Горячий маршрут, или 23 остановки до счастья

Глава 5

Утро двадцать первого февраля я начала с того, что уронила поднос с чаем.

Не весь. Только три стакана из пяти. Но этого хватило, чтобы кипяток попал мне на форменную юбку, один стакан разбился об пол, а гражданка Серова, которая в этот момент проходила мимо с Вовой на руках, вскрикнула так, будто я ошпарила.

— Осторожно! — завизжала она. — Вы чуть ребенка не убили!

Я посмотрела на Вову. Вова смотрел на меня с нескрываемым интересом. Кипяток до него не долетел — физически не мог долететь, он был в двух метрах. Но Серова уже вошла в роль.

— Это халатность! Я буду жаловаться! У меня дети!

— Я заметила, — сказала ровным голосом. — Три штуки.

— Что вы себе позволяете?!

— Убираю чай с пола. Если не возражаете.

Серова унесла Вову, гневно оглядываясь, встала на колени с тряпкой и стала вытирать пролитый чай, думая о том, что жизнь — несправедливая штука. Потому что в моем служебном купе спал Марат Гуляев.

Конечно, он уже не спал, куда-то ушел. Но от него остались: примятая подушка, легкий запах мужского дезодоранта и три пустые бутылки из-под минералки на столике. Аккуратно составленные в ряд.

Аккуратно! Я смотрела на эти бутылки дольше, чем следовало. Девятнадцатилетний Марат был разгильдяем. Бросал вещи где попало, мог оставить велосипед посреди двора, забыть закрыть калитку. А этот — аккуратно сложил бутылки.

Люди меняются. Или военная дисциплина делает из них людей? Отмахнула эти мысли, встряхнула головой и пошла раздавать оставшийся чай. Настроение было хуже некуда.

Я не выспалась. Я уронила поднос. Бабушка с радикулитом снова потребовала поменять ей полку — теперь она аргументировала это тем, что «сверху дует». Айтишник из снова нарисовался с комплиментами. Серова поймала меня в коридоре и двадцать минут рассказывала про «особенности характера» Вовы, которые, по ее мнению, я должна учитывать в работе.

Особенности характера Вовы я наблюдала лично. Особенность заключалась в том, что Вова был исчадием ада в человеческом обличье. Мелким исчадьем.

К полудню я была готова кусаться. И именно в этот момент в вагоне появилась Лидка. Рыжая, довольная, с блестящими глазами и растрепанной прической, которую она пыталась пригладить на ходу. На губах — следы помады, нанесенной второпях.

— Привет! — она влетела в служебное купе с видом человека, у которого все прекрасно. — Ну как ты тут? Справляешься?

Я медленно опустила список пассажиров на стол.

— Справляюсь, — сказала. — Пять часов одна. Ночью — одна. Утром — одна. Чай разносила — одна. Бабок мирила — одна. Мать троих чертей терпела — одна.

— Ну Лад, ну не злись, — Лидка пристроилась задницей на столик, закинула ногу на ногу. — У нас с Валерой такой вечер был, ты не представляешь...

— Лидия.

— А?

— Ты. Работаешь. В седьмом. Вагоне, — я чеканила каждое слово.

Лидка поморщилась.

— Да ладно тебе. Здесь все тихо. Пассажиры спокойные.

— Спокойные? Я ночью почти не спала.

— Лад, ну ты же понимаешь, это любовь, — она прижала руки к груди с видом героини мелодрамы. — Это чувства. Ты же не бесчувственная?

Что-то во мне щелкнуло.

— Ты знаешь, что твой Валера женат? — спросила с напором. — У него двое детей. Жена в Новосибирске ждет.

— Ты откуда... — Лидка дернулась.

— Он мне сам рассказал в прошлую смену. По пьяни. Подробно.

Молчание. Лидка смотрела на меня. Потом на губах появилась кривоватая улыбка.

— Знаешь что, Лада? Ты злая. Серьезно. Может, тебе просто надо... — она сделала паузу, — расслабиться? По-человечески? Мужика найти, что ли. А то ходишь тут, на всех шипишь... напряженная…

— Лида, — предупредила я.

— Нет, серьезно. Ты посмотри на себя. Тебе двадцать семь лет, ты красивая баба, а живешь как монашка после развода. Тебе не злиться надо, тебе...

— Лида.

–...тебе просто надо нормально…

— Лидия!

— Да что такого, ты просто недотраханная! — выпалила она. — Вот и все! Я говорю это как подруга!

Тишина. Я смотрела на «подругу». Она смотрела на меня. За окном мелькали деревья.

— Иди работай, — сказала очень тихо. — Прямо сейчас.

— Лад, я не хотела обидеть, я просто...

— Быстро, работать. И запомни твой вагон № 7. Или я напишу рапорт начальнику поезда. Выбирай.

Лидка встала. На секунду задержалась в дверях.

— Я правда как подруга, — буркнула она.

— У подруг не бывает таких диагнозов. Иди.

Она ушла. Я закрыла дверь купе, прислонилась к ней спиной и уставилась в потолок. Недотраханная. Вот спасибо, Лидочка. Вот порадовала. Простояла так минуты три. Потом сползла на сиденье и закрыла лицо руками.

Может, она и права. Черт ее знает.

После развода прошло три года. Три, за который я заново выстраивала себя, училась не ждать от жизни подвоха, не вздрагивать от каждого мужского внимания. Три года, за который я научилась говорить себе: «С тобой все в порядке. Ты справляешься. Тебе никто не нужен».

И вот — Марат Гуляев. Собственной персоной. В моем купе.

Судьба — та еще шутница.

