Господин следователь. Книга 12

Глава 9 Шла девица за водой

Уже не от одного человека слышал, что вчера в земской больнице был «наплыв» посетителей. Кто-то сам дошел, кого-то принесли. Ну да, вначале потеплело, а потом резко похолодало и, как следствие, напал гололед. И это не только в городе, но и в уезде. Не говорите, что валенки скользят меньше, нежели прочая обувь. Скользят, да еще как! Тем более, что валенки далеко не у всех.

Провожал Леночку в гимназию, пришлось идти осторожно, чтобы и самому не брякнуться, и барышню не уронить. А еще сделать вид, что не слышим, как горожане матерят Городскую управу. Чего это сразу не отправили дворников посыпать дорожки песком?

Сказал бы, что «день жестянщика», но автомобилей у нас пока нет, а лошади, они более устойчивы к скользким дорогам, особенно, если их не гнать. А гнать — так все бывает. И лошадь навернуться может, и сани опрокинуться.

Но люди, как и в моей реальности, так и в этой — поскальзываются, ушибают спину и копчик, а еще ломают руки и ноги. Кому-то просто накладывают гипсовые повязки (спасибо доктору Пирогову!), отпускают домой, а кого-то приходится и на койку класть.

Но на природу жалобу не подашь, к суду не привлечешь.

Полиция всегда в курсе, что происходит в больницах, потому, что это, иной раз, отражает состояние преступности в уезде. Точнее — результат чьей-то преступной деятельности.

Знаю, что в моей реальности, и «скорая помощь», и травматология, куда обращаются российские граждане, по неосторожности ли, или по чьей-то злой воле телесные повреждения, передают в дежурную часть полиции данные обо всех поступивших. И о тех, кто руки-ноги сломал, и о тех, кто получил черепно-мозговую травму, ножевое ранение и прочее.

Потом это все сортируется, важное остается, что-то отсеивается. Ежели травма нетяжелая, человек отправлен домой, а к нему отправляют участкового инспектора, который возьмет объяснение по факту случившегося. Не имеет гражданин претензий к своему собутыльнику, который его по башке бутылкой огрел — так и ладно, полиции меньше работы. Вот, только, бумажку подпиши, что претензий нет. И мы от тебя отстанем, и тебе жить легче.

А вот, ежели, гражданин получил тяжкие телесные повреждения, тут уже подключается уголовный розыск, изучает картинку случившегося, принимается решение — напишут «отказной», если имеются основания, нили передадут материал следователю для возбуждения уголовного дела. По «глухарю» бы предпочтительнее «отказной», но в моей будущей реальности прокуратура отделена от следствия, поэтому бдит, чтобы законность соблюдали.

Так что, полиция получает информацию к размышлению сразу, по «горячему».

В Российской империи такой обязаловки нет. Ежели, допустим, попал человек в больницу с ножевым ранением или проломленным черепом, никто из врачей в участок не побежит. Отлежится сердешный, встанет на ноги, тогда можно и с жалобой прийти. Желательно, чтобы сразу же сообщил — кто тебя по голове бил или резал.

Вот, если помрет, другое дело. Исправник (а в крупном городе пристав), озадачит городовых, те примутся разыскивать злодея. При желании можно и Сыскную полицию подключить.

Но, повторюсь, официальной обязаловки никакой нет.

Тем не менее, исправник Череповецкого уезда Абрютин ввел за правило, чтобы городовой, отвечавший за часть города, где стоит земская больница, поутру туда заходил, справлялся — нет ли чего такого, криминального или подозрительного? Имеется — обязательно все фиксируем. Опять-таки — нет претензий у потерпевшего к обидчику, так и ладно, никто его силой в полицию не потащит. Но! Если что-то имеется такое, преступающую грань закона, то городовой сообщит приставу, а уже тот доложит по команде, рапорт на имя исправника составит.

Кто-то скажет — зачем макулатуру разводить, но, по моему разумению, Василий Яковлевич абсолютно прав. Полиция должна держать руку на пульсе событий, копить, так сказать, информацию. Вдруг понадобится? Предположим — понять, отчего мещанин К., не пожелавший писать жалобу на приказчика С., ткнувшего его шилом в деликатное место, выйдя из больницы, насмерть прибил оного приказчика. Народ, разумеется, и так все расскажет, но, если у городового имеется четкая картина, тогда всем гораздо легче.

