Горячий маршрут, или 23 остановки до счастья

Глава 3

Не спала всю ночь. Были две станции, нужно было кому-то работать, но хорошо, что пассажиры спали. Нет, вру, спала примерно сорок минут — с трех до трех сорока. Потом военный перевернулся на бок, и его храп сменился с «трактора на холостом ходу» на «бензопилу в руках маньяка». Я лежала на соседней полке, смотрела в потолок и думала о своей жизни.

Если честно, жизнь меня не радовала.

За окном было темно, поезд мерно покачивался. Дети притихли, наверно утомились и гражданка Серова каким-то чудом уложила своих террористов спать около полуночи. Бабушки в седьмом купе тоже угомонились. Айтишник, судя по тишине, тоже вырубился. Все остальные не докучали, а значит я их и не замечала.

И только мой незваный гость продолжал самовыражаться храпом. Повернулась, посмотрела на него. Лежит. Раскинулся на моем месте так, будто это как минимум двуспальный матрас. Одна рука закинута за голову, другая свисает вниз. Лицо расслабленное, почти детское — если не считать щетины, шрама и общей брутальности.

А брутальности было прям я скажу вам через край. От женщин наверное у него отбоя нет.

Шрам, да, вот шрам как-то меня зацепил. Я снова уставилась на него в полумраке, даже чуть не упала с полки. Над правой бровью. Тонкий, почти незаметный и родинка. Но я заметила это еще вчера, когда снимала с него ботинки и разговаривала у титана. Просто не придала значения — мало ли у кого какие шрамы и родинки.

Но теперь, в ночной тишине, когда спать все равно невозможно, я смотрела на этот шрам и родинку и пыталась унять странное чувство в груди.

Марат Гуляев? Нет. Не может быть.

Мало ли людей со шрамами над бровью. Села, потом встала рядом, вгляделась в лицо при тусклом ночном освещении. Темные волосы, короткая стрижка. Скулы резкие, нос с едва заметной горбинкой. Губы — полные, четко очерченные, шея крепкая, грудь широкая.

У меня перехватило дыхание. Нет-нет-нет. Сделала шаг назад. Села на свое место, сложила руки на коленях. Попыталась мыслить логически. Логика подсказывала, что родинки и шрамы бывают у многих. Это совпадение. Просто похож. Мало ли.

Сердце говорило другое.

Я не видела его почти десять лет. Мне было шестнадцать, ему — девятнадцать. Поселок у моря под Анапой, куда я приехала к бабушке на все лето, а он — к каким-то родственникам, живущим через два дома от нас. Две недели, которые я помню до сих пор. Каждый день. Почти каждую минуту.

Он был таким... Господи, он был таким красивым. Высокий, смуглый, со смеющимися карими глазами цвета крепкого чая. Гулял с местными ребятами, гонял на велосипеде, купался до темноты.

А я сидела на крыльце бабушкиного дома и смотрела, а иногда даже подглядывала. Как влюбленная шестнадцатилетняя дура с лишними килограммами и полным отсутствием уверенности в себе.

Иногда он кивал мне — вежливо, равнодушно. Однажды попросил одолжить велосипедный насос. Я покраснела до корней волос, пролепетала что-то нечленораздельное и принесла насос. Он сказал: «Спасибо, Ладок» — и ушел.

«Ладок». Одно слово. А потом я неделю нормально есть не могла. Идиотизм? Да. Но шестнадцать лет — это диагноз, а не возраст. Потом он уехал. Просто однажды утром его уже не было. И все.

А сейчас передо мной лежит мужчина со шрамом над правой бровью и родинкой. Встала, снова подошла вплотную. Наклонилась, вглядываясь в лицо, так что расстояние между нами сократилось до неприличного.

Глаза закрыты. Ресницы темные, густые. Шрам над бровью — старый, давно заживший. Родинка — точно там, где я ее помню.

— Марат Гуляев, — прошептала. — Ты или нет?

Он не ответил. Громко выдохнул во сне и снова захрапел.

— Очень информативно, — буркнула я.

Нагрудный карман. Я уставилась на него. Камуфляж застегнут на пуговицы, но нагрудный карман — нет. Оттуда торчит уголок чего-то твердого. Документы.

Мысленно поспорила сама с собой ровно три секунды. Это нарушение. Это неэтично. Это вообще-то незаконно — лезть в чужие карманы. С другой стороны — он в моем купе. На моей полке. Его друзья даже не сказали фамилии.

Профессиональная необходимость. Точка. Протянула руку, осторожно потянула документ из кармана. Военный билет. Потрепанный, но целый. Раскрыла.

Гуляев Марат Рашидович. Дата рождения...

Почувствовала, как земля уходит из-под ног. В буквальном смысле — пришлось схватиться за полку, чтобы не упасть.

Гуляев. Марат. Рашидович.

Он.

Это он.

Медленно села на свою полку, не выпуская из рук военный билет. Смотрела на фотографию — молодой, серьезный, еще без шрама — и пыталась осознать происходящее.

