Господин следователь. книга 14

Глава 7 Убийство не по-нашенски

Не многовато ли новостей для одного дня? Оказывается — у моей, то есть, у нашей Аньки отыскалась сестра. Разумеется, следовало бы взять у девчонок пробы, провести анализ, установить — имеется ли родство, но мы поверим на слово.

А еще — моя маменька оказалась второгодницей! Ай-ай-ай, как же нехорошо, что скажут студентки Женского медицинского училища? Пожалуй, они просто обалдеют, узнав такие подробности из жизни их строгой начальницы, зауважают ее еще больше и станут завидовать. А еще думать, а не завести ли им кавалера, за которым можно отправиться хоть на край света?

Поэтому, лучше будущим медичкам ничего не рассказывать, а иначе будет всплеск сплошного романтизма и волюнтаризма, а барышням еще учиться и учиться.

Зато я теперь и горжусь своей семьей, а еще переживаю из-за них. За батюшку-то не так, он все-таки мужчина, а вот маменька… 15 лет было девчонке, ребенок совсем. А то, что она моя матушка, ничего не меняет. Все равно маленькая. Надеюсь, никто в дороге не обидел? Голову бы оторвал… Эх, ну почему я раньше не родился? Присмотрел бы за ней.

Леночке про побег Оленьки Веригиной я пока рассказывать не стал. А вот про сестренку нашей барышни поведал. Уж очень хотелось поделиться проблемой с кем-то еще, достаточно близким. Наверное, не очень красиво «загружать» супругу такими заботами, но с кем мне еще делиться? Анечка моей жене не чужой человек.

Лена слушала, качала прелестной головкой, даже пару раз украдкой смахнула слезинки.

— Ленусь, ты как считаешь — нужно ли Ане говорить, что у нее есть сестра?

— Обязательно, — ответила супруга без малейших колебаний. — Если бы господин Онцифиров с тебя слово взял, что ты никому не скажешь — тогда нельзя, но если ты слова не давал, то ничего страшного. Анечке обязательно нужно знать, что она не одна в этом мире.

Как же я мудро поступил, что не дал клятвы хранить тайну. Но в этом случае, я бы и Леночке ничего не сказал. Увы.

— Ваня, у тебя есть я, есть батюшка с матушкой, у меня тоже и ты, и родители, и брат. А у Ани никого нет. Нет, — поправилась Лена. — Конечно же у нее есть ты, названный брат, и мы все, и отец — пусть и приемный, которого она очень любит. Но все равно, если Аня узнает, что есть у нее кровная родственница — совсем другое дело. И Полине не так одиноко будет.

— Эх, боюсь я, как бы кровная родственница не оказалась такой же, как ее кровная тетка, — усмехнулся я. — Маменька хотела как лучше, а графиня Левашова оказалась изрядной… дрянью.

Историю о том, что маменька написала госпоже Левашовой письмо, и во что это вылилось, Лена уже знала. Ане мы с матушкой не говорили, что это за дама приезжала, но кто знает, может, девчонка сама догадалась? Ох, как бы не хотелось этого.

— Ваня, а давай, ты вначале Полине скажешь — не желает ли барышня познакомиться с сестрой? А уж потом познакомишь ее с Аней.

Дельное предложение. Но сначала нужно девочку отыскать, а уж потом и знакомиться.

Утром мы встречаемся с Казначеевым, что наметить наши дальнейшие планы. А их, этих планов, не то, что не громадьЕ (или громАдье), их вообще нет. Зацепок ноль, и всех, кого можно опросить, уже опросили.

Казначеев уже своих человечков, которые с извозчиками «работают», озадачил, поручив выяснить, кто отвозил барышню с багажом? А вдруг запомнили, что барышня была одна, без сопровождающих? Пальтишко, опять-таки приметное, два чемодана. Шанс, разумеется, есть, но слабый.

