Господин следователь. книга 14

Глава 21 Осенний концерт

Можно подумать, что я сказал что-то неприличное. А я и всего-то слегка изменил строки Пушкина, когда изрек после завтрака: «Платья́… как много в этом звуке для сердца женского слилось! Как много в нем отозвалось!»

А в результате на меня ополчились все мои женщины, посмотрев на свой лад: маменька сердито, Леночка расстроенно, а Полинка слегка обиженно. А еще одна барышня зашипела так, что Кузьма подскочил на диване и принялся вылизывать шерстку.

Отшипевшись, Анька победоносно посмотрела на остальных дам:

— Вот, а мы-то гадали, кому ехать, а Ваня сам напросился! — Потом кивнула сестренке: — Полина, вместе с братцем поедешь. Лена, ты ведь не возражаешь?

— Разумеется нет. Пусть Ваня собирается.

— Куда это мне собираться? — возмутился я. — Мне, между прочим, на службу пора.

Я посмотрел на маменьку, надеясь, что хоть та проявит сочувствие, но нет. Госпожа министерша только бровью повела:

— По дороге заедешь и скажешь, что у тебя важные дела, к государю ехать, сегодня на службу не выйдешь. Слова против никто не скажет. Нужно Полину к портнихе отвезти, за платьем.

— А чего я-то? Горничных три штуки! Вообще, не мужское это дело, — сделал я еще одну отчаянную попытку увильнуть, но она была безжалостно пресечена Анькой. Повернув меня к двери, сестричка наставительно сказала:

— Ванечка, а кто-то мне говорил, что в мире нет «немужских» дел. Уж не ты ли? Кто нам с Леной плел, что мужчина может делать все, кроме родов? Полинку на извозчике одну нельзя отпускать, неприлично, а все горничные заняты, и мы тоже. Мундир твой уже отгладили, тебе только орден приколоть осталось. А вы к портнихе приедете, Полинка платье примерит, ты глянешь — все ли ладно. Если все понравится — сразу домой. Между прочем — мы тебе доверие оказали!

Я для приличия порычал, но делать нечего — пришлось брать извозчика и ехать на Выборгскую сторону, к портнихе, которую Анька «надыбала».

А весь кавардак случился из-за государя императора, который прислал по нашему адресу на Фурштатской аж шесть приглашений на «чаепитие». Понятно что четыре — это господа Чернавские — старшие и младшие, персональное для «мадмуазель Анны Сизневой», а еще одно — для мадмуазель Онцифировой.

Мы с Леной только-только из Москвы приехали, вещи и подарки занесли. Анька собралась лобио готовить, батюшка одну из бутылей на службу увез — дескать, угостит подчиненных. И я, по примеру отца, утащил одну из бутылей к себе, в Окружной суд. Думал, сослуживцы попробуют, оценят. Заодно, вроде, и простава с моей стороны.

А тут — посыльный из дворца, с красочными открыточками-приглашениями. Не до дегустаций стало.

С одной стороны, очень даже неплохо, потому что оставлять Полину дома одну неприлично, но и с собой ее брать без приглашения нельзя. А тут — бац. Его Величество все решил.

Проблема-то в том, что у барышни не оказалось приличного платья. Что-то там у нее в гардеробе имелось, но все не то, в чем следует являться ко двору. А заказать и пошить платье за оставшиеся три дня, пусть и сложная задача, но реальная, если за нее возьмется толковая портниха, а ее работа будет достойно оплачена.

У той портнихи, что на Выборгской, нынче заказов невпроворот, но семья тайного советника идет вне конкурсов и очередей.

Разумеется, я съездил, подождал, пока крестовая сестренка не оденется, конечно же похвалил. На мой взгляд — все хорошо, но портниха, оценив результаты своего труда, вздохнула:

— По спинке у барышни не совсем ладно сидит… Сейчас подгоним.

Сейчас, оно и на самом деле затянулось на целый час. Чтобы не скучать, утащил Полинку в кафе, расположенное напротив. А так хоть время скоротаем.

Мне принесли черный, барышне какао.

— Иван, можно задать вопрос? — спросила Полина.

— Спрашивай, — разрешил я.

— Скажи, а как ты сочиняешь рассказы?

А вопросик с подвохом. Пытаясь оттянуть неизбежное, отпил глоточек кофе, потом спросил:

— А что тебя смущает?

Полина подтянула к себе стакан с какао, потом стала спрашивать, тщательно подбирая слова:

— Просто, такое чувство, что ты их не сочиняешь, а словно бы вспоминаешь… Если сочиняют, подбирают слова, думают… А я смотрю на тебя, когда ты нам с Аней и Леной диктуешь, такое чувство возникает, что ты это все когда-то читал, а теперь остается только освежить в памяти. Глупый вопрос?

