдаёт себя за людей, имеющих деловые связи и потому призывающих обратиться к ним за какой–нибудь услугой и т. д. Их самообладание при этом бывает часто поразительным; они лгут так самоуверенно, без тени смущения, так легко вывёртываются, даже когда их припирают к стене, что невольно вызывает восхищение. Многие не унывают, будучи уличёнными во лжи”.

Разумеется, гомосексуальность Руслана носит характер “ядерной”, занимая позицию “6” по шкале Кинси. Она вызвана сбоем половой дифференциации мозга во втором триместре его внутриутробной жизни. Воспитание, полученное в детстве, тоже было с огрехами: гиперопека матери сочеталась с часто вспыхивающими конфликтами между ней и сыном.

Если суммировать характерные особенности Руслана, получится удручающий портрет: манерный, шепелявый, пёстро одетый субъект, лгущий на каждом шагу, на которого ни в чём нельзя положиться. Словом, налицо соответствие одному из тех карикатурных обликов гея, каким его рисуют гомофобы. Неужели они всё–таки правы, и гомосексуальность действительно так губительна для души и тела?!

На самом же деле, психопатия Руслана менее всего связана с его половой ориентацией. Для её возникновения были серьёзные причины: мать во время беременности болела; роды протекали с асфиксией. В подростковом возрасте у Руслана была черепно–мозговая травма. Словом, его психопатия вызвана гораздо более тяжёлым поражением головного мозга, чем тот дефицит андрогенов, который привёл его к “ядерной” гомосексуальности. О болезненном внутриутробном развитии Руслана, говорят и неправильное строение его черепа, и дефекты речи, и болезненные движения его глазных яблок. О тяжести психопатии свидетельствуют давность заболевания (все изъяны его характера наблюдались с детства), а также наступающая время от времени декомпенсация психического состояния здоровья, которая уже несколько раз приводила к необходимости госпитализировать молодого человека в психиатрическую клинику. Нуждается он и в психотерапевтической коррекции, для чего и посещает сексологический кабинет. При этом речь, как правило, идёт о нервных срывах, вызванных ситуациями, лишь косвенно связанными с характером его половой ориентации.

Итак, повторим: психопатия и гомосексуальность Руслана обусловлены разными причинами. При этом необходимо отметить, что их сочетание делает молодого человека особо уязвимым к стрессовым ситуациям.

Любите ли вы Брамса?

Тяжело жить, когда претензии к миру завышены, а никаких поводов для того, чтобы заслужить признание окружающих, нет. Владимир в том же возрасте, что и Руслан, и чем–то даже похож на него: заметна асимметрия лица, выражены дефекты речи. На этом, правда, сходство заканчивается. Если Руслан любит рассказывать байки о своих победах, то Володя горячо и обстоятельно повествует о том, что его никто не любит и все строят ему козни.

Поводом для обращения к врачу послужили его сексуальные неполадки: при половой близости нет семяизвержения. Эякуляция возможна только при мастурбации. В гомосексуальных связях такой дефект, впрочем, не очень–то мешает: беременности от однополого партнёра никто не ждёт. Так что вскоре в беседе со мной Володя, “оседлав любимого конька”, переключился на обличительное повествование о неблагодарных любовниках и об их духовном убожестве.

Причиной последующего посещения кабинета послужил нервный срыв, надолго выбивший Володю из колеи. Получив положительный ответ от трёх–четырёх корреспондентов на опубликованное им предложение любви и дружбы, молодой человек остановил свой выбор на не самом благодарном человеке.

Володя предупреждал своих возможных избранников о собственной тяге к поэзии и музыке (он ценит, главным образом, Брамса), ожидая от будущего партнёра, как понимания своих увлечений, так и абсолютной верности в любви. Молодой человек, на котором он остановил свой выбор, поначалу вроде бы подходил по всем статьям. Но их связь продолжалась недолго. Однажды любовник прервал обстоятельную беседу о Брамсе, сказав:

— Извини, дорогой! Я не тот, кто способен вынести всю твою образованность. Наша любовь была ошибкой, расстанемся навсегда!

