Господин следователь. Книга 12

Глава 1 Любви все возрасты покорны

Сверток, присланный отцом, был не слишком тяжелым. Наверняка батюшка прислал подарок на Рождество. Может, фарфоровую статуэтку? Давненько я свою коллекцию не пополнял. Нет, мечтать вредно. Вряд ли за две недели моего отсутствия, в столичных магазинах появились коллекционные козочки, а делать заказ на Императорский завод отец точно не станет. А если и сделал, то все равно не успели бы выполнить.

Впрочем, сейчас приду домой, посмотрю. Еще можно чаю попить на сон грядущий. Или не стоит? Сколько времени? Лениво лезть в карман за часами, но по ощущениям уже полночь. Если что — завтра на службу могу и опоздать. Все-таки, в ночь работал. Типа — задержанного принимал. Но я задержанного в глаза не видел, даже в его камеру не заходил. Наверняка, устал человек с дороги, пусть обустраивается. Завтра-послезавтра познакомлюсь идопрошу.

Свернул на свою улицу, увидел около калитки фигуру. Лунный свет не способствует остроте зрения, но, как услышал характерный кашель, опознал. Наш внештатный патологоанатом, отставной статский советник Федышинский. И какого лешего?

— Михаил Терентьевич, что-то случилось? — забеспокоился я.

Но что такого могло случиться, чтобы старый лекарь пришел ко мне, а не в полицейский участок?

— Иван Александрович, приношу вам стократные извинения, — ответствовал Федышинский. — Простите старика, что я к вам на ночь глядя явился. Очень нужно посоветоваться. И не глядите на меня зверообразно — все равно в потемках не видно. Все праздники вас пытался поймать, но без толку. Дома застать не мог, на службе тоже. То вы в церкви, а то с невестой гуляете, а то на катке, словно не судебный следователь по особо важным делам, а гимназист какой. Несолидно, при вашем-то положении — кавалер двух орденов, да еще и коллежский асессор.

Доктор с явным неодобрением посмотрел на мои коньки, висевшие на плече. Ишь, несолидно, видите ли. Уж чья бы корова мычала… Впрочем, сожительство с женщиной, годившейся ему в дочери, не моя забота.

— Я, Михаил Терентьевич, о своей фигуре забочусь, — ответствовал я. — Кстати, и вам бы не помешало на каток сходить. У вас на пузе фунтов десять лишних наберется.

— Какие десять? — завопил Михаил Терентьевич так, что из сарайки подала голос Манька. — Во мне ни фунтика лишнего нет!

— А если лишнего нет, так и чего орать? — хмыкнул я, пытаясь придать своему голосу интонацию кролика из «Винни-Пуха». — Барышню мою напугали своими воплями.

— Разве Аня вернулась? Медиком передумала становиться? — не враз понял эскулап, но голос понизил. Когда до него дошло, о какой барышне идет речь, вздохнул: — Все-то у вас, господин следователь, не как у людей.

— Беру пример со старшего поколения, — отозвался я, открывая перед гостем калитку, а заодно сообщая рогатой постоялице: — Манька, свои!

Ключ у меня нынче в кармане, лезть под крыльцо не надо, сени миновал быстро, и в избе Кузьме ни разу на хвост не наступил. Зажег свечу (керосина в лавке как не было, так и нет), радушно кивнул незваному гостю.

— Раздевайтесь, Михаил Терентьевич. Чай или кофе?

— Так кто же ночью чай с кофием пьет? — хмыкнул Федышинский, вытаскивая из кармана пальто бутылку и устанавливая ее на стол.

Кстати, он же раньше в старой шинели ходил? Пальто — не слишком новое, но приличное. Слышал я, что верхнюю одежду можно перелицевать — взять, да вывернуть ткань изнаночной стороной наружу. И станет пальтишко как новое.

— А вам подруга холку не намылит? — полюбопытствовал я. Доктора-то не жалко, если сожительница его отметелит, но ежели Софья Прыгунова придет с разборками ко мне — ну его нафиг.

— Моя подруга мою меру знает, поэтому мылить мне ничего не станет, — загадочно изрек провинциальный Парацельс и скомандовал: — А вы бы, господин асессор не стояли столбом, а лучше рюмки какие-нибудь найдите. И хлебушка, если есть. А нет — придется по старинке, рукавом.

Эх, грехи наши тяжкие! Будь кто другой — посидел бы пару минут из вежливости, а потом предложил прийти завтра. По ночам спать нужно, а не болтать[1]. Но Михаил Терентьевич — не або кто, а человек, воевавший в Крыму.