Марат Гуляев. Первая любовь. Безответная и дурацкая. Мой незваный гость. Вот это совпадение, да? Я осторожно вернула билет в карман, даже застегнула пуговицу.

Потом просто сидела и смотрела на него. Время шло. За окном из черноты начало проступать серое — рассвет. Деревья, столбы, снег на полях. Поезд мерно стучал колесами.

Марат спал.

А я смотрела на него и думала о том, каким он был тогда — девятнадцатилетним, беззаботным, с вечной ухмылкой. И каким он стал сейчас. Возмужал. Плечи стали шире — они и тогда были широкими, а сейчас и вовсе... Лицо стало жестче, резче. Шрам придает ему какой-то... характер, что ли. И форма ему идет — эта чертова камуфляжная форма, которую большинство мужиков носят как мешок, а он — так, будто в ней родился.

Девятнадцатилетний Марат был красивым юношей. Тридцатилетний Марат был опасно красивым мужчиной.

— Вот же невезение, — пробормотала себе под нос.

Он меня не узнал. Это стало ясно с первой секунды — когда он пил из крана и смотрел на меня мутным взглядом похмельного зомби. Никакого узнавания. Просто злая толстая проводница, которая мешает ему умирать в тишине.

И это... обидно. Нет, стоп. Я взяла себя в руки.

Мне двадцать семь лет. За плечами — замужество, измена, развод. Я уже не та шестнадцатилетняя девочка, которая краснела от слова «спасибо». Я самостоятельная женщина, независимая и гордая, у меня есть работа, квартира, характер и абсолютно налаженная жизнь без мужчин.

Без. Мужчин.

И то, что первая любовь моего детства сейчас валяется на моей полке и храпит, — просто забавное совпадение. Жизненный анекдот. Утром расскажу Лидке, она оценит. Главное — не раскрываться. Пусть не знает. Пусть видит просто проводницу. Строгую, недоступную, с характером и лишними килограммами жизненного опыта.

Я умею быть недоступной. Бывший муж говорил, что это мой главный талант. Ну и пусть говорил, а еще сукой и стервой.

За окном окончательно рассвело. Снежные поля залило бледным зимним светом. Красиво, если честно. Я смотрела в окно и почти успокоилась, когда сбоку раздался звук. Шорох. Движение. Тихое, сдавленное:

— М-м-м...

Я обернулась. Марат открывал глаза. Медленно. С видимым усилием — как будто веки весили по пять килограммов каждое. Поморщился. Провел рукой по лицу. Потом сфокусировал взгляд.

На мне. Глаза цвета крепкого чая. Я забыла, какие они. А они именно такие. Темно-карие, почти янтарные по краям. Сейчас мутноватые, с красноватыми белками — последствия вчерашнего, — но все равно красивые.

Все равно те же самые. У меня что-то сжалось в груди. Глупо. Глупо и не вовремя. Он смотрел на меня секунды три. Потом медленно, с трудом разлепил губы:

— Вы...

— Доброе утро, — сказала ровным голосом. Профессионально. Как говорят с пассажирами — вежливо и без лишних эмоций. — Если вам нужно в туалет, советую поторопиться. Через двадцать минут санитарная зона, все будет закрыта на сорок минут.

Он моргнул. Переварил информацию.

— Санитарная... — хрипло повторил.

— Зона, — подтвердила. — Сорок минут. Не успеете — ваши проблемы. И не смей блевать в моем вагоне!

Смотрю на него совершенно спокойно. Внутри, конечно, творится что-то среднее между паникой и истерическим смехом, но снаружи — лед. Профессионализм. Восемь лет работы проводником не прошли даром.

Марат снова моргнул. Посмотрел в окно. Потом снова на меня.

— Пить есть? — выдавил он наконец.

— Чай в конце вагона. Платный.

— Пиво?

— Это поезд, а не бар.

— Жаль, — он закрыл глаза. Помолчал. Потом снова открыл — с явным усилием. — Который час?

— Семь утра.

— А до Москвы?

— Шесть дней.

Долгая пауза.

— Шесть дней, — повторил он с таким выражением, будто я сообщила ему о смертном приговоре.

— Шесть дней, — подтвердила. — Так что с туалетом не затягивайте. На станции будет остановка десять минут, там есть пиво, но если опоздаете, то никто вас ждать не будет.

Встала, одернула форменный пиджак, поправила у зеркала волосы, подкрасила губы и вышла из купе. В коридоре прислонилась к стене. Выдохнула.

Гуляев Марат Рашидович. Собственной персоной. С похмелья, в мятом камуфляже, с красными глазами. Все равно узнаваем. Все равно он. Вот же засада и именно в тот момент, когда я не в лучшей форма.

— Так, Лада, — шепнула я себе под нос. — Ты в очень большой жопе.

Из купе № 4 донесся детский крик:

— МАМА! ВОВА ОПЯТЬ ОПИСАЛСЯ!

— О боже, — оторвалась от стены и пошла по коридору.

Работа сама себя не сделает.