Я сегодня зашел к Абрютину, чтобы выяснить — что у нас там с запросами по брачному аферисту, и нет ли ответа из Надпорожья по раскольнику? Сам знаю, что еще рано, но должен же у меня иметься значимый повод, чтобы отправиться в полицейское управление? Просто так срываться со службы, и отправиться пить чай в рабочее время, неудобно.

В последние пару месяцев пристав Ухтомский почти не бывал на службе. Не то, чтобы в лежку лежал, но ему даже по избе ходить было тяжело. Какая служба? Абрютин делал вид, что так оно и должно быть, жалованье старому солдату шло без вычетов, но все дело шло к тому, что Антон Евлампиевич уйдет на заслуженный отдых не через год и не через два, а раньше. Пока, конечно, исправник рассчитывал, что пристав все-таки оклемается, но все обязанности Ухтомского легли на плечи Спиридона Савушкина.

Как я и предполагал, по моим вопросам новостей не было, зато поприсутствовал при докладе Савушкина. А Спиридон как раз сообщал самые свежие новости из земской больницы.

— Мастерового Горбова вчера вечером принесли — башка… виноват, голова пробита, всю ночь без сознания был. Я утром сходил, спрашивал — что и как, не говорит.

— Так может сам и упал? — нетерпеливо спросил Абрютин.

— Может и сам, только он как-то странно упал, лбом, — пожал плечами Савушкин. — Но я на его физиономию глянул — вся, окромя лба, чистая. Если бы мордой, то есть лицом падал, наверняка бы не лоб пробил, а физиономию рассадил. Ну, хотя бы поцарапал.

— А если напился, да на какой-нибудь столб наткнулся? — предположил я.

— Хожалая сестрица сказала, что трезвый он поступил, а принесли его двое парней — друзья его. И тоже, трезвые. Если напился, ударился, так чего скрывать?

— Надавить надо было на Горбова, — хмыкнул Абрютин. — Вы ж, господин коллежский регистратор, не кто-то там, а целый помощник пристава.

— Я бы и надавил, только этот пришел, лекаренок и сразу же орать начал — дескать, больным покой нужен, а вы тут шумите, — усмехнулся Савушкин. — А я решил авторитет его не ронять, ушел.

— Авторитет у него… — фыркнул Абрютин.

Лекаренком со чьей-то легкой руки мы стали называть того самого доктора Елисеева, за которого заступился Федышинский. Если бы не просьба Михаила Терентьевича, Василий точно бы сочинил рапорт в губернское правление, а то и своей властью выгнал бы нерадивого эскулапа со службы[11].

Савушкин, конечно, поскромничал, позволив на себя накричать, но его понять можно. Как бы то ни было, но к докторам, пусть даже и убогим, вроде этого, у нас имеется уважение.

— Что скажете, господин следователь по особо важным делам? — посмотрел на меня Абрютин.

— А что тут сказать, господин исправник? — отозвался я в тон исправника, — Видимо, придется еще раз сходить. Не люблю, когда загадки загадывают. Нет бы напрямую сказал — брякнулся на ровном месте, вот и все. Но если у Горбова лоб пробит, он и помереть может. А помрет — так мне уголовное дело открывать придется, а покойника допрашивать, это вы сами знаете, не всегда удается.

— Значит, в больницу сходить? — уныло поинтересовался Савушкин.

— Нет, Спиридон Спиридонович, у тебя своих дел по горло, сам пойду, — решил я к облегчению помощника пристава.

Посылать Савушкина, получу информацию из вторых рук. А дело-то мне вести!

— А вам, господин коллежский регистратор, надлежит к графам Игнатьевым сходить, — повернулся исправник в сторону Савушкина. — Слышал, что госпожа графиня какую-то кражу обнаружила, зайти нужно, проверить. Если кража имелась, жалобу нужно взять.

— Слушаюсь, — без особого энтузиазма отозвался помощник пристава.

У Спиридона и на самом дел работы невпроворот. В отсутствие Ухтомского надо и за городовыми присматривать, и самому с обывателями беседовать. Но сходит он к Игнатьевым, разберется. Авось, жалобы никакой не будет. А я в больницу.

