Господин следователь. книга 14

Глава 9 Дом Салтыковых

В дом купца первой гильдии Николая Афанасьевич Салтыкова я отправился в мундире и, соответственно, с орденом. Недавно узнал, что обязан еще и со шпагой ходить, потому что «клюква» подразумевает ее постоянное ношение. А я такой тонкости не знал, и никто меня не просветил — ни отец, ни Василий Абрютин. Впрочем, Василия Яковлевич и сам постоянно нарушал правила ношения сабли. Прикреплять крестик на «селедку» гордость не позволяла, а с форменной саблей отставного поручика редко кто видел. Но кто в Череповце за этим станет следить? И здесь, в Санкт-Петербурге, мало кто знает, что следователь Чернавский еще и кавалер ордена святой Анны. Допустим, я про то знаю, но зачем мне железо с собой таскать? Неудобно же. Приходится постоянно рукой придерживать, в пролетку мешает садиться. Конечно же, все дело в привычке — вон, офицер и без сабли левую руку у бедра держит, а у меня в той руке папочка с бумагами и канцелярскими принадлежностями.

А просветил касательно ношения орденов Российской империи наш Председатель суда, решивший, что ему пора-таки познакомиться со своим следователем-важняком. Действительный статский советник господин Случевский поведал, что очень рад, что надеется, и все прочее, но напоследок мне попенял, что прихожу без форменной шпаги, потому что она изрядно украсила бы помещение Окружного суда. Дескать — следователь Чернавский теперь элемент гордости столичной юстиции, пусть соответствует. И признаваться было крайне неудобно, что я не знаю. Все, что сумел сказать — мол, неловко как-то, мои друзья, боевые офицеры за «клюковку» кровь приливали, а тут чиновник.

Решил, что раз у меня две шпаги, то «парадную» — которую Абрютин подарил, стану держать дома, и стану брать ее на все торжественные случаи — к министру там, к государю. А ту, что попроще (родители подарили) буду держать в своем кабинете. А на выезды в город, да на преступления со шпагой? Да ну, несерьезно, да и неловко.

А вот к купцу первой гильдии поначалу хотел ехать при шпаге. Известно же, что первогильдейское купечество, особенно петербургское, отличается крайним снобизмом. Им, чем больше мишуры, тем лучше. А уж купчихи — тем паче. Но передумал, решив, что и так хорош.

Но действительность оказалось иной, не соответствующей ожиданиям. Купеческий дом на Гончарной — двухэтажный каменный особняк, швейцар у двери, горничная, встретившая у входа и проводившая незваного гостя в гостиную, куда скоро пришла хозяйка. Госпожа Салтыкова — не дебелая купчиха, начинающая «качать права» и грозить связями мужа, а невысокая худенькая женщина, в скромном платье, услышав, что следователь интересуется ее дочерью, испуганно спросила:

— А что Наташа натворила?

Совершенно нормальная реакция любой мамы, в любом времени. Страх за судьбу своего ребенка, желание узнать — что случилось, желание защитить. Похоже, госпожа Салтыкова спешила, услышав, что явился следователь — вон, даже дыхание слегка сбилось. Производит впечатление воспитанной и образованной женщины. Впрочем, жены купцов нынче либо с гимназией за плечами, либо с училищем, в котором девушек учат и щи варить, и танцевать.

Пришлось сразу же успокаивать мамочку.

— Инна Сергеевна, не волнуйтесь, ваша дочь ничего не натворила, я просто хотел с ней побеседовать по поводу ее одноклассницы — Полины Онцифировой. Если вы поучаствуете в нашем с ней разговоре — буду рад.

Заметно, что супруга купца с облегчением перевела дух.

— Посидите, пожалуйста, я сейчас позову Наташу, — кивнула женщина в сторону кресла и отправилась за дочкой. Садиться я не стал — все равно вставать, как дама вернется, огляделся вокруг.