У меня сейчас только надежда на подружек из гимназии. Авось, что-то подскажут. Не исключено, что Александр Алексеевич сумеет помочь. Все-таки, у него опыт имеется. Живых, правда, искать отставному боцманмату не доводилось, но мертвеца он как-то отыскал. Это он сам мне как-то рассказывал, как в гостинице на Лиговской пропал постоялец, а в нумере было все залито кровью. Нашли постояльца аж на Марсовом поле, убийцу изобличили — им оказался собутыльник. А вот как он свою жертву на Марсово поле отправил — рассказать не смог. Не помнит.

Нет, определенно, следует прекращать описывать дела, украденные у Конан Дойла, и пусть мой Крепкогорский наши преступления расследует. Придумать бы — как через весь Питер покойника провезли и, чтобы никто не заметил?

Встреча с губернским секретарем назначена в полицейском участке Коломенской части. Мне-то все равно, где встречаться, а у Казначеева там свои дела. Кажется, он эту часть «курирует», в числе прочих. Я уже скоро начну разбираться в полицейской системе. Знаю, что Сыскная полиция — это не только сотрудники, сидящие на Офицерской — в центральном, так сказать, офисе, но и полицейские надзиратели, закрепленные за участками. Как это по-нашему? Оперативники? У нас ведь тоже имеются территориалы, которые расследуют преступления, что произошли на определенном участке, и есть отделения, специализирующиеся на чем-то конкретном — убийствах, кражах, угонах.

Но тут полицейские надзиратели от Сыскной полиции, мундиров не носят, и классных чинов не имеют. Кажется, они в статусе унтер-офицеров?

— Иван Александрович, как вы кстати, — радостно запожимал мне руку отставной боцманмат. — Я тут сижу, словно на иголках, и вас жду. Следователь нужен. Не выручите?

— Только не говорите, что у вас убийство, а судебного следователя до сих пор нет, — хмыкнул я.

— А как вы догадались?

Догадался, как же… Это я пошутить решил. Шутка, блин. Или прав-таки мой друг, старый армейский лекарь, что там, где появляется Чернавский, должен появиться труп? Вместо ответа спросил:

— Далеко отсюда?

— Да рядышком, даже извозчик не нужен — десять минут ходу.

— Судебный следователь, который этот участок обслуживает, куда пропал? — поинтересовался я, а сам уже мысленно проверял содержимое своей папочки — все ли на месте? Чистые листы есть, канцелярские принадлежности тоже. Первоначальный опрос полиция сама проведет, а там посмотрим. В само дело я точно, что впрягаться не стану — дела прокурор распределяет, но первую, так сказать, помощь, я окажу.

— Послали за ним, прислуга сказала — по службе куда-то ушел. Дескать — вернется, передадим, он сразу придет. Но вы же имеете право осмотр проводить?

В принципе, следователь моего «калибра» имеет право проводить следственные действия на любой территории Российской империи.

Нет, определенно нужно обзаводиться оперативно-следственными бригадами, чтобы и следователь и сыскарь сидели на месте, в ожидании вызова. Вопрос лишь — а как им сообщения передавать о случившихся преступлениях и происшествиях? Телефонная связь, насколько я знаю, пока только царские резиденции, министерства, да градоначальство соединяет, даже в Окружном суде ее нет.

Пока шли, Александр Алексеевич изложил суть дела:

— Приказчик Антон Кокарев в ночь работал, товары в лавке принимал. С утра его хозяин отпустил поспать на пару часов. Приходит — а жена мертвая, зарезанная. Жену Агафьей зовут. Живут вдвоем — две дочки, обе замужем. Я сам не видел, но говорят — лужа крови и горло у бабы перерезано. Городовой Мичурин — его первого позвали, облевался весь, пока до участка дошел. Вы сами-то как?

— Да кто его знает? — хмыкнул я. — Покамест, вроде, ни разу не блевал, но все когда-нибудь случается впервые.

— Это точно, — кивнул Казначеев. Вздохнул: — Я сам-то вроде, привычный человек, но иной раз диву даешься — как же так?

— Тут я с вами согласен. Думаешь — нечем уже тебя удивить, а тут бац — что-то и происходит.

