Господин следователь. Книга 12

Глава 8 Девочка со спичками

В зале Череповецкого Окружного суда присутствовали только те, кому полагалось там находиться по долгу службы. Неравнодушных — то есть, любопытствующих обывателей нет. И не надо. Зрители вечно шумят, выкрикивают ненужные реплики и отвлекают внимание. Но кого заинтересует неудавшийся поджог, совершенный ребенком?

Судьи занимают свои места за столом. Слева направо: Ягелло, Остолопов (он председательствующий) и Афанасьев. Сбоку притулился секретарь — коллежский регистратор Арсентьев. А на скамье подсудимых перепуганная девчонка лет двенадцати, одетая в полушубок и закутанная в темный платок. Посмотрел на детское личико — сразу резануло по сердцу. Ребенок же совсем! Какая там скамья подсудимых? Небось, ее и так уже наказали — и хозяйка выпорола, и родители.

Усевшись на место прокурора, глянул на скамейки, где восседали присяжные заседатели, намереваясь подсчитать их количество. Должно быть двенадцать штук (человек, конечно же), как полагается по Судебному Уставу в бозе почившего императора Александра Второго. А я, осуществляющий прокурорский надзор, обязан бдить за соблюдением всех прописанных правил. Вот, стало быть, бдю. Даже при моей вражде с арифметикой, до двенадцати досчитаю.

Все на месте. Мысленно восхитился исполняющим обязанности председателя окружного суда господином Остолоповым, умудрившимся собрать всю дюжину.

Ладно, чего я вру? Реальных заседателей в зале наличествовало трое, потому что они проживают в Череповце, деваться некуда, коли курьер из суда явился. А остальные… Собрать-то кворум можно, если начать сборы примерно за неделю до заседания, а еще если суд станет рассматривать действительно серьезное дело, вроде убийства или разбойного нападения. Ну, а еще кражи на большую сумму, вроде той, которую мы вместе со страшной собакой раскрыли.

Все остальные господа присяжные заседатели… вон, двое из числа судейских служителей — один истопником трудится, второй двор подметает. Одеты чисто, а то, что не во фраках, а в рубахах навыпуск, так про дресс-код для присяжных никто не говорил. Еще пару, нет, троих человек опознаю — приказчик, да двое пожилых, отошедших от дел мастеровых. Эти сразу задремали, зато выглядят благопристойно — бороды солидные, сюртуки. А остальные кто? Возможно, Остолопов кого-то из знакомых попросил посидеть, а может из прислуги.

Главное, что старшина присяжных, которому два голоса положено, здесь сидит, то есть, заседает. Ему потом бюллетени получать, голосование проводить.

Потом все подпишут, протокол оформят.

Интересно, а коллежский советник Ягелло не воспользуется ли этим фактом, чтобы написать жалобу на Остолопова? Дескать — по вине товарища председателя, должного руководить судебным процессом, вместо присяжных заседателей в зале сидели непонятные субъекты? Впрочем, нет, не воспользуется. Он тоже в составе суда, стало быть, разделяет ответственность. Есть, знаете ли, свои плюсы в коллегиальности.

Я посмотрел на сидевшего напротив защитника — кандидата на судебные должности, не имеющего чина Преображенского, испуганно смотревшего на меня (как же, ему придется с Чернавским спорить!) подмигнул ему — мол, не тушуйся, делай свою работу, защищай девчонку. Я сегодня точно процесс проиграю.

Пора начинать. Словно услышав мои мысли, председательствующий на заседании Остолопов начал:

— Сегодня, 3 февраля 1885 года Череповецкий Окружной суд, в составе товарища председателя Окружного суда Остолопова, членов суда Ягелло и Афанасьева, разбирает уголовное дело по обвинению малолетней крестьянской девки Макрины Феофановой по статье 1610, по обвинению в поджоге…

Помню по опыту прежних заседаний, что дальше председательствующий должен изложить суть обвинения, спросить — имеются ли у присутствующих вопросы, замечания в начале процесса? Нет ли у стороны защиты и обвинения отводов к составу суда?

Но надворный советник сразу же передал слово обвинению. Ну, коли дал мне слово, стану читать обвинительное заключение.

— По существу обвинения могу сообщить следующее: 12 мая 1884 года, в городе Устюжна, при дворе мастерицы по пошиву готового платья Евстолии Никоновой, из сарая был замечен идущий дым. Соседи немедленно бросились тушить, пожар был потушен, не нанеся хозяйке существенного ущерба. Подозрение по обвинению в поджоге пало на малолетнюю племянницу Никоновой, крестьянскую дочь Макрину Феофанову, одиннадцати лет, находящуюся в услужении и ученичестве у своей тетки. При обыске Макрины, в кармане ее платья был обнаружен коробок с серными спичками. В поджоге малолетняя Феофанова призналась, но свои действия объяснить не смогла. Учитывая вышеизложенное, малолетняя крестьянская девка Макрина Феофанова, обвиняемая в преступлении, предусмотренном статьей 1610 статьей 2 Уложения о наказаниях Российской империи, предается уголовному суду присяжных.