— Можете представить моё негодование, ведь он мне “пудрил мозги” целых три недели. Я мог бы за это время найти другого! Но, главное, ведь он, гад, опередил меня. Я тут же вытащил из кармана заранее написанное письмо, где сообщал ему, что это я сам разрываю с ним все связи. Я написал это письмо из опасения, что он меня отвергнет. Но я опоздал, а он меня опередил! — возмущённо рассказывал Володя.

Я как мог, успокаивал его, но на следующий день он пришёл ещё более распалённым. Хотя, казалось бы, Володя мог бы и утешиться: из мести он уже переспал с другим молодым человеком, тоже найденным по объявлению, и собирался пойти на свидание с третьим. Но обида не утихала. Володя поделился со мной планами жестокой мести. Он пишет злые эпиграммы, называя своего обидчика его подлинным именем и делая достоянием всего света (точнее, гомосексуального круга) его “грязные тайны”.

Назначенные транквилизаторы не помогли больному; занятия в университете пошли прахом. Володя строчил стихи, “напоённые ядом”. Вскоре рукописный труд приобрёл солидный объём. Автор давал его читать всем подряд: и тем, кто знал его незадачливого любовника, и тем, кто о нём даже не слыхал. Мстительный поэт полагал, что репутация его обидчика погублена навеки. Вот один из “шедевров” Володиного цикла, где он обзывает любовника женщиной и поздравляет себя с тем, что отделался от него:

И в руки женщины меня отдал Всевышний.

И в руки женщины, — меня! — какая кара!

Я женщине поверил. Что же вышло?

"Ну, извини!" — она бессовестно сказала!

…Недавно встретил я её в троллейбусе –

Пришлось сойти на остановке следующей.

Эта “элегия” выбрана из цикла, включающего около трёх десятков стихов, не случайно. Стихотворение отличается от других тем, что в нём нет нецензурных выражений. Да и написано лучше других (мягко говоря, смелые рифмы не идут ни в какое сравнение с огрехами, которыми полны другие стихи).

Не надо думать, что, называя своего обидчика женщиной, новоявленный “граф Монте–Кристо” намекает на его пристрастие к пассивной роли в сексе. Роли у обоих любовников были попеременно одними и теми же. Володя в чём–то даже уступал своему партнёру; ведь у него нет эякуляции при половом акте. Речь в стихотворении идёт о другом: для Володи “быть женщиной”, значит сочетать в себе все мыслимые отрицательные качества. Назвать обидчика женщиной — это ли не оскорбление, публичное и несмываемое!

Несколько месяцев продолжался этот невротический срыв. Наконец, обида, хотя она и сохранится у Володи на всю его жизнь, потускнела. Он нашёл близкого по духу любовника, который оказался способным оценить его личность, творческий дар и интеллигентность. Мало того, Георгий тоже любил Брамса! Увы, через две недели возмущённый молодой человек изливал свои сарказмы уже на Георгия:

— Представляете, он заколебал меня своим Брамсом! Ставит диск и ноет: — “Послушай адажио ещё раз!” Тьфу! Я больше не мог его вынести и ушёл. Нет для меня подходящего человека, поймите же, наконец, мою беду!

Стоит ли говорить, что Володя, конечно же, понимает и ценит музыку Брамса лишь на словах. Ссылки на этого композитора (более сложного для восприятия, чем скажем, Паганини) нужны ему лишь для того, чтобы выдавать себя за человека образованного и нестандартного. Демонстрация же интеллектуальной мощи служит средством подавления половых партнёров. Как только ему попался человек действительно понимающий Брамса, они оба стали ненавистны Володе — и более образованный, чем он, партнёр, и Иоганнес Брамс!