Гостиная, как гостиная. Вроде той, что у нас на Фурштатской. Диванчики, креслица, несколько игральных столов, бронза-хрусталь, а посередине рояль.

Вернувшись через пару минут, Инна Сергеевна сказала:

— Дочка сейчас придет.

Улыбнувшись, добавила:

— Косу только переплетет — неудобно перед посторонним мужчиной.

— Ничего страшного, — улыбнулся и я. — Знаю, что гимназистки очень стеснительные особы. Сестренка младшая совсем недавно в гимназистках училась, помню.

Хотел добавить, что я ей как-то и косу сам заплетал, но не стал.

— Ваша сестренка не в гимназии мадам Бернс училась? — спросила госпожа Салтыкова. Скорее всего, чтобы поддержать разговор.

— Нет, мы тогда в другом городе жили, там только Мариинка. Но гимназию мадам Бернс я знаю. Был там вчера, с Маргаритой Гурьевной познакомился, а еще моя маменька там когда-то училась. Правда, выпустилась давно — больше двадцати лет назад.

Ну вот, похоже, что с мамой девочки первый контакт налажен. Все-таки, у нас имеется что-то общее. У нее дочка, у меня мама связаны с гимназией мадам Бернс. Учеба там стоит дорого — аж двести рублей в год.

— Как вам впечатления от мадам Бернс? — поинтересовалась госпожа купчиха.

Поделиться впечатлениями, поболтать — это прекрасно. Но, как-нибудь в другой раз.

— Показалось, что Маргарита Гурьевна очень строгая, требовательная дама, но, вместе с тем, очень добрая. Барышень всех своих помнит. Я попросил назвать приятельниц Полины Онцифировой, она упомянула вашу дочь.

— А что с Полиной случилось? Надеюсь, жива-здорова? Или…

Народ у нас достаточно грамотный, понимает, что если явился судебный следователь, то случилось нечто нехорошее. А мне зацепочка — если спрашивает, значит, не знает, где нынче обитает Полина. Вот это уже плохо. Но дочки не всегда делятся секретами со своими мамами.

— Надеюсь, ничего страшного не случилось, — ответил я, украдкой постучав ногтями по деревянному подлокотнику кресла. — Дело в том, что барышня пропала из отчего дома, и мне поручено ее отыскать.

— А кем поручено? Ее отцом?

Показалось, что спросила с неким удивлением.

— Нет, действительный статский советник Онцифиров начальник большой, в министерстве иностранных дел он не то третье, не то четвертое лицо, но Окружным судом и прокуратурой пока не командует, — пояснил я. — Мне приказ отдавало мое собственное начальство, поэтому я действую сообразно его распоряжению. Инна Сергеевна, скажите — вам известно, где может скрываться Полина? Вдруг?

— Нет, господин следователь, — покачала головой женщина. — Для меня новость, что Полина пропала. Если бы я узнала, где находится барышня, то обязательно бы сообщила ее отцу. Что бы там не случилось в их семье, но девочка должна жить с родителями.

Прозвучали довольно грузные шаги, я уж решил, что приехал глава семейства, но в комнату вошла гимназистка Наталья Салтыкова.

Надо сказать, довольно-таки крупная девушка. Рост, этак, метр девяносто, не меньше, да и все остальное не подкачало. Размер ноги оценил бы… сорок три, если не сорок пять. И коса! Не с кулак толщиной, а с два кулака. Если такая барышня косой взмахнет — наповал сразит. В смысле — собьет с ног косой.

При появлении барышни я поднялся с места, слегка поклонился

— Наташа — это судебный следователь господин Чернавский Иван Александрович, — представила меня матушка гимназистки-гренадера. Повернувшись ко мне, представила дочь. — А это Наташа.

Ну, коль скоро барышню представили только по имени, стану обращаться именно так.