— Нет, вопрос не глупый, — не согласился я. — Я и на самом деле читал и рассказы, и сказки, потому что они уже все написаны. Мне твоя подружка сказала, что у тебя имеется версия — Иван Чернавский отыскал сундук с рукописями, а теперь их потихонечку публикует.

— Но я не видела никаких сундуков, — покачала головой Полина. — Аня говорит — отродясь никаких рукописей не было, Иван все из головы берет.

— И да, и нет. Эти рассказы уже написаны, только в будущем. И в будущем я их прочел, а теперь потихонечку ворую у настоящих авторов, и публикую. А чтобы не прослыть плагиатором, ставлю псевдоним. Вот и все.

— Так ты из будущего? — невозмутимо поинтересовалась Полина. — А из какого века?

— Из двадцать первого, — честно признался я. — Если уж совсем точно — из 2021 года.

— Я так и думала, с Аней все время спорила, — кивнула барышня.

— А что Аня?

— Аня считает, что ты с Луны свалился, или с Марса, — пояснила Полина, — а я говорю — наш Ваня, земной, только откуда-то издалека. Расскажешь — как в будущем люди живут? А какие стихи пишут?

— Обязательно, — согласился я. — Сядем как-нибудь, все расскажу. И стихи какие-нибудь почитаю. А сейчас пошли к портнихе.

И снова примерка. На сей раз ничего не морщило, все село ладно. Чтобы не мять новое платье, портниха не стала его сворачивать, а напялила на манекен. Так вот, с манекеном и пришлось ехать обратно.

Наш концерт и торжественное чаепитие, посвященное возращению императорского семейства происходили в Аничковом дворце.

Я опасался, что лакей при входе станет громко уведомлять — дескать, пожаловали такие-то, но все было гораздо проще. Мы дружно помахали пригласительными билетами, которые никто даже не посмотрел Опять кольнуло — никакой охраны! А если злоумышленник? Гитару отчего не проверили? А если бы я туда динамита напихал?

Концертный зал с роялем — на втором этаже, а потом предполагалось спуститься на первый, в большую столовую.

Леночка проверила — рояль настроен, клавиши не западают. Разумеется, у царей рояли всегда настроены, но кто его знает?

В концертную залу уже стал набиваться народ, а слуги принялись разводить присутствующих по местам. Чернавские, включая примкнувших к ним барышень, оказались в первом ряду, справа. А слева все места оставались свободными, не иначе, для царской семьи.

Вообще-то, государь говорил, что концерт будет чисто семейным, а тут народа набилось изрядно. Что за люди-то?

Отец, между тем, с кем-то уже раскланивался, да и матушка узрела кое-кого из знакомых. Судя по вызолоченным мундирам, придворные. Отец, кстати, прибыл не в парадном мундире, но в праздничном, при всех своих орденах и медалях, включая «В память войны 1853–1856 годов», а еще почему-то «За труды по освобождению крестьян» и «За усмирение польского мятежа». Нет, определенно нужно как-нибудь сесть и записать биографию своего собственного батюшки.

Как водится, в ожидании гости переговаривались, внося легкую суматоху, но все стихло, когда раздались удары посоха по паркету, и зычный голос произнес:

— Их Императорские Величества — государь Александр Александрович с супругой — государыней Марией Федоровной, а также великие князья.

К счастью, князей поименно перечислять не стали.

Раздался шум отодвигаемых стульев, все встали, приветствуя императорскую семью.

В зал вошел государь император с супругой, а следом за ними и все прочее семейство, включая рослого юношу в мундире с погонами какого-то гвардейского полка, долговязого подростка в мундирчике без погон, а еще — красивую девочку с распущенными волосами и мальчика лет семи в матроске.

Государь император вошел, милостиво кивая главой, императрица улыбалась, а прочее семейство соблюдало серьезность.

Приблизившись к нам, Его Величество удостоил рукопожатием отца, а потом и меня.

— Очень рады, что вы оказали нам честь, согласившись дать домашний концерт, — кивнул государь. Обратившись к супруге, сказал: — Ваше Величество, с господином и госпожой Чернавскими вы знакомы, они были представлены ко двору (были представлены? А родители не хвастались), теперь я хотел бы представить вам младшее поколение. Прежде всего — Иван Александрович, о которым мы все наслышаны. Блестящий следователь, а еще талантливый писатель и изумительный певец. Его супруга — Елена Георгиевна.