Черепно-мозговые травмы вообще штука непредсказуемая. Федышинский как-то говорил, что был в его практике случай, когда мужик, которого рубанули топором по голове (вдавленное повреждение теменной кости с обильным кровоизлиянием), отправился в кабак, просидел там около часа, а потом пошел к доктору, у которого прямо во время приема и умер.

Теоретически, если Горбов умрет, то никакого дела можно не открывать — списать все на непогоду, на гололед, тем более, что раненый никого не винил. Только, если имеется злоумышленник, который и на самом деле пробил череп Горбову, то это все равно рано или поздно вылезет наружу. И в маленьком городе Череповце это станет известно. А мне почему-то не все равно — что обо мне станут думать. Доброе имя заработать сложно, а вот потерять его можно быстро.

Потерпевшего в больницу доставили друзья. Значит, логично, что это они и совершили. Всегда первыми подозреваемыми становятся друзья и родственники потерпевшего, потому что так, обычно и бывает.

— Спиридон Спиридонович, давайте, мы так поступим, — предложил я. — Я в больницу, допрашивать потерпевшего, а вы своих подчиненных озадачьте — кто из них что-то видел, что-то слышал. Не может такого быть, чтобы у городовых видоков или свидетелей не нашлось. — Посмотрев на исправника, спросил:

— Василий Яковлевич, у вас возражения есть?

— Никаких возражений, — усмехнулся Абрютин. — К чему возражать, если кто-то готов выполнить работу твоих подчиненных?

В больницу я пришел примерно через час. Нужно же было вначале чаю попить с Василием, лясы поточить.

Ох уж эти земские больницы! Длинный барак, внутри которого обустроены палаты, забитые людьми. Запах карболки, крепкого табака, пота. За тонкой перегородкой слышатся разговоры. Кажется, кто-то и стонет? Еще хорошо, что тепло и печки не дымят.

В коридоре, на скамейке, дремала немолодая женщина в относительно белом халате. Скорее всего, это и есть земская медсестра. Или, как ее Савушкин назвал — хожалая сестра? Раньше я такого и термина-то не слышал, даром, что историк[12].

— Здравствуйте, матушка, — поздоровался я с медсестрой.

Медсестра — это чисто условно, но мне так привычнее. Главное — вслух это не проговаривать. И матушкой ее назвал, потому что читал как-то, как обращаются к пожилым сестрам милосердия, уравнивая их с женами священников.

— Ой, здравствуйте, здравствуйте, — слегка испугалась женщина, завидев человека в чиновничьей форме. Подавив зевоту, торопливо пояснила: — Спала мало, вот, сомлела. У нас нынче хавос в больнице. Наших человек семь, из уезда еще человек пятнадцать привезли. Да еще сколько по домам распустили, не считала. Вчера доктора наши весь день ноги да руки гипсовали. Пришлось еще и Михаила Терентьевича просить, чтобы помогал. А ночью — кому утку подать, кого в уборную отвести, кому пить дать.

Сестра даже попыталась встать, но я усадил ее обратно, а еще и сам присел рядышком.

— Простите, матушка, что побеспокоил, — осторожно заговорил я. — Знал бы, что вы так устали, не пришел бы. Но у меня служба своя, вы уж простите.

Служба, это такая штука, что за нее все прощается.

— А вы ведь следователем будете?

— Следователем, — не стал я спорить. А зачем спорить, если оно так и есть?

— Чернавский, значит, а звать Иваном Александровичем, — хмыкнула женщина.

Ага, и тут меня тоже знают. Но следователь я один, не перепутаешь.

— А вас как звать-величать? — спросил я.

— А так и зовите — матушка. Меня все так зовут, кроме…

— Кроме одного маленького засранца, — сделал я вывод.

Сестра вытянула голову, осмотрелась, потом сказала:

— Засранец, нет ли, не моего ума дело.

— А я ведь фамилию не называл, — усмехнулся я, сделав вывод, что засранцем Елисеева считаю не только я, но даже медсестры.

— Так и не надо, — отмахнулась матушка. — Я поняла, о ком речь, но он врач, а я только сестра. Бог даст, станет и он приличным человеком.