Так что, придется тащить стаканы (рюмок-то у меня нет), отыскивать хоть какую-нибудь закуску. Что там у Татьяны в шкафчике? Только хлеб, да соленые огурцы — всего пара штук, потому что сами не солили, а брать на рынке кадушку нет смысла, вареная картошка — целый чугунок. А, можно луковку взять! Еще придется выходить в сени, там у нас сало. Имеется кадка с квашеной капустой, но она замерзла, а ковырять лень. Теоретически, можно порезать картошку и огурчики, добавить лук, залить постным маслом — будет салатик. В студенческие времена такая закусь бы на ура пошла! Но резать ничего не стану, и так сойдет.

— Можно бы просто и хлебушком обойтись, — заметил Федышинский, принимаясь разливать сразу по половине стакана.

Доктор выпил половину стакана, захрустел огурчиком, а потом принялся наворачивать сало. Я на такое геройство не способен, поэтому сделал глоток, ухватил луковицу.

Елки-палки, от меня же завтра будет луком разить! Но уже поздно.

Вообще, лук с чесноком люблю, но из-за того, что приходится постоянно работать с людьми — и в той реальности, и в этой, злоупотреблять остерегаюсь.

— Михаил Терентьевич, вы со мной посоветоваться хотели, — напомнил я. — Наверное, из-за своего горе-коллеги? Как там его — Елисеев?

— Это вы про лекаришку из земской больницы? — хмыкнул Федышинский. — А что с него взять? Все мы с чего-то начинали. Лучше уж попросите вашего друга — господина исправника, чтобы тот недоучку не трогал.

— А что, Абрютин его решил тронуть? — заинтересовался я. Я сам Василия видел за время праздников пару раз, но поговорить толком не успел. Еще он меня в гости зазывал, но я тоже так и не дошел. Надеюсь, Верочка не обиделась?

— Наш господин исправник потребовал, чтобы Елисеев ему свой диплом предъявил, теперь грозится, что отправит в губернское врачебное отделение требование, чтобы оно запретило Елисееву заниматься врачеванием.

— А я с ним согласен, — хмыкнул я. — Как вспомню, как он себя около тела Зинаиды Дмитриевны вел — сам бы у него диплом отобрал, а его куда-нибудь подальше отправил. Только не людей лечить, а кур доить.

— Кур доить — дело хорошее, — с одобрением кивнул Михаил Терентьевич. — Вот только, в земской больнице у нас всего три врача, а надобно шесть. В Череповец ведь со всего уезда больных везут. А Елисеев, худо-бедно медицинский факультет закончил. Хирургом ему не стать, коли трупов боится, но терапевт, со временем, из него выйдет. Конечно, если исправник бумагу на него напишет, его из Череповца уберут, но куда он пойдет? Ежели, в фельдшерский пункт, или в больницу в селе, так там только хуже будет. У нас-то ему хотя бы посоветоваться есть с кем — уездный врач Полозков у нас очень толковый, да и заведующий земской больницы Опарышев очень неплох. Так что, поговорите с Абрютиным. Пусть пожалеет парня.

— Подождите-ка, Михаил Терентьевич, — вытаращился я на эскулапа. — Вы же сами говорили, что Елисеева из врачей надо поганой метлой гнать?

— Мало ли что в запале можно сказать, — хмыкнул Федышинский. — Я сам, когда в первый раз ногу отрезал — кость раздробило, спасать уже нечего было, чуть в обморок не упал. Спасибо старшему лекарю, который мне оплеуху отвесил, а иначе бы брякнулся. Поэтому, полагаю, следует дать парню шанс, а не бить по башке.

Я только пожал плечами. Не уверен, стоит ли говорить с Абрютиным. Возможно, старый военный лекарь и прав. Елисеев, как медик, еще неопытен, надо учиться и учиться. Подумать нужно, потому как ужасно не хочется, чтобы начинающие врачи учились на мне.

— Так вы из-за Елисеева и пришли? — спросил я. — Скажу, что поговорить я поговорю, но обещать не могу. Елисеев, помимо того, что неумеха, еще и изрядный наглец.

— Да бог с ним, с лекаришкой-то этим, — отмахнулся Федышинский. Задумчиво посмотрев на бутылку, взял ее в руку, а потом решительно поставил на стол. — Пожалуй, что мне на сегодня и хватит…

— Михаил Терентьевич, а не заболел ли ты часом? — слегка обалдел я, от растерянности переходя на ты. Ладно, если доктор не пьет, но коли не допивает?

