Господин следователь. книга 14

Глава 2 Клетчатые панталончики

— Вы очень настырный молодой человек, — сквозь зубы сказала хозяйка дома. — Невоспитанный и неделикатный, если вам известны такие слова. Я непременно потребую от мужа, чтобы он написал жалобу министру на ваше хамское поведение. Но пусть будет так, как вы хотите… Я только слабая женщина, и не могу противиться грубости и наглости. Но вы за это ответите! Сейчас я прикажу горничной показать вам комнату Полины, делайте, что хотите — копайтесь, вынюхивайте.

Дарья Николаевна позвонила в колокольчик, на звук которого немедленно вбежала горничная в белом переднике и наколке, склонилась в поклоне.

— Да, мадам?

— Мария, покажи господину ищейке комнату Полины, и все, что ему будет угодно.

— Хорошо мадам.

— Да, Мария — ты уже подыскала девушку на свое место?

— Нет, мадам.

— Почему? Я же тебе приказала это еще третьего дня?

— Мадам, я не знаю, где искать горничных, — растерянно ответила девушка со слезами в голосе.

— Дура… Я же тебе сказала — если мне самой придется искать замену, то ты вылетишь на улицу без расчета, да еще и с долгами. И прикажу отправить тебя в участок. И не рыдай мне тут.

Не дожидаясь конца разговора, я встал, кивнул хозяйке и пошел на выход из гостиной, подхватив под локоток служанку.

— Мария, пойдемте.

Выйдя в коридор, спросил тихонечко:

— Увольняют за то, что не сообщила, что барышня убежала? Полина давно готовилась к побегу или просто психанула и сбежала?

Горничная не ответила, только вскинула подбородок и повела меня дальше, в самый конец коридора. Не знаю — известен ли здесь термин «психанула», но не сомневаюсь, что смысл понятен. И что такого, если прислуга станет наперсницей? Молодец девушка, молчит, не желает сдавать маленькую хозяйку. Или, вполне возможно, что и подругу? Не заметил я особого тепла в тоне матери, когда она говорила о дочери, и о ей подругах неизвестно, а девчонке-подростку обязательно нужен человек, с которым можно поделиться сокровенным. Иначе они таких дров наломают. И плевать, что живут в девятнадцатом веке, ходят в престижную гимназию, а отец — немалый чин в министерстве.

Но все-таки, есть разница — действовала ли девочка спонтанно, или она тщательно готовилась? Вот, сейчас и выясним.

Комната, в которой обитала Полина, была довольно просторная. Окно, едва ли не во всю стену, вдоль окна кровать. Узенькая, как и все кровати этого мира. В углу высокая тумбочка, сверху которой стоит широкий таз и кувшин для умывания. Открыл дверцу, увидел в тумбочке то, что и должен был там увидеть — ночной горшок.

Этажерка с книгами и тетрадями. На нижней полке старые учебники, которыми барышня перестала пользоваться, на верхней — новые. Несколько книг. Посмотрел — несколько томиков Льва Толстого, Тургенев, и что-то на французском языке.

Для очистки совести перебрал книги, потряс их — не выпадет ли какая записочка, наводящая на нужные мысли? Нет, ничего.

Несколько стопочек старых, исписанных тетрадок — конспекты. Может, мне их с собой взять, изучить на досуге? Если там что-то интересное записано? Нет, смысла не вижу.

Писем никаких нет, записочек, тоже. М-да.

Комод, потом задняя стенка печки. Верно — устье выходит в коридор, чтобы слугам не приходилось лишний раз заходить в комнату и пачкать полы. В углу платяной шкаф. В центре круглый стол с канцелярскими принадлежностями, два стула. Странно, что не письменный, с ящиками, куда удобно складывать бумаги, карандаши, а еще всякие всякости.

Скорее в силу привычки, нежели в силу реальной необходимости, принялся набрасывать план комнаты.

— А что вы делаете? — с удивлением спросила горничная, наблюдавшая, как господин следователь, вооружившись линейкой, чертит что-то корявое.

Посмотрев на служанку — а ей лет двадцать, чуть больше, решил, что можно обращаться не так официально.

— А я, Машенька, черчу план, а еще думаю.