Я сложил оба листочка, поклонился и сел. Пока моя роль закончена.

— Обвиняемая Макрина Феофанова — признаете ли вы себя виновной в совершении преступления? — с напускной строгостью спросил Остолопов.

— Ась? — переспросила девчонка, вскидывая личико.

— Встань, дурочка, когда к тебе судья обращается, — громким шепотом подсказал девчонке кто-то из присяжных и та испуганно вскочила.

— Вину за собой признаешь? — повторил свой вопрос Остолопов, переходя на ты. И в самом деле — девчонка могла и не понять, отчего к ней так необычно обращаются.

— Признаю, — кивнула Макрина, а из ее глаз потекли слезы.

Елки-палки, одиннадцать лет девке. Ей бы учиться — класс 4 или 5-й по моим меркам, да в куклы играть, а она у тетки в услужении, и в ученицах. Скорее всего — по ночам колыбель качает, днем по хозяйству работает, а с нее еще требуют, чтобы она что-то там шила и кроила. Сволочи.

В принципе, у меня дочка могла быть такого же возраста, при условии, что женился бы я лет в восемнадцать. Так и хотелось подскочить, обнять девчонку, утешить. А еще послать всех злых дядек далеко-далеко, да отвести ребенка к мамке. Пусть мамка Макринку свою утешит, к сердцу прижмет, чаем с конфетой напоит. Но мне, увы, самому приходится сидеть и играть одного из злых дядек.

— Макрина, а как ты совершила поджог? — спросил Остолопов.

— Так просто. Взяла на кухне спички, пошла в сарай, да старое сено там подожгла, — пожала плечами девчонка.

Члены суда переглянулись, вопросы стал задавать Афанасьев:

— А ты не подумала, что из-за тебя люди могли сгореть?

— Нешто я совсем дура? — усмехнулась девчонка. — Я же не избу подожгла, не мастерскую, а сарай. Он все равно пустой стоял. Я сена набрала, думала, костерок небольшой будет, а оно вспыхнуло. Пыталась заплевать, слюны не хватило, побежала в избу за водой. А тут уже дым пошел, народ сбежался, тушить принялись.

— Скажи, а зачем ты сарай подожгла? — спросил Ягелло. — Может, научил кто?

А вот такие вопросы в суде задавать не нужно. Их полагается судебному следователю задавать, во время расследования преступления. Судьи дело не смотрели или сокурсник и протеже Остолопова его подозреваемой не задал? Если Поддубский не спрашивал — это плохо. Не исключено, что Макрину кто-то из взрослых подговорил. Устюжна, пусть и ненамного, но Череповца побольше. Стало быть, среди портних имеется конкуренция. Кто знает, что, или кто, стоит за этим поджогом? Нет, зря я Николаю Федоровичу пообещал, что буду сидеть тихо, и к своему коллеге претензий не предъявлю. Предъявлю. Ладно, пусть неофициально, как уговаривались. Ну, ты и жук, господин товарищ председателя. Не дал мне возможность ознакомиться с делом, а в кресло обвинителя посадил. И мне урок, что сел на место прокурора, не посмотрев дело. Винить некого, кроме себя самого. Ладно, что глобальных последствий не будет. Так что, утешу себя тем, что приобрел опыт.

А подсудимая, между тем, ответила:

— Никто меня не учил. Я есть хотела, решила картошки в золе напечь.

Среди присяжных прошел недоуменный шепоток. Кто-то шептал сочувственно, кто-то злобно. Вроде, и голодную девчонку жалко, но печь картошку в сарае? Она бы еще на повети додумалась костер жечь[10].

— А почему ты решила картошку в сарае печь? — заинтересовался Ягелло. — Тебе что, во дворе места не нашлось? Развела бы костер, там безопасно.

— Если бы во дворе костер затопила, ругаться бы стали, а в сарае не видно. А мне картошечки захотелось.

И тут я не выдержал. Не испросив разрешения у председательствующего суда, задал свой вопрос:

— Макрина, тебя твоя хозяйка — тетка твоя, плохо кормила?

Юная преступница не успела ответить, как загремел голос Остолопова:

— Господин обвинитель, я вам покамест слова не давал! А если хотите задать вопрос — испросите разрешение у суда. Извольте соблюдать процедуру судебного заседания.