Ну вот, захвалит меня император. Мне, даже, и неудобно от таких похвал. Но родители уже успели провести инструктаж — отвечать лишь на прямые вопросы, а на все остальное лишь улыбаться и кланяться.

— Я отчень рада, — улыбнулась императрица.

А миленькая у нас царица. Правда, акцент у нее чувствуется. Акцент у нее какой? Датский? Чем-то похож на немецкий.

А государь император продолжил:

— Знаю, что Иван Александрович мог бы истребовать орден, но он очень стеснительный человек. Поэтому, государыня императрица решила, что она может наградить его названную сестру за заслуги брата. Тем более, что Анна является помощницей Ивана Александровича в литературных делах.

— Совершенно верно, — кивнула императрица. — Я хочу, чтопы мадмуазель Анна Сизнева оказала мне честь стать фрейлиной моего двора.

Государыня императрица слегка нахмурилась, выбирая — кто же из двух девчонок мадмуазель Анна, поэтому императору пришлось ей помочь, прикоснувшись к руке сестрички и указав на нее подбородком.

По легкому мановению взгляда императрицы к ней тотчас же подошла статс-дама госпожа Левашова с подносом, на которой стояли две небольшие шкатулки. Государыня, взяв шкатулку, вручила ее слегка обалдевшей Аньке.

А что в шкатулке-то?

А государыня, между тем, посмотрела на вторую барышню.

— В знак заслуг вашего отца, господина Онцифирова, мадмуазель Полина, я тоже попрошу вас оказать мне честь стать фрейлиной.

Вторая шкатулочка перекочевала в руки Полинки.

Кажется, обе моих сестренки слегка окосели. Даже Анька не нашлась, что сказать. Странно, что первой отозвалась Полина.

— Ваше Императорское Величество, — поклонилась барышня. — Это огромная честь и для меня, и для моей (сделала она паузу) самой близкой и лучшей подруги.

Умница Полинка. Назови она сейчас Аню сестрой, принялись бы строить догадки. И снова отец мог бы попасть под раздачу. А подруга — почему бы нет? Разумеется, странно, что не присутствует сам господин Онцифиров, так он занят. А заслуг у него и на самом деле немеряно.

А вообще, поначалу я сам не понял — зачем моих девчонок возвели во фрейлины? Теперь дошло! Государь — гений.

Его Величество одним махом разрешил проблему с Полинкой. Не надо теперь ломать голову — что делать с сестренкой, как ее «легализовывать»? Барышня причислена ко двору, и вся ответственность за нее возлагается на саму государыню. И, никакого неуважения к родителям, напротив — им оказана огромная честь. Раньше фрейлинам вообще отводили место во дворцовых покоях, и с родственниками они виделись нечасто. А теперь юная фрейлина может жить у нас, прятать ее не нужно.

Еще один любопытный момент, но он касается Анечки. Во фрейлины полагается брать особ из знатных семей. Ну, как минимум, из дворянства. Но верно и обратное. Ежели барышню-крестьянку сделали фрейлиной, она автоматически становится дворянкой. Наверное, уже соответствующий диплом оформляют. Ну, это потом уточним в канцелярии.

Значит, Анечка получила личное дворянство. Или потомственное? Неважно, но пока у нас существует сословная система и сословные предрассудки, дворянство сестренке пригодится. Вон, хотя бы паспорт бессрочный можно выправить. Хотя… Паспорт ей по возрасту не положен. Ну, пока не положен.

Любопытно, а Анькино дворянство на ее семью распространяется? Сидит сейчас Игнат Сизнев, железо от мужиков принимает, а он уже дворянином стал. Забавно.

А государыня продолжила:

— Я пы с удовольствием приняла во фрейлины и супругу Ивана Александровича, но не принято, чтопы две барышни из одной семьи становились фрейлинами.

— Благодарю вас, Ваше Императорское Величество, — склонила Леночка шею перед государыней, — но я очень рада и за Анну, и за Полину. Я считаю, что вы оказали всем нам огромную честь.

Император, еще разок пожав мою руку, изрек:

— Рад, что у нас имеется такой следователь. А теперь, Иван Александрович и Елена Георгиевна — просим вас выйти к роялю.

Я подал жене руку и мы, под аплодисменты присутствующих прошли к роялю. Я прикинул, что зал большой, неплохо бы нам микрофон иметь, и прочее, но нет, так нет. Придется слушателям сидеть тихонько, чтобы слышали наши голоса.

Выбрать репертуар было сложно, потому что в зале присутствовал разновозрастной народ. Петь только патриотические песни не стоило, но мы начали с той, которая нам с Леночкой нравилась больше всего. Представлять песни и называть имена авторов мы не стали, пусть так.