Молодой человек страдает психопатией, иного круга, чем у Руслана. Подобное уродство характера называют по–разному. Пётр Ганнушкин предложил термин “параноическая психопатия ”, вложив в него следующее содержание: “Самым характерным свойством для параноиков является их склонность к образованию так называемых сверхценных идей, во власти которых они потом и оказываются. Эти идеи заполняют психику параноика и оказывают доминирующее влияние на всё его поведение. Самой важной сверхценной идеей параноика обычно является мысль об особом значении его собственной личности. Соответственно этому, основными чертами психики людей с параноическим характером являются безмерный эгоизм, постоянное самодовольство и чрезмерное самомнение. Это — люди крайне узкие и односторонние: вся окружающая действительность имеет для них значение и интерес лишь постольку, поскольку она касается их личности; всё, что не имеет близкого отношения к его "я", кажется параноику не заслуживающим внимания, малоинтересным. Всех людей, которые с ним общаются, он оценивает исключительно по тому отношению, которое они обнаруживают к его личности, к его словам. Он не прощает ни равнодушия, ни несогласия. Кто не согласен с параноиком, кто думает не так, как он, тот в лучшем случае — просто глупый человек, а в худшем — его личный враг.

Крайний эгоизм и самомнение не оставляют места в их личности для чувств симпатии, для хорошего отношения к людям. Сопротивление, несогласие, на которые они иногда наталкиваются, вызывают у них и без того присущие по самой их натуре чувства недоверия, обидчивости, подозрительности. Они неуживчивы и агрессивны: обороняясь, они всегда переходят в нападение и, отражая воображаемые ими обиды, сами, в свою очередь, наносят окружающим гораздо более крупные; таким образом, параноики всегда выходят обидчиками, сами выдавая себя за обиженных. Всякий, кто входит с параноиком в столкновение, кто позволит себе поступать не так, как он хочет этого и требует, тот становится его врагом. Другой причиной враждебных отношений является факт непризнания со стороны окружающих дарований и превосходства параноика. В каждой мелочи, в каждом поступке они видят оскорбление их личности, нарушение их прав. Таким образом, очень скоро у них оказывается большое количество "врагов", иногда действительных, а большей частью только воображаемых. Всё это делает параноика по существу несчастным человеком, не имеющим интимно близких людей, терпящим в жизни одни разочарования. Видя причину своих несчастий в тех или других определённых личностях, параноик считает своим долгом — мстить; он злопамятен, не прощает, не забывает ни одной мелочи. Нельзя позавидовать человеку, которого обстоятельства столкнули с параноиком”.

Приведенный клинический пример полностью подтверждает выводы, сделанные ранее. Психопатия и гомосексуальность — два различных явления.

Необходимо лишь заметить: хотя при “ядерной” психопатии (но не “ядерной” инверсии!) уродливое развитие личности неизбежно (ведь психопатия, по определению, — уродство характера), заботливым воспитанием всё же удаётся смягчить его проявления.

Хуже, если биологические причины, приводящие к развитию психопатии, усугубляются депривацией любви в родительской семье и дефектами воспитания. В подобных случаях отклонение от психологической нормы достигает особой степени выраженности, приводя к развитию садизма и некрофилии.

Нам предстоит сравнить, есть ли существенная разница между садистами с гетеро– и гомосексуальной ориентацией.

Патопсихология садомазохизма

При множестве нюансов поведения садистов, есть нечто общее, что их роднит: они бесчувственны к чужим страданиям. Точнее, их реакция на сигналы бедствия (Лоренц называет их альтруистическими “стоп–сигналами”), подаваемые другим человеком или другим живым существом, извращена. Вместо того чтобы прерывать агрессивные действия, эти сигналы, свидетельствующие о боли и взывающие о помощи, лишь усиливают жестокость садистов, которые, по мере их отчаянной подачи, возбуждаются всё сильнее. Чем жалобней мяучит котёнок, тем в больший раж входит его мучитель–подросток. Чем беззащитнее жертва, тем изощрённее пытки, изобретаемые насильником.

Именно так, судя по газетным публикациям, вёл себя печально знаменитый убийца Иртышов, вырвавший через задний проход кишечник у изнасилованного им в лифте ребёнка. Детство садиста было несчастным. Алкоголиками были и мать, и отец. В возрасте 10 лет он получил тяжёлую черепно–мозговую травму, попав под автомобиль. Мать, избавляясь от ненужного ей чада, отдала его в интернат для умственно отсталых. Там более сильные подростки насиловали его, а слабых насиловал он сам. Окончив ПТУ, Игорь перебрался в Петербург. Здесь его садистские наклонности получили признание со стороны мазохистов. Но связи со взрослыми не устраивали Иртышова, поскольку он не мог истязать свои жертвы по–настоящему. Потому–то он стал насиловать и убивать малолетних. В ходе следствия Иртышов в течение полугода упрямо отрицал свою причастность к изнасилованиям и убийствам (на его счету девять мальчиков). Потом он во всём признался, объясняя содеянное душевным расстройством. Слёзы, однако, ему не помогли, ведь убийца прекрасно знал, что творил, и невменяемым отнюдь не был.