Прислуга не решилась спросить — о чем именно, поэтому уточнил:

— Думаю, чего не хватает в комнате барышни, которая ходит в гимназию? И прихожу к выводу, что нет зеркала.

Как же юной особе, да без зеркала? Понятно, что у крестьянских девок, да и у мещанок, настенных зеркал могло и не быть — дорогая штука. А у тех, кто может себе такое позволить? Да любой женщине зеркало необходимо (про мужчин молчу — нам оно требуется только тогда, когда харю бреем). Вон, помнится, моя квартирная хозяйка мечтала приобрести зеркало, но денег у нее не было. Правда, говорила, что оно ей и не к чему, старая, а вот когда я привез из Новгорода короб с платьями — подарок от маменьки, весь вечер примеряла, смотрелась в тусклые окна, и вся изнылась. Надеюсь, супруг ей зеркало купил? И Анька, как только ощутила, что она теперь не деревенская девка, а городская барышня, приобрела зеркало. Уж про дом Десятовых, и про наш нынешний дом вообще молчу. И в нашей спальне зеркало на туалетном столе, и в гостиной висит, и внизу. У Аньки в комнате свое, у маменьки.

— Машенька, почему у барышни зеркала не было? — поинтересовался я и пошутил. — Надеюсь, она не вампир?

— Кто-кто? — недоуменно вытаращилась горничная.

— Вампиры — которые кровь пьют. Говорят, они в зеркалах не отражаются, — пояснил я. — Еще их упырями зовут или вурдалаками.

— Господь с вами, господин следователь, — закрестилась горничная. — Страсти-то какие говорите! У барышни зеркала не было, потому что мадам не велела. Сказала — незачем ей перед зеркалами крутиться, а потребуется — так внизу зеркало есть, в передней. Сбегает и посмотрится.

— А теперь, Машенька, покажи-ка мне, где твоя хозяйка свое белье хранила, — попросил я.

— Неприлично мужчинам женское белье разглядывать, — наставительно сказала служанка.

Меня это слегка позабавило.

— Маша, женское белье неприлично на чужой женщине рассматривать, а если оно в комоде, то все прилично. Тем более, что Полина пока не женщина, а только барышня. Или мне самому комод открывать?

Как я и думал, три ящика комода были пусты. Вернее — в нижнем сиротливо лежали клетчатые панталончики, в среднем — ночная сорочка, судя по штопке — довольно старая, а в верхнем… А в верхнем вообще ничего не лежало. Что ж, теперь я уверен, что Полина Онцифирова заранее спланировала побег из отчего дома. Иначе бы убежала в том, в чем она была. Стало быть — барышне причинили обиду не неделю назад, а раньше. Что-то такое серьезное, что стало спусковым крючком. Но она почему-то медлила. Почему? Еще, скорее всего, у нее имелась помощница, и это служанка. Горничная лишнего говорить не хочет. Неужели надеется, что ее оставят в этом доме? Вряд ли.

— А чего барышня клетчатые не взяла? — поинтересовался я.

— Господин следователь, как вам не стыдно?

— Мария, — обратился я к служанке по полному имени, и уже строго. — Касательно панталон — у меня жена есть, младшая сестренка — кстати, ровесница твоей барышни. Поэтому, я прекрасно знаю, что юные особы панталончики носят. А еще, как я понимаю, панталончики, сорочки и прочее, именно ты и укладывала. Верно? Или сама Полина?

Понизив голос, заговорщическим шепотом попросил, кивнув на дверь:

— Глянь, там никто не подслушивает?

Мария послушно подошла к двери, открыла ее и выглянула в коридор. Точно таким же шепотом ответила:

— Никто.

— Скажи-ка мне по секрету, а почему барышня клетчатые-то не взяла? Красивые же. И практичные.

— Хотела, только они ей малы стали, раздалась, потому и оставила.

Девушка спохватилась, прикрыла рот рукой, словно бы пыталась загнать обратно неосторожно вырвавшиеся слова. А на меня смотрела со злостью, едва ли не с ненавистью.

— Маша, я обещал, что никому про то не скажу, стало быть — не скажу, — успокоил я девушку. — Тем более, ты мне ничего нового не сказала. Я уже понял, что Полина сбежала не неделю назад, а раньше. Верно? Ты покрывала свою хозяйку две недели. Или поменьше?