— Наташа, две недели назад пропала ваша подруга Полина Онцифирова. И мне поручено ее отыскать, — начал я. — Если вам что-то известно о ее местонахождении, я бы попросил вас об этом сказать.

— А почему бы вам ее не поискать так, как это описывается в рассказах о Крепкогорском? — лукаво посмотрела на меня гимназистка. — Возьмите собаку, пусть она понюхает что-то из вещей Полины, а потом вас по следу и приведет?

Ишь ты, рассказы о Крепкогорском она читает. А еще, не дай бог, где-нибудь прочитала — или услышала, что рассказы о сыщике пишет некто Чернавский. Судя по ухмылке — так оно и есть.

— Увы и ах, — покачал я головой. — Пустить собаку по следу возможно только в том случае, если след свежий или он очень стойкий. Запахи человека — вещь, достаточно неустойчива. А если прошел день, два, использовать ищейку бесполезно. Опять-таки, в рассказах о Крепкогорском присутствует достаточно много условностей — тут вам и собачка, которая оказалась поблизости, и человек, вступивший в какую-то вонючую жидкость. В реальной жизни все чуть-чуть сложнее. Однако, следы бывают самые разные.

— Какие, например?

— Например, если вы сейчас мне подскажете, что Полина часто навещала какого-то хорошего знакомого, у нее имеется старая няня, проживающая где-то на Невском проспекте — это и будет след. Или, что вы видели ее возле какого-то дома, где ей совсем не положено находиться.

— К сожалению, Иван Александрович, я не знаю, где скрывается Полина. А если бы знала, то не сказала бы, — покачала головой барышня.

— Наташа, как же так можно? — возмутилась госпожа Салтыкова. — Родители Полины, наверное, с ног сбились, разыскивают ребенка! В конце концов, они несут ответственность за девочку. А главное — это их дочь!

— Матушка, я же тебе сто раз говорила, что за родители у Полины, — поморщилась Наташа. — От матери, кроме бранных слов, она за свою жизнь ничего не слышала, а отец вообще не помнит о ее существовании. Удивительно, что они следователя наняли, да еще самого Чернавского. Полина говорила, что если она пропадет, то никто не заметит.

Ишь ты, наняли самого Чернавского. Забавно. А раньше бы обиделся на «наняли». Формально, она права. Онцифиров — подданный российской империи, со всеми правами и обязанностями, а я чиновник на жалованье, которое выплачивает казна. Так что — он меня нанял, пусть и не напрямую.

— Наташа, люди меняются, — вступилась за родителей Полины Инна Сергеевна. — Возможно, раньше они и на самом деле относились к девочке недостаточно внимательно, но когда она пропала, думают совсем по-другому. Уверена, они сто раз пожалели о своем равнодушии.

Да уж, пожалели они. Или так хорошо замаскировали свою озабоченность, что никто не заметил.

— Дорогие дамы, вернемся к нашей Полине, — предложил я. — Как я понял, Наташе укрытие Полины неизвестно, а если бы оно и было известно, она бы все равно не сказала. Именно так?

— Именно так, — подтвердила барышня-гренадер. — Я сейчас говорю вам правду — я ничего не знала ни о ее бегстве, ни о том, где она может быть. И заявляю — если что-то узнаю, то не скажу ни вам, ни ее отцу.

— Жаль, — искренне пожалел я. — А вы не можете подсказать — что могло быть причиной? Я уже понял, что родители были достаточно равнодушны к своей дочери, но она как-то прожила в их доме шестнадцать лет. Жила себе, жила, а потом сбежала. Если сами не можете ничего предложить, давайте пофантазируем — а что мог бы подумать князь Крепкогорский?

Наталья, сощурив один глаз, выпалила:

— Крепкогорский наверняка бы решил, что в доме ее отца произошло убийство, и барышня боится, что станет очередной жертвой! Или — так даже еще лучше, она увидела, как отец убил ее мать, выдает за свою мертвую супругу очень похожую женщину, а Полина не хочет свидетельствовать против отца, поэтому решила сбежать.