В психологическом плане Иртышов точно соответствует составленному Р. Бриттеном классическому портрету “серийного убийцы как инвертированного, робкого, тревожного и социально изолированного человека. <…> Он чувствует себя ниже других мужчин, сексуально сдержан и неопытен, <…> обладает богатыми садистическими фантазиями, реализация которых движется низким чувством самоуважения” (Brittain R., Цит. по Ткаченко А., 1999).

Таким же был и Г., знаменитый “Лифтёр” — убийца–душитель из Магнитогорска. По моей просьбе он написал свою исповедь, полностью опубликованную в книге “На исповеди у сексолога” (Бейлькин М. М., 1999). По ней легко распознаётся особый тип “нарцисса”, личности холодной и ориентированной лишь на собственные ощущения. Так, Г., смакуя малейшие нюансы ощущений, испытанных им во время убийства своих жертв, в разговоре со мной не мог припомнить их имён и фамилий. Между тем, они были на устах у всех магнитогорцев, терроризированных садистом.

По мере того, как ухудшалась половая жизнь с женой из–за неполадок в его сексуальной сфере, Г. всё больше чувствовал себя ничтожеством как мужчина. Наконец, нормальный половой акт стал ему и вовсе ненавистен. После первого совершённого им убийства Г. намеревался осуществить половой акт с трупом. Это ему не удалось из–за отсутствия эрекции. После последующих убийств он, правда, уже не делал никаких попыток к осквернению трупов и даже не расстёгивал свои брюки. Страх, беспомощность и агония девочек, а главное, горделивая мысль о том, что с их трупами он мог делать всё, что ему заблагорассудится, стали самоцелью. Г. полностью утратил способность к нормальной половой жизни с супругой; эрекция стала слабой даже при онанизме.

Г. жил в мире собственных фантазий, играя роль супермена, неуловимого для милиции. По всем правилам театральной постановки он купил себе тёмные очки, нож и игрушечный пистолет. Убийца колесил по городу, сбивая со следа своих преследователей, и упивался тем, что держал в страхе целый город. Игра, по мнению А. Ткаченко (1999), — обычный атрибут “перверсной сексуальности. Достаточно вспомнить случай Джека–Потрошителя, отсылавшего перед убийством в Скотланд–Ярд предупреждение с указанием новой жертвы, или, из новейшей истории, — случай Бостонского душителя, оставлявшего рядом с изуродованным трупом открытку с поздравлением по случаю Нового года”. У Г. подобная игра была способом психологической защиты: строя из себя супермена, убийца компенсировал собственный комплекс неполноценности.

Психоаналитик Эрих Фромм (1994) словно именно о Г. писал: “Человек становится садистом оттого, что чувствует себя импотентом, неспособным к жизни. Он пытается компенсировать этот недостаток тем, что приобретает огромную власть над людьми и тем самым превращает в Бога того жалкого червя, каким он себя чувствует”. Характерную деталь психологии “нарциссов” подметили польские психиатры З. Соколик и М. Шостак (Sokolik Z., Szostak M., 1976; Цит. Збигнев Старович, 1991): “у них нарушена способность различия собственных переживаний и реальных событий; отмечается склонность к такой интерпретации мира, когда желаемое принимается за действительное”.

Фантастическая зловещая игра была выражением основной черты характера Г., его нарциссизма. Этим термином, восходящим к имени самовлюблённого героя греческого мифа, Фрейд подчеркнул отстранённость нарциссических психопатов от остальных людей. Окружающий мир интересует их лишь как продолжение их самих или неинтересен им вовсе. Если для самоутверждения и компенсации комплекса неполноценности “нарцисс” решит кого–то убить (разумеется, слабого и беззащитного), то сделает это без малейших угрызений совести.