— Виноват, господин судья, — стушевался я и, подняв руку, спросил: — Разрешите вопрос к подсудимой?

— Нет, не разрешаю, — рыкнул Остолопов, а потом, понизив голос, спросил у девчонки: — Макрина, тетка тебя плохо кормила? Ты голодала?

— Нет, не голодала. Просто я вспомнила, как по осени, в нашей деревне картошку в золе пекли — мне и захотелось. А весной картошка плохая, я только две картошины годные отыскала, но все равно решила испечь.

Кажется, вопросы к злоумышленнице закончились. О чем еще спрашивать девчонку, которая была вынуждена печь картошку, чтобы поесть досыта?

Остолопов скороговоркой зачитал показания свидетелей, подшитых к делу — мастериц, которые тушили пожар, соседа, а еще рапорт устюжского городового. Все четко, все по делу. Вытаскивать людей их Устюжны, чтобы что-то уточнить, смысла не было.

В коридоре ждала своей очереди единственная «живая» свидетельница, а заодно и потерпевшая — тетка и хозяйка Макрины. По приказу председательствующего, ее вызвали для дачи показаний.

Свидетельское место заняла женщина лет сорока, в недорогом, но приличном пальто, в платке, завязанном под самые брови. Сообщила, что звать ее Евстолией Петровной Никоновой, является она мещанской вдовой, проживающей в городе Устюжна. Что после мужа у нее осталась швейная мастерская, где трудятся три мастерицы и три ученицы, если с племянницей считать. Поклялась на Библии, что будет говорить только правду.

— Евстолия Петровна, кем вам доводится подсудимая Макрина Феофанова? — спросил Остолопов.

— Макринка — племянница моя, дочка родного брата. Брат в деревне живет. Попросил еще в прошлом, то есть, позапрошлом годе, чтобы взяла девочку в услужение, и мастерству научила. У него детей пятеро, все девки, а у меня никого нет. На четверых девок приданого много надо, а на Макрину уже не хватит. Вот, ежели мастерству обучится, так замуж возьмут. Или у нас, в Устюжне, жениха подыскать можно. И посытнее у меня жить, чем в деревне.

Уже не в первый раз сталкиваюсь с тем, что приданым за невестой считаются не постельное белье, перины с подушками, а ее ремесло. Такое, чтобы и саму прокормить, и мужа.

— Как вы к племяннице относились? Работой загружали?

— Да как относилась? Так и относилась, как ко всем ученицам. По дому она у меня работала — полы мыла, посуду, на стол накрывала. Готовить она не готовила — я сама стряпаю, разве что, картошку чистила, лук. Еще она мастерицам помогала — ткань подержать, отмерить. На серьезную работу ее ставить рано, напортачит. Вот, если только обметывать, петли ставить.

— Вы ее били? Морили голодом? — настаивал председательствующий.

— Господь с вами, господин судья, — закрестилась Евстолия Петровна. — Где это слыхано, чтобы собственную племянницу голодом морить? Ела она вместе со всеми — за одним столом с мастерицами, и со мной. А бить… Бывало, конечно, что затрещину давала, и по заднице шлепала. Но как без этого? Дите без битья не взрастить. Но ни разу ее не секла, хотя следовало. Вон, меня самую, как в ученицы определили — раз в неделю хозяйка секла. А ничего, потом сама же меня за своего сына замуж и выдала. Я тоже думала, что Макринку при себе оставлю, в деревню назад не отпущу. У меня-то годы к закату идут, а мастерскую оставить некому. А теперь вот, даже не знаю.

Свидетель и потерпевшая умолкла, а господин председательствующий обратился ко мне:

— Господин обвинитель, у вас есть вопросы к свидетельнице?

Вроде, и вопросов у меня нет, но надобно хоть что-то спросить.

— Евстолия Петровна, если бы племянница к вам подошла, спросила — мол, хочу костер развести, картошку в золе испечь, вы бы ей отказали?

— Отказала бы, — твердо заявила Евстолия. — Места у меня во дворе мало — дом с мастерской впритык стоят, сарай, да баня. Еще поленница с дровами. Где во дворе костры жечь? Не ровен час, уголек стрельнет, улетит — так пустим красного петуха. И пристав наш по этому делу строгий. Увидит костер — шкуру спустит. Уж коли девке так захотелось картошки печеной — пеки в печи. Русскую печку топим, «голландки» в мастерской — золы навалом! Но баловство это — картошку печь, коли и щи есть, и каши.

А ведь тетка права. Желаниям подростков следует потакать в меру, чтобы не распускались. Нечего в жилом секторе костры разводить.