— Хуже, — изрек доктор. Посмотрев мне в глаза, сказал: — Я, Иван Александрович, влюбился.

— Фух, слава тебе господи, — выдохнул я с облегчением. — А я уж невесть что подумал. А коли влюбился, так чего в этом плохого?

— Плохого бы ничего не было, ежели, было бы мне столько лет, как и тебе, — сообщил Федышинский. — Ну, или хотя бы лет сорок… Только не говори, что любви все возрасты покорны. Это я и так знаю.

— Пойду-ка самоварчик поставлю, — решил я, поднимаясь из-за стола. — Ежели советоваться да о любви говорить, так это дело лучше под чай.

Под водочку тоже можно, но мы с господином доктором больше не пьем.

Татьяна молодец — оставила мне «эгоист» с водой, даже угли засыпала. Как чувствовала, что хозяин чайку захочет. А закипит мой самоварчик быстро, и кипятка на две чашки хватит.

Вернувшись, спросил:

— Так советоваться-то о чем? В любви, Михаил Терентьевич, советчиков не бывает.

— А не удивлен, что к тебе пришел? — поинтересовался Михаил Терентьевич, тоже переходя на ты. Но раз такой разговор пошел — то «выкать» нелепо.

— Так чему удивляться? — хмыкнул я. — Пришел и пришел.

Про себя подумал — если пришел ко мне, к сопляку, значит, больше поговорить ему не с кем. Или, на самом-то деле, доктору не совет нужен, а что-то еще, конкретное. Пожалуй, это вернее. Скажем, я бы поперся к кому-то, чтобы сообщить — дескать, влюбился? Да кому какое дело до моих чувств?

— Михаил Терентьевич, тебе с деньгами помочь? — поинтересовался я. — На свадьбу надо?

Сам прикинул — смогу ли выделить что-то доктору на свадьбу? Наверное, рублей пятьдесят, а то и сто, найду. А больше — мне уже жалко. Нет, нашел бы и больше, но как он отдавать станет? У Федышинского, насколько помню, на богадельню траты большие.

Чуть не забыл — мне ведь Литтенбрант еще пятьдесят рублей должен. И он, похоже, тоже забыл. Ладно, буду считать, что это подарок Сашке, моему крестнику.

— А как догадался, что я жениться хочу? — заинтересовался доктор.

— А что тут догадываться? — вскинул я брови. — И следователем не надо быть, чтобы знать — живешь ты с Софьей Прыгуновой, прости, отчество запамятовал. Выглядишь вполне счастливым. Весь обстиранный, обихоженный. А так как человек ты серьезный и обстоятельный — вывод один, что намерения у тебя самые серьезные. Вон, даже пить бросил. Следующий шаг — свадьба. Потому и спрашиваю — не денег ли нужно?

— Нет, на свадьбу мне денег не надо, свои имеются, а вот моим шафером я тебя попрошу стать, — хмыкнул Федышинский. — Конечно, не возбраняется и без шафера, но Софья желает, чтобы все, как положено. Чтобы и платье свадебное, и свидетели венцы над головами держали.

— Неожиданно, — признался я.

Прислушался, услышал, что «эгоист» мой давно свистит, требует, чтобы его выключили. Как бы не выкипел!

Сорвавшись с места, побежал на кухню и принялся заваривать чай. Не стал «перебарщивать» с заваркой, да и кипятка мало. Вернувшись, повинился:

— Прости, Михаил Терентьевич, отвлекся. Ты мне про шаферство стал говорить… Дескать, хотел меня в свидетели позвать? А постарше-то никого нет?

— Так кого мне еще просить? — развел руками доктор. — Друзей у меня здесь нет, не обзавелся, а приятели да знакомые, из тех, кто нужен — те не пойдут. Кого-то из земских врачей позвать? Можно, но… — скривился Федышинский. — Мне нужен человек уважаемый, такой, чтобы… Ну, солидный такой.

— Еще желательно, чтобы при орденах и в мундире, — развеселился я.

Доктор забыл добавить — нужно, чтобы к мундиру с орденами шафер еще был «безбашенный». Ну, кто отважится стать свидетелем на свадьбе немолодого статского советника в отставке и портнихи, имеющей неважную репутацию? Абрютин? Нет, исправник не пойдет, и я его понимаю. Ко мне Василий пойдет, но здесь совсем другой коленкор. Неприлично-с. А коллежскому асессору и кавалеру Чернавскому простительно.