Своей нарциссической холодностью Г. поразил даже много повидавшего в своей практике следователя, участвовавшего в аресте. Когда за ним пришли, Г. сидел за обеденным столом. Не изменившись в лице, он холодно и спокойно попросил: “Можно, я доем апельсин? А то мне в камере его не дадут”. Это была не просто бравада. Таково уж бесчувствие психопата, считающего себя центром мироздания и не способного воспринять масштабы действительного соотношения между его Я и окружающим миром.

Такой тип садистов Фромм не зря назвал некрофильским. Обычный садист нуждается в трепещущей и смертельно напуганной, но живой жертве. Некрофил же получает полное наслаждение от мертвеца. Уж от него–то никакой критики в свой адрес (в том числе по поводу сексуальной несостоятельности) не услышишь наверняка.

Страшно, когда садисты получают неограниченную возможность мучить и убивать. Это продемонстрировали фашисты, как рядовые палачи, так и вожди Рейха во главе с некрофилом Гитлером. Своими кровавыми “подвигами” прославились и садисты времён эпохи Возрождения. Среди них были душевно больные люди и психопаты. Они оправдывали свой садизм ссылками на философию гедонизма, утверждая при этом, что наслаждением должны пользоваться лишь сильные личности, которым всё позволено. Позорным и жутким был “беспредел”, чинимый Иваном Грозным (царь был, конечно, психически больным человеком). Он лично пытал заключённых в своих застенках, наслаждаясь их муками. Царь приказывал убивать и грабить население русских городов (Новгорода, например). Что уж тут говорить о зверски замученных жителях населённых пунктов, захваченных в ходе военных действий (таких, как город Полоцк, где он приказал вырезать всех евреев)? Он заставил своего любовника Федю зарезать в его присутствии собственного отца — боярина Алексея Басманова. Меньшие доказательства любви к своей персоне царя не устраивали! Кстати, когда Фёдор был ещё в фаворе, он пожаловался своему царственному любовнику на гомофобные замечания в его адрес, сделанные воеводой князем Овчининым. Царь не замедлил с наказанием обидчика своего любимца. Князя пригласили на царский пир и подпоили, а затем по приглашению Грозного он спустился в винный подвал. Там воеводу и задушили царские псари.

Важно заметить, что сочетание органических поражений головного мозга с болезнетворным воспитанием, полученным в условиях авторитарной семьи (подавление личности ребёнка при дефиците родительской любви), формирует чрезвычайно уродливый характер, свойственный так называемым серийным убийцам. Психологический портрет такого подростка–некрофила, не успевшего, к счастью, совершить убийства, даёт в своём очерке в “Комсомольской правде” журналист Олег Кармаза:

«С ним можно долго разговаривать о музыке, о внеземных цивилизациях, о чём–то высоком и сентиментальном. Однако разговор может прерваться неожиданным вопросом вроде: “Как ты думаешь, курицу можно трахнуть?” Пока ты обдумываешь, как бы поделикатнее ответить, беседа снова может плавно перетечь в русло оценки творчества “Дип Пёпл” и “Автографа”».

Паша отличался не только своим сексуальным интересом к курам, но ненавистью к кошкам. Эта аномалия появилась у него в 10 лет, когда он поймал маленького, голодного и жалобно пищавшего котёнка. “Его он хотел убить одним ударом. Но так почему–то не получилось. И тут Паша обалдел. От удовольствия. Или от возбуждения. Он даже взмок — это он хорошо помнит. Дальше всё пошло так, как и должно было пойти. В городе, где живёт Паша, он превратился для кошек в Шарикова № 1. Вскоре участь мурок постигла и семью ежей. Почему он их так ненавидит, Паша объясняет достаточно определённо: “Они не вписываются в мою эстетическую программу”. Суть программы, насколько я понял, в следующем: жить должны только те животные, которые красивы и миловидны. В Пашином, естественно, представлении. Всех остальных надо уничтожать.