Как знать, как знать. Ежели, явится ко мне господин Елисеев, начнет орать — я за себя не ручаюсь.

— А этот-то, которого засранцем нельзя называть, он как вас зовет? — полюбопытствовал я.

— А он никак не зовет. Просто — эй ты. Или — эй, старая.

Нет, точно, засранец.

— Вы чего пришли-то, господин следователь? — поинтересовалась женщина. — Вроде, у нас никого не убили, не зарезали.

— Мне надобно с Горбовым поговорить. Он в какой палате лежит, не покажете?

— С Горбовым? — наморщила лоб сестра. — Я по фамилиям-то не знаю, звать-то как?

Ешкин свет! А я ведь имя-то не спросил.

— Горбов, который с лбом проломленным лежит, а не с рукой или ногой, — начал объяснять я, но женщина меня перебила: — Так Лешка это, мастеровой. Только, ничего у него не пробито, а только разбито. И сотрясение мозга, так и то, небольшое. Виктор Петрович его сразу осмотрел, перевязку сделал. Отлежится, так денька через три домой и пойдет. В былое-то время две недели бы подержали, но местов у нас нет.

Ну Спиридон! Ввел ты меня в заблуждение. А я, как дурак, приперся, а мог бы сейчас какой-нибудь рассказик сочинить. А то и целую повесть, если повспоминаю.

— Помирать, значит, не собирается, — хмыкнул я. — А чего же он, хрюндель, полицейскому ничего не рассказал? А мы тут целое расследование затеяли.

Женщина, несмотря на усталость, расхохоталась, но быстро прекратила смех. Сказала:

— Так стыдно ему, вот и помалкивает.

— Натворил что-то, сам напросился, а ему в лоб засветили? — предположил я.

— Девка его приголубили. Маринка Павлова коромыслом по лбу дала, вот и стыдно, — пояснила сестра.

Забавно. От девки огреб. Но коромысло в руках женщины — страшное оружие. Хуже только пест, которым толкут зерно.

— Хотя бы за дело дала?

— Так вроде за дело, — пожала плечами матушка. — Лешка с приятелями Маринку подкараулил, когда она воду с реки несла, да снежком в нее залепил, нос разбил. Понятно, девка от боли да неожиданности на жопу брякнулась, вода разлилась. А тут еще кровь течет. Так Маринка от злости коромыслом и навернула. Потом, когда увидела, что лоб расшибла, да и сам Леха сознание потерял, испугалась, да убежала. А дружки Леху под руки, да к нам привели.

Хм… Вспомнилась вдруг картина Николая Фешина. Название подзабыл, но там изображена девушка, которая держится за разбитый нос, а рядом валяются ведра и коромысло. А напротив — великовозрастный урод, который ржет над своей шуткой. А, вроде и название «Неудачная шутка». Смотрел на картину и думал — девчонке бы взять коромысло, да этого козла по башке вдарить. Посмотрели бы, будет ему смешно или нет?

Еще Анька вспомнилась, которая в нос реалисту дала. Нет, есть ведь у нас женщины!

— Господин следователь, а я ведь глупости вам наговорила, — спохватилась сестра. — Ночь не спала, вот все и прорвало… Вы что же, девку-то теперь арестуете? Маринка-то с утра сюда прибегала, спрашивала — как он там?

— Да ну, матушка, за кого вы меня принимаете… — хмыкнул я, вставая с лавки. — Только этого не хватало, чтобы девчонок арестовывать. Наоборот, я ее похвалю. Я даже дело открывать не стану. Горбов жив-здоров, а то, что по лбу получил — сам дурак. Пусть радуется, что дешево отделался. Мог бы от такого удара и помереть, или здоровья лишиться. А девка молодец, все правильно сделала — дурака научила уму-разуму.

Возвращаясь из больницы невольно смеялся. Пожалуй, не стану я Спиридона ругать за дезинформацию. Пусть я и зря сходил, время потратил, зато повеселился. Конечно, не стоит веселиться на чужом несчастье — Горбов, все-таки, пострадал, но ведь могло быть гораздо хуже.

Опять мысленно похвалил незнакомую мне Маринку. Только, не пришлось бы ей теперь Леху в мужья брать… Но это уж пусть сама решает.