Начал я:

— Золотые маковки церквей над рекою.

Земляника спелая с парным молоком…

Я бегу по скошенной траве, а надо мною

Небо голубое высоко…

Я ещё мальчишка лет пяти,

И радость моя поёт, и счастье моё летит…

А дальше вступила Леночка:

— Нянюшкины сказки про любовь и отвагу,

Где добро и правда белый свет берегут.

Прадеда награды за Париж и за Прагу.

И январский праздничный салют…

Знаю, что все вместе мы — народ!

И счастье моё летит, и радость моя поёт.

А дальше мы вместе.

— Это всё моё родное,

Это где-то в глубине.

Это самое святое,

Что осталось во мне.

Это нас хранит и лечит,

Как Господня благодать.

Это то, что не купить

И не отнять[1].

Дальше Лена пела одна, а я лишь подыгрывал. И эта песня предназначалась для самых маленьких слушателей. Впрочем, и для взрослых тоже.

— Есть за горами, за лесами Маленькая страна

Там звери с добрыми глазами,

Там жизнь любви полна,

Там чудо-озеро искрится, там зла и горя нет,

Там во дворце живёт жар-птица

И людям дарит свет.

Как по мне, моя жена спела не хуже Наташи Королевой. Может, в чем-то и лучше.

Переждав шквал аплодисментов, мы запели другую песню. Я честно пытался смотреть на слушателей, но не смог, потому что видел только Лену.

— Покроется небо пылинками звезд,

И выгнутся ветви упруго,

Тебя я услышу за тысячу верст,

Мы эхо… мы эхо….

Мы долгое эхо друг друга,

Мы эхо… мы эхо…

Мы долгое эхо друг друга.

И мне до тебя, где бы я ни была,

Дотронуться сердцем не трудно,

Опять нас любовь за собой позвала,

Мы нежность… мы нежность…

Мы вечная нежность друг друга,

Мы нежность… мы нежность…

Мы вечная нежность друг друга.

И даже в краю наползающей тьмы

За гранью смертельного круга,

Я знаю, с тобой не расстанемся мы,

Мы память… мы память…

Мы звездная память друг друга,

Мы память… мы память…

Мы звездная память друг друга[2].

После этой песни дамы, присутствующие в зале принялись вытирать слезы, а их спутники, словно бы невзначай, приобнимали своих женщин. Я успел углядеть, как матушка ткнулась лбом в плечо отца, а тот посмотрел на нее с невероятной нежностью. Даже император с императрицей, уж на что сдержанные и выдержанные люди, взялись за руки.

А мы с Леной начали петь другую песню.

— Пусть вороны гибель вещали,

И кони топтали жнивьё,

Мужскими считались вещами

Кольчуга, седло и копьё.

Во время военной кручины,

В полях, в ковылях, на снегу

Мужчины, мужчины, мужчины

Пути преграждали врагу.

Пусть жёны в ночи голосили,

И пролитой крови не счесть, —

Мужским достоянием были

Мужская отвага и честь.

Таится лицо под личиной,

Но глаз пистолета свинцов.

Мужчины, мужчины, мужчины

К барьеру вели подлецов.

Я слухам нелепым не верю —

Мужчины теперь, говорят,

В присутствии сильных немеют,

В присутствии женщин сидят.

О рыцарстве нет и помина.

По-моему, это враньё.

Мужчины, мужчины, мужчины,

Вы помните званье своё[3]!

Если после нашего пения вырастет количество дуэлей — я не виноват.

И вновь аплодисменты, а мы с Леночкой переглянусь, переждали шум, а потом юная госпожа Чернавская запела. В этой песне — вернее, романсе, лучше не мешать.

— Целую ночь соловей нам насвистывал,

Город молчал и молчали дома.

Белой акации гроздья душистые

Ночь напролет нас сводили с ума.

Сад весь умыт был весенними ливнями,

В темных оврагах стояла вода.

Боже! Какими мы были наивными!

Как же мы молоды были тогда!

Годы промчались, седыми нас делая.

Где чистота этих веток живых?

Только зима да метель эта белая

Напоминают сегодня о них.

В час, когда ветер бушует неистовый,

В час, когда в окнах не видно ни зги,

Белой акации гроздья душистые,

Ты мне увидеть на миг помоги[4].

Бьюсь об заклад, нас станут просить, чтобы мы записали этот романс, а через неделю его уже начнут распевать во всех гостиных.

Любой концерт, даже самый лучший, хорош еще и тем, что его положено заканчивать. Мы собирались уложиться в сорок минут, поэтому, бросив взгляд на часы, я кивнул Леночке. Заключительная песня нашего выступления предназначалась для младших слушателей.