Я покивал с глубокомысленным видом, развел руками, демонстрируя, что больше вопросов нет. Преображенский же сразу отказался о чем-то спрашивать.

Настало время для речей обвинителя и защитника.

— Господа присяжные заседатели, — поклонился я в сторону скамьи, где восседали наши вершители судеб, сделав усилие, чтобы не брякнуть про лед, который тронулся. Талантливы были Ильф и Петров, сумевшие запустить выражения-паразиты, ставшие сопутствующими штампами. — Безусловно, Макрина Феофанова виновна в совершении преступления, предусмотренном Уложением о наказаниях статьи 1610 пункт 2 об умышленном поджоге, а свой преступный умысел она не довела до конца по независящим от нее обстоятельствам. Поэтому, настаиваю на привлечении малолетней крестьянки Феофановой к уголовной ответственности, однако, прошу учесть как отягощающие, так и смягчающие обстоятельства.

А что я еще мог сказать? Чтобы ее оправдали? Нет, не могу. О возрасте говорить не стал, без меня скажут.

Преображенский в роли защитника выглядел неважно, так у парня и опыта еще нет. Попросил лишь, чтобы его подзащитную не наказывали строго, а учли, что она еще малолетняя.

Эх, отчего же меня в защитники не поставили? Я бы сейчас рассказал о тяжкой доле крестьянских деток, о бесправии русской женщины, вынужденной с младенческого возраста искать себе мужа. Присяжные бы сейчас горькими слезами заливались. Еще бы сказал, что в данном случае у Феофановой не было умысла совершить преступление, а всего лишь детская глупость. Только, нужно ли это? В нашем деле важным являются вопросы, на которые ответят присяжные заседатели. Но правильно их должен сформулировать председательствующий суда.

Николай Федорович сам не намерен приговаривать к заключению малолетнюю девку, поэтому, свои вопросы присяжным он сформулировал так:

— Виновна ли Макрина Феофанова в совершении уголовного преступления? Заслуживает ли она снисхождения в силу возраста?

Сегодня присяжные совещались недолго. Думаю, что они вообще не совещались, а сразу же согласились ответить утвердительно на все вопросы.

Старшина присяжных — багроволицый торговец Мельников, зачитал решение суда присяжных.

— Признать крестьянскую девку Макрину Феофанову одиннадцати лет от роду виновной в совершении поджога, но учитывая то, что действовала она без разумения, поэтому в силу возраста заслуживает снисхождения.

Суд удалился на совещание, длившееся рекордно короткий срок — пять минут. Выйдя к публике, Остолопов почти дословно повторил вердикт присяжных, присовокупив лишь следующее:

— Ввиду малолетства обвиняемой Макрины Феофановой, суд определил отдать ее матери и отцу, или иным близким родственникам, для домашнего исправления.

Вот так и закончился суд. Вместо того, чтобы пожать руки защитнику, судьям, я метнулся вслед уходящим женщинам — большой и маленькой. Остановил их уже в коридоре.

— Евстолия Петровна, подождите минутку, — попросил я, потом вытащил из кармана пару бумажек по рублю. Вкладывая деньги в руку хозяйки мастерской, сказал: — Это вам на дорожные расходы. Если сможете — пожалейте племяшку. И простите ее.

Евстолия ерепениться не стала. Прибрав денежки, вздохнула:

— За денежку вам спасибо большое, а девчонку я уже и сама простила. Родня, как-никак.

— Вот это правильно, — перевел я дух, хотя, в общем-то, не сомневался в решении тетки.

— А знаете, господин прокурор, отчего девка сарай-то хотела сжечь?

Евстолия на всякий случай огляделась по сторонам — не слышит ли кто, потом дернула девчонку за рукав:

— Ну-ка, ответь дяденьке прокурору.

— А он меня в тюрьму не посадит? — деловито поинтересовалась Макрина.

Вопрос и манера сразу же напомнили Аньку времен, когда сестричка еще была Нюшкой. Правда, Анька бы не созналась. Покопавшись в кармане, вытащил серебряный гривенник и вручил девчонке.

— Держи, это тебе на пряники, — усмехнулся я. Пояснил со значением: — Если прокурор на пряники деньги дает, точно, что не посадит.

— Спасибочки, — поблагодарила девчонка и пояснила. — А сарай я хотела сжечь, чтобы меня тетя Столя обратно в деревню отправила.

— А что так? — удивился я.

— Так скучно ей в городе, — пояснила тетка вместо племянницы. — Петуха у меня нет, а без петуха ей жить скучно. А про картошку сказала, чтобы я не обиделась.