Горничная молчала. Разозлиться, что ли?

— Сядь на стул, — предложил я, а когда служанка энергично закачала головой, усадил ее почти силой, сам уселся на другой.

— Маша, а теперь послушай меня, — начал я едва ли не по отечески. — Я уже понял, что Полину родители не любили. За отца пока не скажу — но мать, это точно. Комната барышни напоминает комнату в гостинице — все хорошо, но все грустно и безлико. Полине шестнадцать лет, она в куклы еще недавно играла. Не вижу ни кукол, не игрушек. Скажи — у нее ничего этого не было? Даже у девок крестьянских куклы есть — неказистые, из тряпок, но все-таки есть. А здесь барышня, у которой отец генерал. Как же так?

Мария, потупив глаза, сказала:

— Была одна кукла, гувернантка старая подарила, она ее с собой забрала.

М-да, так и хочется сказать что-то нехорошее про родителей. Но я в это дело не лезу. Чувства пока оставляем в стороне.

— Ага, — кивнул я. — Скажи, а ты сама родом откуда?

— Тутошняя я, питерская, — чуть ли не с гордостью ответила девушка. — Отец у меня дворником служит в доме Свешниковых на Княжевской, мать в кухарках.

— И ребенок при них?

Горничную словно током ударило. Маша откинулась назад и прошептала:

— Барин, не губите!

Елки-палки, а ведь не думал, что угадал. Мелькнула мысль, решил — дай-ка спрошу. Ответит — мол, нет у меня ребенка, пожму плечами, извинюсь.

— Не бойся, твой ребенок — это твое дело, исчезновения Полины не касается. Я-то немножечко о другом. Понимаю, ты девушка добрая, Полину тебе жалко стало, вот ты ей и решила помочь. С одной стороны похвально, а с другой? Понятно, родители у тебя не шикуют, тебе еще ребенка на ноги поднимать. Мальчик или девочка? Сколько годиков?

— Мальчик у меня. Четыре года уже, — с нежностью ответила Маша. Потом насторожилась: — А как вы узнали?

Как я узнал? Хороший вопрос. Показалось, что в горничной есть что-то от Фроськи — моей молодой кухарки, оставшейся в Череповце. Не знаю, что именно, но, нежность какая-то, а еще — постоянная озабоченность в глазах. Так бывает, если мама воспитывает ребенка одна, и очень его любит.

— Ты на сколько лет своей барышни старше? Года на четыре?

— На восемь.

Да? А я-то думал, что горничная помоложе. Но двадцать ли, двадцать четыре, разница небольшая.

— Я не узнал, догадался. Жалко тебе девчонку стало. Недолюбленная она, не целованная. А так, как ты ее пожалела, может пожалеть только женщина, у которой свои детки есть. Я прав?

— Конечно. Полинку никто не поцелует, не обнимет. Как же так можно с родным дитем? Я тут четыре года служу, ни разу не слышала, чтобы хоть слово доброе ей сказали. Жалко.

— Тут я ничего говорить не стану, ты кругом права. Но, Машенька, любовь, нежность — это потом. Сейчас я переживаю о другом. Жива ли Полина? Здорова? Ты знаешь, куда она девалась?

— Не знаю, ей богу.

— Или знаешь, но не желаешь сказать? Вот, только не ври, очень тебя прошу. Я сразу пойму — правду мне говорят или нет. Сама посуди — барышня, шестнадцать лет. Денег у нее нет, друзей и знакомых тоже. Догадываешься, куда она может попасть?

— Так ведь знаю, не совсем дура, — усмехнулась Мария.— Я же, как в тяжесть вошла — поматросил со мной Яшка, да и бросил, тоже думала — а не избавиться ли от ребеночка, да не пойти ли в веселый дом? И добрые люди были, говорили — давай, девка, мы тебе поможем. К доктору сводим, а потом будешь ты сыта целыми днями, а каждый день столько зарабатывать станешь, что и за месяц столько не заработаешь.

— Сколько у тебя жалованье?

— Семь рублей в месяц.