Потом Паша случайно зашёл на городское кладбище. Там, рассказывает он: “Тихо, спокойно, птицы щебечут. Постоял минут пять, а потом вдруг злость откуда–то взялась на всё, и на покойников тоже. Лежат, думаю, гниют, воздух портят, да и землю тоже…”

В первый раз он сломал несколько крестов и свалил три гранитных памятника. “А потом, — как сообщает очерк, — Паша зачастил на кладбище, круша памятники десятками. А затем переключился на покойников, раскапывая свежие могилы и кромсая трупы. Со слов Паши, его душила постоянная злоба. “Хотелось кого–то резать, бить. А покойники — с ними что хочешь делать можно. А потом интересно было, как они разлагаться начинают — сразу или постепенно”. Дело кончилось тем, что Пашу передали под наблюдение психиатров. Как пишет Олег Кармаза: «Те дают ему медикаменты и уверяют, что с ним будет всё в порядке. По словам матери Паши, таблетки ему действительно помогают. Но стоит только сделать пропуск в их приёме, как у него “появляется странный блеск в глазах, он черствеет, становится жёстким и непробиваемым”».

Таблетки таблетками, а злоба у подростка копится и может реализоваться в любой момент. «Кто–то из одноклассников выбил из–под него стул ради потехи. Все, как водится, посмеялись и разошлись. Но кто же знал, что Паша такое вряд ли забудет. “Я хочу его уничтожить, так чтобы тела даже не осталось, — сквозь зубы цедит он”».

Попытки совокупления с курами Паша пока забросил. Теперь появилось влечение к женщинам. “Мне в последнее время женщины стали сниться, я их раздеваю, бью… Попробовать жутко хочется”. Таков этот особый подвид садизма — некрофилия — влечение к трупам и к смерти, свойственное очень злобным людям, к тому же время от времени впадающим в приступы яростной агрессии.

По словам автора очерка, Паша “в смысле заболевания совершенно здоров. И это после длительного обследования подтвердили все без исключения врачи. Он не шизофреник”.

Версия журналиста о психическом здоровье Паши, мягко говоря, неубедительна. Тем более что автор сам же сообщает факты, способные объяснить особенности Пашиного характера. И на свет тот появился с родовой травмой. И с родительской любовью вышла осечка: “Ребёнком он был нежелательным — отсюда отношение к нему в первые два года. Строгий, даже суровый отец, в детстве часто сажал его на цепь, чтобы Паша не убежал гулять со “всякой шпаной”; на этой цепи Паша нередко сидел день, два, три. Мать однажды, было, заступилась за сына, но всё кончилось тем, что больше таких попыток она не делала”. В довершение всего, в возрасте 8 лет Паша перенёс тяжёлое сотрясение головного мозга, по поводу которого он долго пролежал в больнице.

Конечно же, заболевание подростка имеет органический характер: оно вызвано родовой травмой и последующим сотрясением головного мозга. Беспричинная ярость, немотивированная злоба, особая патологическая грубость (психиатры называют её брутальностью), агрессивность, ждущая своего часа жажда убийства — всё это атрибуты психики людей с органическим поражением головного мозга.

Может быть, особо бережное воспитание помогло бы Паше стать достаточно терпимым в жизни, хотя и невероятно трудным человеком. Увы, садистская “педагогика” в родительской семье окончательно направила интересы подростка в русло садизма и некрофилии.

Хотя это неизвестно автору очерка, любопытство к курам и попытки Паши вступить с ними в половой контакт, вполне объяснимы. Они свидетельствуют о наличии своеобразной аномалии, — “микропениса”, когда очень малые размеры члена вызваны генетическими причинами и не зависят от уровня андрогенов. Об этом говорит и то, что попытки спаривания с курами были предприняты Пашей уже после его вступления в возраст полового созревания. Ведь уровень мужских половых гормонов у него стал достаточно высоким, так что наследственно запрограммированные размеры его члена уже вполне определились. Особая же тяга лиц с микропенисом к курам известна сексологам с давних пор. Не оригинален Паша и своём выборе котят, в качестве объекта садистских истязаний: Е. Ревич и Л. Шлесинджер (Revitch E., Schlesinger L. B., 1988) выделили “ненависть и насилие по отношению к кошкам”, свойственную детям и подросткам — будущим насильникам и убийцам. А. Ткаченко (1999) описал садиста, который причинил женщине “тягчайшие повреждения с отрезанием ушей, выбиванием глаз и т. д.”, умертвив жертву. При этом полностью дублировались действия, с детства “отработанные” им на кошках.