— Батюшки, страсти какие! — закрестилась Инна Сергеевна, превращаясь в один миг из воспитанной и образованной женщины, в провинциальную кумушку. — И чего тебе только в голову-то не взбредет? — Повернувшись ко мне, пожаловалась: — Вот что бывает, если барышни зачитываются бульварной литературой. Я бы запретила, но муж считает, что дочку нельзя ограничивать в чтении. Мол — пусть читает все, что захочет.

Ишь ты, мы тут с девчонками пишем, стараемся, а наши опусы обзывают «бульварной» литературой. Но фантазия у Натальи богатая. Пожалуй, идею про убийство жены, и двойника, следует взять на вооружение. В реальной жизни такое не прокатит, но в рассказе про сыщика — вполне себе возможно.

— Матушка, вы только что обидели господина Чернавского, — хмыкнула дочь.

— А чем я его обидела? — удивилась Инна Сергеевна.

— А тем, что вполне возможно, что господин Чернавский, под именем Дмитрия Максимова пишет рассказы про князя Крепкогорского. А еще — написал «Волшебника Изумрудного города».

— Да? — удивленно посмотрела на меня госпожа Салтыкова.

Да что бы они все сгорели, эти литературоведы, журналюги, пытающиеся отыскать настоящего автора. А главное — зачем им это все надо? Пишу себе, и пишу, кому же какое дело до меня самого? Подозревал же, что «утечки» из «Осколков», из «Нового времени» все равно будут. Ну да, официально сотрудники этих изданий ничего не напишут, но кто им мешает проболтаться по пьяни? По пьяни и государственные тайны выбалтывали, а не то, что имя какого-то литератора, пожелавшего остаться неизвестным.

— Нет, это всего лишь домысел, — вздохнул я. — Не стоит верить тому, о чем пишут газеты. Зачем бы мне было скрывать свое имя?

— Затем, чтобы никто не узнал настоящего автора. Полина, например, считает, что кто-то — либо вы, либо кто-то другой, взяли литературный псевдоним, потому что у вас дома стоит сундук с рукописями умершего автора. При жизни его рассказы и сказки успехом не пользовались, он отошел в мир иной непризнанным, хотя мог бы считаться гением. А вы, прочитав произведения, поняли, что наткнулись на истинное сокровище. Вы достаете рукописи из сундука, чтобы их напечатать, но все-таки, вы — или кто-то другой, человек порядочный, и ставить свое имя считаете неприличным.

Нет, определенно, эту девчонку следует отыскать. Умна! А ведь почти все угадала, за некоторым исключением. Но тут уж она не могла знать о появлении «попаданца», имеющего доступ к тому, что еще не написано.

— А почему бы мне не опубликовать творения под именем подлинного автора? К чему все осложнять?

— Возможно, он убийца, и вы отправили его на бессрочную каторгу, где он и умер, а только потом вы обнаружили его сундук. Писателя-убийцу публиковать не станут, а вот Максимова — вполне.

— Однако, — только и сказал я. — Кажется, ваша подруга любила конструировать различные сюжеты и ситуации — причем, самые фантастические версии. Максимов бы до такого не додумался.

— О, она такая. Еще она очень любит отгадывать разные шарады, загадки, головоломки.

— А у нее какие-нибудь увлечения есть? Может — вдоль каналов любит бродить, или по Летнему саду? Крестиком вышивает или в церковном хоре поет? Что она любит делать? Может, на уроках что-то мастерила?

Про церковный хор это я так, загнул. Родители бы о таком знали. Ну хотя бы какую-то зацепочку отыскать. Малюсенькую. Но Наталья только потрясла головой.

— Не знаю, чем она увлекалась, врать не стану. А на уроках иной раз сидела, что-то рисовала в тетради. Если мы с ней вместе домой возвращались, то фотографические карточки в витринах любила разглядывать.