— Так что скажете, Иван Александрович? — с беспокойством посмотрел мне в глаза доктор. — Согласны?

— Предложение, разумеется, неожиданное, но стать шафером на вашей свадьбе почту за честь, — признался я.

Будь на месте доктора кто-то другой, отказался бы, не задумываясь. Но Михаила Терентьевича уважаю.

— Вот и ладно, — кивнул доктор. — А я боялся, что ты смеяться станешь — мол, старик на молоденькой женится. Прям, как на картине.

— Это вы про «Неравный брак» Пукирева? — спросил я. — Так там дедуля, которому за семьдесят, на барышне молоденькой женится. А ты у нас еще и не старый. Пятьдесят с небольшим — разве возраст? И Софье (я малость замялся, а потом, неожиданно для себя, вспомнил отчество) Ильиничне не шестнадцать, как на картине, а лет двадцать.

Раз отчество вспомнил, то вспомнился и возраст Соньки — двадцать три года. Во внучки невеста жениху не годится, как на картине Пукирева, но в дочери — вполне сойдет. Разница в тридцать лет — вполне серьезно.

Федышинский посмотрел на меня с сомнением — дескать, я ему заливаю или говорю правду? Но спорить не стал. Наверное, он и сам так считает, а иначе не решился бы жениться на молодой женщине.

— Там ведь еще кое-что, на картине, — продолжил я. — Зрителю видно, что барышня выходит замуж не по любви, а из-за чего-то другого — отцовские долги покрыть, или семью из нищеты вывести. А Софья Ильинична, сколь знаю, не бедствует. Деньги сама на себя зарабатывает, половина дома есть.

— Тут ведь еще какая заковыка, — сказал Федышинский. — Предложил я Софье отсюда уехать… Ну, сам понимаешь, почему.

Понимать понимаю, но вслух говорить не стану. Тем более, что я и сам нечто подобное предполагал. Опасался, что уедет наш эскулап из города, и останется Череповец без патологоанатома.

— Если уезжать соберешься, малость повремени, — попросил я. — Михаил Терентьевич, не припомню — говорил тебе или нет? Батюшка мой собирается в столице училище для полицейских открыть. У меня задумка — пригласить вас вести судебную медицину, а еще, чтобы поучил полицейских оказывать первую помощь.

— Да какой из меня преподаватель? — удивился доктор. — Я практик, не теоретик.

— Михаил Терентьевич, не скромничай, — отмахнулся я. — Вон, как ты Аньку мою учил — так и полицейских учить станешь. Тут как раз медик с большой практикой нужен, а не теоретик. Чтобы полицейский, после твоих занятий, мог и вывих вправить, и рану перевязать, и роды принять. А еще про Крымскую войну будешь рассказывать. Военный лекарь — идеальная фигура для преподавателя.

Будущих заместителей исправника по оперативной работе следует не только учить, но и воспитывать.

— Жить в Питере дорого, — с сомнением покачал головой Федышинский. — А мне и семью содержать, и про богадельню не позабыть. А Соня не желает мать оставлять. Старая она.

Старая? Сонькиной матери, вроде, меньше лет, нежели самому доктору.

— Преподавателю казенная квартира положена, дрова, — принялся искушать я доктора. — Опять-таки, кто вам помешает еще и практикующим врачом быть? И матушку ваша супруга с собой может взять.

— Подумать надо как следует, а уж потом решать, — рассудительно сказал доктор.

Но не отказался, уже хорошо.

— Спешить вам некуда, думайте на здоровье.

— Подумаем, — пообещал Федышинский. Слегка замявшись, признался: — В положении Софья. Вот, поженимся, дождемся родов — а там, как бог даст.

Софья в положении? Что ж, и так бывает. Тогда вообще все становится на свои места. Старый доктор решил жениться на сожительнице, от которой он ждет ребенка. Даже если не успеет наследника (или наследницу) на ноги поставить, то законной вдове с ребенком станут пенсию выплачивать и с казенной квартиры не сгонят.

— А про чай-то я и забыл, — спохватился я, но Михаил Терентьевич отказался:

— Поздно уже, да и Софья, небось, заждалась. Приду, порадую новостью. Если угодно — она ваш мундир может починить, забесплатно.

— Да у меня, вроде, мундиры в порядке, — ответствовал я.

— Я знаю, но Софья велела передать, потому и передаю.

Доктор поднялся, с кряхтением принялся напяливать на себя пальто.

— Главное, чтобы не убили кого, когда свадьба будет, — задумчиво изрек эскулап.

Типун тебе на язык, Парацельс хренов.