— Кто тебя выдумал, звездная страна?

Снится мне издавна, снится мне она.

Выйду я из дому, выйду я из дому,

Прямо за пристанью бьется волна.

Ветреным вечером смолкнут крики птиц,

Звездный замечу я свет из-под ресниц,

Прямо навстречу мне, прямо навстречу мне

Выйдет доверчивый Маленький Принц[5].

Надеюсь, мне потом не придется объяснять — кто такой Маленький Принц? Ладно, как-нибудь объясню.

Мы с Леночкой взялись за руки, поклонились, но слушатели не хотели нас отпускать, а государь император разводил руками и показывал — мол, давайте еще.

— Ваня, спой свою самую-самую, — тихонько попросила меня Лена. — А я подпою.

Раз Леночка просит, стану петь.

— Кавалергарда век недолог,

И потому так сладок он.

Труба трубит, откинут полог,

И где-то слышен сабель звон.

Еще рокочет голос струнный,

Но командир уже в седле.

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле.

Напрасно мирные забавы

Продлить пытаетесь, смеясь.

Не раздобыть надежной славы,

Покуда кровь не пролилась.

И как ни сладок мир подлунный,

Лежит тревога на челе.

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле.

Течет шампанское рекою,

И взор туманится слегка.

И все как будто под рукою,

И все как будто на века.

Крест деревянный иль чугунный

Назначен нам в грядущей мгле.

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле[6].

И спел, и поклонился, но нас опять не желали отпускать. Супруга посмотрела на меня, а я только улыбнулся и негромко сказал:

— Лена, придется теперь и мою любимую. Ты поешь, а я подпеваю.

Супруга только кивнула и запела:

— Вы, чьи широкие шинели

Напоминали паруса,

Чьи шпоры весело звенели

И голоса,

И чьи глаза, как бриллианты,

На сердце вырезали след, —

Очаровательные франты

Минувших лет!

Одним ожесточеньем воли

Вы брали сердце и скалу, —

Цари на каждом бранном поле

И на балу.

Вам все вершины были малы

И мягок — самый черствый хлеб,

О, молодые генералы

Своих судеб!

О, как, мне кажется, могли вы

Рукою, полною перстней,

И кудри дев ласкать — и гривы

Своих коней.

В одной невероятной скачке

Вы прожили свой краткий век…

И ваши кудри, ваши бачки

Засыпал снег[7].

Леночка, пела, хоть и негромко, но голос у нее был нежный и хорошо поставленный.

И нас опять не захотели отпускать, хотя мы уже и устали. Но кое-что у нас еще в запасе оставалось. И тоже, на два голоса.

— Ты меня на рассвете разбудишь,

проводить необутая выйдешь.

Ты меня никогда не забудешь.

Ты меня никогда не увидишь.

Заслонивши тебя от простуды,

я подумаю: 'Боже всевышний!

Я тебя никогда не забуду.

Я тебя никогда не увижу'.

Эту воду в мурашках запруды,

это Адмиралтейство и Биржу

я уже никогда не забуду

и уже никогда не увижу.

Не мигают, слезятся от ветра

безнадежные карие вишни.

Возвращаться — плохая примета.

Я тебя никогда не увижу[8].

Что такое нашло на публику, но они желали продолжения. Спасибо Их Величествам, которые пошли нас спасать. Государыня, которой изменила хваленая скандинавская выдержка, вместо того, чтобы просто поблагодарить Леночку, принялась ее целовать, а потом, даже не спросив разрешения мужа, расцеловала и меня.

Надеюсь, государь не приревнует? Ну, он человек мудрый, не должен.

Щеки Ее Величества были мокрыми от слез. Неожиданно, Мария Федоровна сняла с пальца одно из колец с крупным бриллиантом и надела его на пальчик моей супруги.

— Я хочу, чтобы это кольцо осталось у вас на память, — смахнула императрица слезинку.

А государь император, гад этакий, вместо того, чтобы тоже подарить что-то полезное в хозяйстве — крестик, допустим, с груди снять (а мог и звезду, я бы не обиделся) и мне прицепить, отомстил августейшей супруге, расцеловав Леночку в обе щеки. Ладно, ревновать не стану.

[1] Сергей Трофимов

[2] сл. Р. Рождественский, муз. Е. Птичкин

[3] Владимир Солоухин

[4] Романс из фильма «Дни Турбиных». Слова — М. Матусовский, музыка — В. Баснер

[5] Николай Добронравов

[6] Конечно же Булат Окуджава!

[7] Марина Цветаева. В полном варианте стихотворение больше.

[8] Андрей Вознесенский.