М-да… Сколько там моя «подружка» Стефи берет? Кажется, пять рублей? Но Степанида — она девка крутая. Обычная такса — два рубля.

— Родители поддержали?

— Сначала надрали меня, как Сидорову козу — вдвоем лупили. Подол задрали, да по голой жопе, как в детстве. Я потом неделю сесть не могла. Сказали — нагуляла дура, в подоле принесла — с этим живи, а ребенка травить не смей. Поможем тебе, чем сможем, а там уж как бог даст. Вместе будем, с голода не помрем.

Повезло Марии с родителями. Выпороли — это плохо, тем более, что девка была беременной, но тут уж свои методы. Не судья я им.

— Не сердишься на родителей?

— Нет, а чего на них сердиться-то? Надрали, так и за дело. Знаю, что любят они меня. Надрали, потом пожалели. Батька — так тот ревел, до чего ему меня жалко-то было, а мамка лампадным маслом задницу мазала. Я уж их потом сама жалеть стала — мол, не убивайтесь вы так, сама дура, что Яшке поверила. И в Мишке моем души не чают. Они же его на себя записали — вдруг да найдется хороший человек, замуж меня решит взять — чтобы жизнь ему не портить. А Мишка меня сестрой считает.

Родители у Маши хорошие, все сделали так, как посчитали правильным для дочери. Но так ли это хорошо, если сын считает собственную мать своей сестрой? И мужу — дай-то бог Машке свое счастье обрести, лучше правду открыть. Потом оно все равно вскроется, будет хуже.

— Боишься, что тебя выгонят? — поинтересовался я.

— Так все равно выгонят. Барыня… мадам, то есть, приказала мне замену себе найти. А где ж я ее найду? Может, поискала, так и нашла бы, так меня только по воскресеньям отпускают, да и то, всего на полдня. И жалованье не заплатит.

— Ежели что — в мировой суд можешь подать. Долгов на тебе никаких нет — это она пугает. Заявишь, что тебе семь рублей должны. И меня в свидетели позовешь — я тебе свою карточку оставлю.

— А какой же вы свидетель? — удивилась горничная.

— Твоя барыня при мне говорила, что не выплатит твое жалованье. Стало быть — она при свидетеле признала, что за ней имеется долг. Тут все просто.

— Жалованье-то еще ладно — жалко, конечно, целых семь рублей! Я-то Мишке хотела штаны новые справить, да еще рубашонки пообносились. Растет ведь, не по дням, а по часа. Но как-нибудь да перебедую. Хуже, что рекомендацию не дадут, а то и дадут, да худую. У отца с матерью жалованье неплохое, но они квартиру снимают. У Свешникова дворницкой нет, жить там негде. А за квартиру пять рублей платить приходится. На еду-то хватит, да и матери хозяева разрешают остатки домой забирать.

— Маша, я тебе свой адрес оставлю, — пообещал я. — Нужда будет, придешь, с рекомендациями тебе поможем.

Грех хорошему человеку не помочь. Попрошу Леночку — а еще лучше, матушку, чтобы она рекомендации написала. Рекомендация от жены товарища министра солиднее, нежели от жены коллежского асессора.

— Если уж совсем начистоту, так я чего замену-то не ищу…? — призналась Мария. — А вдруг Полинка домой вернется? Вернется, а тут у нее никого не будет, даже меня.

Так, плохо дело. Хорошо, в том смысле, что Мария прикипела к хозяйской дочке пожалела ее, но плохо в том смысле, что она и на самом деле не знает, где барышня.

— Ты свою барышню по имени называешь?

— Нет, как оно можно? Я ее Полинкой за глаза кличу, а в глаза только барышней зову.

— У тебя есть какие-то предположения — где твоя барышня скрывается? Может, подружки какие-нибудь? Или, старая гувернантка?

— Не знаю, господин следователь, ей богу не знаю, — снова перекрестилась Мария. — Скрытная она, Полинка-то. Сбежать я ей помогала, вещи собирала, в сундук складывала. Я ей даже извозчика нанимала. Такого, чтобы не от нашего дома, а от другого.

— Сама придумала?