По мере своего взросления Паша вместо котят станет истязать людей, но обязательно более слабых, чем он сам. Потому–то, исходя злобой к подшутившему над ним однокласснику, он выберет себе в жертву не его, а кого–нибудь из хрупких девушек. Впрочем, у него может появиться и “ненависть” к детям и к старикам, ведь они тоже слабые!

Если речь идёт не о серьёзных психических заболеваниях и не об органических поражениях головного мозга, сопровождающихся агрессивностью, то садомазохизм может быть проявлением невротического развития личности. В этих случаях в основе неспособности любить лежит всё та же беда: авторитарный характер родительской семьи и недополучение ребёнком материнской, а позже и отцовской любви. Начиная с детства и усиливаясь с возрастом, у такого человека может развиться тяжёлое чувство одиночества, ощущение враждебности и опасности, исходящих из окружающего мира. Болезненным выходом из подобного состояния может стать образование симбиоза, особого союза двух людей, из которых один — садист, а другой — мазохист.

Мазохист, попадая в зависимость от “сильной личности”, чувствует себя более защищённым; немотивированная тревога мучает его не так остро, как обычно; слабеет чувство опасности, исходящей извне; он меньше страдает от одиночества. Способность к жестокому обращению расценивается как доказательство могущества партнёра–садиста. Чем больше мук выносит мазохист, тем больше он к нему привязывается. Садист же, мучая свою жертву, упивается чувством собственной силы и непобедимости. Он как бы приобретает (иллюзорно, разумеется!) способность противостоять враждебности окружающего мира. Часто, однако, всё это не помогает, так что и садист и мазохист обычно ищут спасения в алкоголе, наркотиках, промискуитете.

Скорее всего, тот же механизм (воспитание в авторитарной семье и депривация родительской любви) мы обнаружили бы у сержанта, вступившего в половую связь с Сергеем, автором письма в “СПИД-инфо”. Судя по письму, он вёл себя садистски: наслаждался беспомощностью своей жертвы; болью, причинённой молодому человеку при анальном акте; тем, что заставил его почувствовать себя “шлюхой” (термин из письма).

Можно возразить, сказав, что ничего подобного бы не произошло, если бы у Сергея были деньги, и он мог откупиться. Это верно, но и в таком случае поведение сержанта оставалось бы садистским. Дело в том, что он испытывает наслаждение от любого проявления своей власти и от любого способа эксплуатации своих ближних, начиная от использования их кошелька и кончая их “очком” (цитата из письма Сергея). Подобным людям свойственны жадность, грубость, нахальство. Психологи называют этот тип садистов “эксплуататорским”. Садисты, подобные сержанту, нередко являются представителями авторитарных структур; их можно встретить в армии, милиции, на таможенной службе. Такого сорта садистом был, кстати, Геринг, один из вождей фашистской Германии. Склонность к промискуитету, иначе говоря, половая жадность, была свойственна ему точно так же, как жадность в питье, еде, в алчном присвоении себе всевозможных ценностей, награбленных в странах, оккупированных немцами. Только вот, в отличие от гомосексуала Рёма, вождя штурмовиков, он был гетеросексуалом. Дорвавшись до власти, Геринг отправил на муки и смерть миллионы людей.

Любить садисты, конечно же, не могут. Кстати, те, кто думает, что садист–эксплуататор не ведает затруднений в сексе, глубоко ошибаются. Дело в том, что взаимоотношения садистов с их половыми партнёрами строятся на постоянной и изнурительной пробе сил (“кто сильнее”), на вечных ссорах и стычках. Садисты и мазохисты нередко меняются местами, недаром эта перверсия получила название “садомазохизм”. Такая сексуальность скоро притупляется и тогда появляется необходимость подхлёстывать её алкоголем и наркотиками (кстати, Геринг был наркоманом). Затем перестаёт помогать и допинг.