Ну, кто из нас не любил на уроках рисовать? Даже я, хотя и рисовать не умею. Ручки-ножки, огуречик. Фотографии в витринах все разглядывают. Может, искала портрет своего отца, Сергея Голицына? Вообще, не стоит ли осторожно проверить — а не искала ли Полина контактов с родственниками биологического отца? Как бы мне графиню Левашову потрясти?

— А вы действительно не пишете рассказов? — опять перешла на скользкую тему Наталья.

— Не стану ни подтверждать, ни опровергать. Желаете считать, что Максимов с Чернавским одно лицо — воля ваша. Нет, не считайте. А я когда-то писал стихи, — признался я. — Но вовремя осознал, что они плохие. Ужасные. Последний опус был таков: «Паршивые стихи свои, я посылаю ко чертям, но черти ведь не дураки, они не взяли этот хлам».

— Жаль… — разочарованно вздохнула Наталья. — А я-то собиралась похвастать — мол, с самим Максимовым познакомилась.

— Так вы похвастайтесь, — предложил я. — Как я полагаю, Максимов ничего опровергать не станет. Слышал, что Полина тоже пишет стихи?

— Если и писала, то нам она не показывала. Она вообще очень скрытная барышня.

— Скрытная-то скрытная, но вам известно, что родители к ней равнодушны, и прочее?

— Я несколько раз бывала у нее дома, — пояснила барышня. — И каждый раз слышала брань ее матушки. А отец, когда приходил со службы, только кивал и шел мимо. Не помню, чтобы у нее спросили — мол, как у тебя дела? Кухарка с горничной больше заботились о Полине, нежели ее родители. Кухарка спрашивала — мол, барышня, сыта ли ты? А горничная отметками интересовалась. Признаться, мне было очень неприятно приходить в этот дом. Не понимаю, как она жила столько лет в этом аду?

Мне тоже этого не понять. Но барышне попросту деваться некуда. Идти топиться? Нет, Полина молодец. Она боец.

А у меня еще одно дело имеется. Но это недолго. Возьму извозчика, заверну на Невский, пусть он пять минут подождет.

— Что это? — настороженно спросил участковый пристав Людвиг Людвигович Сакс, когда я придвинул к нему сложенную газету, в которой угадывались листы бумаги. Он что, решил, что я ему нелегальные прокламации притащил, а теперь потребую распространить их на вверенном участке?

— Посмотрите, — предложил я.

Сакс принялся перебирать листы. Просмотрев первые два, с изумлением воскликнул:

— Так это же мои показания, показания Мироновича, и все прочее!

— Именно так, — улыбнулся я, поднимаясь со своего места. — Людвиг Людвигович, я прошу вас меня простить — хотел к вам пораньше забежать, но важные дела отвлекли. Убийство с Сыскной полицией раскрывал, а еще барышню пришлось искать, да вы, наверное, сами знаете — до полицейских участков информация о пропавших людях поступает. Понимаю, вы уже извелись, поэтому еще раз прошу простить за задержку.

— Подождите, Иван Александрович, — растерялся старый полицейский служака. — Так вы что, дело в отношение меня открывать не станете?

— Не стану, — покачал я головой. — Ни дело против вас открывать не стану, ни в департамент полиции материалы на вас передавать.

Говорить, что Сакс уже и так себя достаточно наказал? Нет, это уже из области морализаторства.

— А мне зачем принесли? — недоумевал участковый пристав.

— Затем, чтобы вы сами всем этим распорядились — оставите себе на память, в печку бросите. Я, поначалу сам собирался все сжечь, — пояснил я. — Потом подумал — лучше я вам отдам, чтобы не думали — мол, у Чернавского на меня компрометирующие бумаги лежат, а вдруг он от меня чего-то потребует? Станете себя изводить, а еще, не дай бог, обо мне плохо думать.