— Нет, это Полина. Сказала, что около нашего дома все извозчики известны, ежели что — так по номеру его и отыщут, а надо чужого, а лучше от Невского. Там и номера разные, а еще и деревенские Ваньки стоят. Эти дешевле возьмут, и не отыщут такого.

Ничего себе, какая умная барышня. Все подготовила, предусмотрела.

— И не сказала — чем собирается заниматься, где жить?

— Нет, ничего такого не сказала. Думаю — опасалась она, что проговорюсь. А я бы ее не выдала!

— Так бы и не сказала? — усмехнулся я.

Мария посмотрела на меня внимательно, усмехнулась в ответ:

— А вот вам, господин следователь, наверное, и сказала бы… Хитрый вы очень. Умеете ключик подыскать. Наверное, любую девку уломать сможете.

— Ох, Маша, твои бы слова, да богу в уши. А насчет девок… Не знаю, не пробовал. Женатый я, не хочу, чтобы мне жена изменяла.

— А при чем тут жена?

— У меня пунктик такой. Все на свете взаимно. Если до свадьбы что-то, то спрос один. А если жене изменил, жди, что и жена тебе изменит. Все должно быть по справедливости, так оно и бывает.

— Где же тут справедливость-то? Вон, Яшка мне ребенка заделал, а сам гоголем ходит. Я тут бьюсь, Мишку своего на ноги ставлю, а он там… Может, еще ни одной такой дуре заделает.

— Значит, придет такой час, когда Яшка твой горько пожалеет, что растет где-то у него сын — но этот сын теперь не его.

— Мудрено как-то, — пожала плечами горничная.

— Если мудрено, так не бери в голову. Скажи лучше — как же так получилось, что родители узнали о бегстве дочери спустя две недели?

— Так просто все получилось. Они же почти и не видятся. Андрей Васильевич на службу в семь утра уезжает, а приезжает часов в восемь, а то и позже. Обедает либо в ресторане, либо еще где-то. Мадам встает часов в десять, а то и в одиннадцать. Завтракает одна, обедать не обедает — или, у нее сразу и завтрак и обед вместе. Вечером уезжает, дома не ужинает. Полину я отдельно кормлю, в ее комнате. А тут, неделю назад, спохватились — а где Полина? Мол — барин отпуск собирается взять, в Парголово съездить, на дачу. На дачу обязательно всем вместе ехать, потому что там всякие знакомые — что они скажут? Я им говорила — дескать, барышня к сестре собиралась пойти, потом еще куда-то. Врала, сколько могла, но долго-то врать не станешь. У нас тут и камердинер есть, и кухарка, и еще одна горничная — только она приходящая. Выяснили, что дочки-то уже с неделю, как нет. Барыня в крик — мерзкая девчонка, нарочно так сделала, чтобы всем лето испортить. Пусть набегается, сама потом на пузе приползет. А барин решил, что надо в полицию заявление на розыск подать. Иначе, прознают, неудобно будет.

В общем, делаем вывод. Пожалуй, можно смело докладывать господину Наволоцкому: никаких происков вражеской агентуры здесь нет, барышню не похищали, выкуп за нее не потребовали. Пропажа Полины никак не связана с государственной безопасностью, а имеются чисто семейные неурядицы. А еще — равнодушие со стороны родителей.

Другое дело, что коли мне поручили поиск барышни, придется искать дальше.

— Маша, скажи — ты же наверняка должна знать — барышня дневники не вела? А если вела — то куда она могла их запрятать? Письма подругам писала?

Я еще разок осмотрел комнату. Где может быть какая-нибудь «тайная» девчачья схронка, в которой она хранит письма, альбомчики? Здесь же, и на самом деле, как в гостинице.

— Барышня стихи писала, — поведала мне горничная. — У нее три тетрадки были исписаны. А как барыня барышнины стихи прилюдно прочитала, да посмеялась, Полина все свои тетради сожгла.

— А давно это было?

Служанка слегка наморщила лоб, силясь вспомнить:

— Кажись, месяц или полтора назад.

Похоже, я понял причину побега девочки. Конечно, не факт, но вполне возможно.

Что-то я еще собирался спросить, но не успел.

Маша неожиданно насторожилась, прислушалась, приложила палец к губам и тихонько сказала:

— Андрея Васильевича шаги. А следом — мадамы нашей.