После обеда я шла по коридору с полным подносом стаканов и твердым намерением сохранять профессионализм до конца смены. Намерение рухнуло, когда я увидела, что дверь служебного купе приоткрыта, а внутри — голос Марата. Он разговаривал по телефону. Телефон, видимо, где-то зарядил, но где я не видела.

Остановилась.

–...да, мам, еду. Нормально еду... нет, не пью... мам, я серьезно... да, борщ ел... нет, не из банки, настоящий...

Пауза.

— Мам, ну при чем тут жениться...

Я почему-то улыбнулась. Потом поймала себя на этом и перестала. Поставила поднос. Открыла дверь.

Марат сидел на моей полке, вытянув длинные ноги, и держал телефон у уха. Увидев меня, он даже не напрягся. Просто кивнул, как будто я зашла к себе домой, а он тут хозяин.

— Мам, подожди секундочку, — сказал он в трубку.

— Это служебное купе, — сообщила я. — Не пассажирское.

— Я знаю, — он спокойно смотрел на меня. — Зарядка в коридоре не работала. Я попросил у вашей рыжей напарницы. Она разрешила.

— Лидия не имела права.

— Наверное. Но разрешила.

— Послушайте, — набрала в грудь воздуха. — Вам нужно пересесть в резервное купе. Прямо сейчас. Там освободилось место.

— Я знаю.

— Тогда в чем проблема?

Он помолчал. Посмотрел на меня как-то странно.

— Мам, я перезвоню, — сказал он в трубку и убрал телефон. — Проблем нет. Я перееду.

— Отлично.

— Но сначала скажи мне кое-что, — Марат медленно встал. Он был крупным мужчиной, и в маленьком купе это ощущалось особенно остро, плюс еще у меня габариты не как у Дюймовочки. Мы занимал все пространство своим присутствием.

— У меня нет времени на разговоры, — сделала шаг назад.

— Одну секунду, — он шагнул вперед.

— Что вам нужно? — я смотрела на него снизу вверх — он был выше сантиметров на пятнадцать — и злилась. На его рост, на его спокойствие, на то, что он стоит так близко и смотрит на меня.

— Ты злишься, — сказал он. Не вопрос — констатация.

— Проницательно.

— На меня?

— На весь мир. Вы просто попали под раздачу. Так бывает.

— Понятно, — он кивнул. И вдруг чуть улыбнулся — одним уголком рта. — А если я скажу, что ты красивее всего, когда злишься?

— Я скажу, что это банальщина. И что пить надо меньше.

— Согласен. Но правда. И я трезвый.

Открыла рот — ответить что-то острое, профессиональное, останавливающее. И не успела. Потому что он шагнул вперед, взял мое лицо в ладони, большие, теплые, немного шершавые и… поцеловал меня.

Не спросил. Не предупредил. Просто — взял и поцеловал.

Первая секунда я оцепенела. Мозг выдал панический сигнал: стоп, нельзя, он пассажир, ты на работе, ты его почти не знаешь, стоп-стоп-стоп.

На второй секунде мозг отключился.

Потому что он целовал не так, как целовал Геннадий — бывший муж, который умел изображать страсть, но никогда ее не чувствовал. Марат целовал иначе. Жадно. Как будто давно хотел и наконец позволил себе. Губы горячие, напористые, требовательные и в то же время точные, умелые, знающие что делают.

Я почувствовала, как по спине прошла волна — снизу вверх, горячая, острая. Его руки держали мое лицо аккуратно, но крепко, большие пальцы у скул. Я не могла отвернуться, даже если бы хотела.

Не хотела. Вот в чем была проблема — я не хотела.

Он чуть изменил угол, углубил поцелуй, и у меня непроизвольно вырвался звук — тихий, сдавленный. Стон? Это был стон. Боже мой. Грудь сразу стала тяжелой, мгновенно, как будто кто-то переключил рубильник. Внизу живота разлился теплый, тянущий жар. Я стояла, вцепившись руками в борта его куртки, когда успела схватиться, не заметила и не отталкивала.

Он почувствовал мой стон. Я это поняла по тому, как его пальцы чуть сильнее сжали мое лицо, как дыхание изменилось, стало короче. И я почувствовала его! Всего! Близко, вплотную: его тепло, его напряжение, его желание, которое было таким же острым, как мое. Короче… у него был стояк!

Это меня и отрезвило, отступила резко. Он не удерживал. Мы смотрели друг на друга, часто дышали. У него потемнели глаза, карие, янтарные по краям и смотрел он на меня так, что хотелось снова шагнуть вперед, а не назад.

Но я лишь вытянула вперед руку.

— Ваши вещи, — мой голос немного сел, но я держался. — В резервное купе. Пожалуйста.

Пауза.

— Хорошо, — сказал тихо. Без ухмылки, без торжества. Просто — хорошо.

Взял куртку. Упаковку с оставшейся минералкой, сумку, телефон положил в карман. Проходя мимо меня, остановился на секунду — совсем рядом.

— Ты знаешь, — сказал он вполголоса, — что в тебе есть что-то до боли знакомое? Никак не могу понять — что.

И вышел. Я закрыла дверь. Прислонилась спиной, закрыла глаза. Сердце колотилось так, что было слышно.

Недотраханная, — всплыл в голове Лидкин голос.

— Да, пошла ты, — прошептала в пустоту.

За дверью визжал Вова со своими братьями. Поезд качнулся, за окном мелькнул указатель с названием станции. 21 февраля. До Москвы — шесть дней.

До 23 — двое суток. И где-то в соседнем купе Марат Гуляев, который меня так и не узнал. Но поцеловал так, что у меня до сих пор дрожат колени.

Да, думаю, маршрут будет горячим. Но как бы мне снова не разбить сердце. Хотя, там уже и разбивать нечего.