В долговременных садомазохистских связях обычно практикуются слегка замаскированные формы подавления одного партнёра другим. Скажем, характерны объявления в газете: “Голубая семья ищет гомосексуального партнёра для встречи”. Вряд ли оба “супруга” в равной мере заинтересованы в этих поисках. Чаще всего один из них заставляет другого терпеть собственную измену и навязывает ему необходимость тоже стать неверным, вступив в групповой секс. Впрочем, он может ограничиться и тем, что по–садистски принудит своего постоянного партнёра наблюдать за половым актом с пришельцем. “Супругам” надо вывалять друг друга в грязи, что не имеет ничего общего с любовью.

Опаснее, если садомазохизм принимает аддиктивный характер и ритуализируется. Поиски разрядки приводят геев к анонимному сексу, который может закончиться не столь благополучно, как у Сирила Коллара, талантливого писателя, музыканта и кинорежиссёра:

“Чтобы заглушить боль, мне нужно было окунуться в мерзость и порок, только это помогало. Под мостом Гренель есть аллея, где черноту ночи не разгоняет ни одно светлое пятно. Под мостом колышутся человеческие тени.

Бритоголовый парень в холщовых штанах и армейских ботинках прижимает меня к опоре моста и бьёт коленом в пах. Он плюёт мне в лицо, я мочусь ему на руки, а он вытирает их об мои волосы и шею”.

Ещё одно тёмное место в Париже: “метромост, спуск к реке, бетон, запах мочи в конце лета. Чьи–то пальцы расстёгивают мою ширинку, приподнимают майку, щиплют и выкручивают соски. Руки, терзающие меня, принадлежат человеку, боль принадлежит мне, она мне необходима.

Я тяну моего мучителя на свет; с поверхности под мост проникает луч, рисующий на бетоне решётку. Мы достигаем оргазма в клетке, созданной игрой света и тени” (Коллар С., 1994).

Сирил Коллар выбрался из клетки своего парадоксального влечения, умерев от СПИДа совсем молодым, но трагическая развязка могла наступить и намного раньше при встрече с садистом–убийцей под тем же мостом Гренель или в любом ином месте, где собираются гомосексуальные “тусовки”. Там же возможна гибельная встреча и с бандой “ремонтников” — “голубых гомофобов” — садистов. Множество геев находят смерть в собственных квартирах от рук опасных незнакомцев, “снятых” на “плешке”.

Сопоставления, сделанные в этой главе, свидетельствуют о том, что поведение психопатов, как гомо–, так гетеросексуалов, скроено по одним и тем же шаблонам. “Голубой” убийца Иртышов — психологический близнец садиста–гетеросексула Г. и некрофила Паши. Садисты всегда опасны и отвратительны, убивают ли они девочек или мальчиков, женщин или мужчин, а также и в тех случаях, когда им одинаково по душе убийство и мучительство тех и других (именно таким был бисексуальный убийца Чикатило).

Напомним, что некрофилия и садомазохизм в его крайних формах — это парафилии, развивающиеся при органических поражениях головного мозга и психопатиях. Что же касается сравнительно мягких невротических вариаций садомазохизма, то они достаточно часто наблюдаются у гомосексуалов, сочетаясь с блокадой психосексуального развития на незрелых стадиях, проявляющихся промискуитетом и неспособностью любить.

Таким образом, можно сделать чёткий вывод: из трёх предположений, выдвинутых для объяснения особого пристрастия части геев к деиндивидуализированному сексу, справедлива версия о невротической природе этого феномена. Не их особая биологическая “половая ненасытность” и не предполагаемое сродство инверсий с психопатиями — в основе психосексуальной незрелости гомосексуалов лежит их невротическое развитие. Система гетеросексизма, царящая в обществе, неосознанно преломляясь в психологии геев в интернализованную гомофобию, делает подавляющую часть представителей сексуальных меньшинств несчастными в любви, склонными к опасным, нелепым, а подчас шокирующим окружающих формам половых отношений.

Справедливость такого вывода подтверждается клиническими наблюдениями, психологическими исследованиями и анализом литературных произведений, написанных гомосексуалами. Разумеется, психосексуальная незрелость многих геев заслуживает не столько разоблачения и осуждения, сколько понимания её психогенной природы и лечения. Именно с этих позиций написаны главы, посвящённые парадоксам интернализованной гомофобии и лечению неврозов, спаянных с гомо– и транссексуальностью.