Трехэтажный доходный дом на Крюковом канале. Как водится — чем выше этаж, тем ниже стоимость жилья. Самый престижный — второй. Мы с родителями, кстати, тоже обитаем на втором, хотя и первый этаж считается нашим, но там кухня, комнаты для прислуги, что-то еще. Да, какие-то комнаты для гостей, одну из которых Леночка приказала обустроить для Николая. На первом этаже — на Фурштатской, еще и приемная врача, она как раз через стенку от нас.

А кто у нас на третьем живет — я даже не знаю. Там квартиры помельче, а жильцы ходят по другой лестнице. Но и на третьем этаже жить не слишком-то дешево. Значит, приказчик Кокарев не бедный человек.

Но здешний дом оказался попроще, не такой, как у нас. Судя по всему — квартир тут больше, стало быть — цены гораздо ниже. Значит, и народ тут селится простой — приказчики, лавочники средней руки, учителя (м-да…), а еще, скорее всего, студенты снимают вскладчину квартиру.

Квартира Кокаревых оказалась в две комнаты, а еще кухня. В передней мы и обнаружили убитую жену приказчика. Что странно — она стояла на коленях, уткнувшись лбом в стену, а из спины торчала рукоять большого ножа.

С чего решили, что горло перерезано? Ах, теперь вижу. Запекшаяся кровь на горле, все платье спереди тоже в запекшейся крови, а вокруг черная лужа…

Нечто подобное я видел, когда осматривал тело Зиночки Красильниковой. Думал — никогда больше такого не увижу.

Отличие — стена забрызгана кровью на уровне… двух аршин. Дешевые бумажные обои пропитались кровью. Значит — убийца подошел сзади, запрокинул голову и перерезал горло, а потом опустил жертву и та, встав на колени, уткнулась лбом в стену. Опытный. Наверняка забрызгался кровью? Нет, не обязательно.

Из соседней комнаты доносились вопросы:

— Антоха, говори, ты сам жену порешил? За что ты ее порешил?

— Что, ваш надзиратель уже мужа колет? — невесело усмехнулся я.

Понятно, что муж — первый подозреваемый. А в девяносто случаях из ста, он и есть преступник. Только, сомнительно, чтобы муж убил жену таким варварским способом. Или, напротив — он бы ее насмерть забил, но не так, не ножом, а чем-то таким, более привычным для пьяного русского мужика — допустим, поленом или кочергой. Еще в числе первых подозреваемых окажутся мужья дочерей. Кто знает, какие у них отношения с тещей? Это я, золотой человек, свою тещу ценю и уважаю, с учетом того, что она в Белозерске.

Александр Алексеевич пошел материть подчиненного.

— Григорьев, какого х… сразу на мужика напустился? — не слишком громко, но достаточно строго и убедительно спросил губернский секретарь. — Не видишь — он не в себе? Ты, мать твою… по соседям прошелся?

— Так, Александр Алексеевич, по соседям Платонов с Изюмовым пошли, а я пока с мужем решил поговорить, — принялся оправдываться неизвестный мне Григорьев. — Вон, ключ в дверях торчит снаружи, я и решил, что муж убийца и есть.

— И что, что торчит? Ты на себя примерь — приходишь, а у тебя тут такое! — и уже мягче, верно, к мужу жертвы: — Антон, ты уж его прости, дурака, за грубость. Сам понимаешь — увидал такое, испугался. Дверь-то входная у тебя открыта была, да? А ключ по привычке вставил?

Разборки оперов, такие знакомые по фильмам. Ну а я начал делать свою привычную, где-то даже рутинную работу.

Итак, помещение, примерно три на четыре сажени, без окон, из мебели — слева от двери тумбочка, на которой стоит керосиновая лампа (зажженная, но про то в протокол писать не обязательно), а в самой тумбочке обувь. Что за обувь перечислять не стану, это нам и не нужно. А справа от двери — настенная вешалка, на которой висят… женское пальто синего цвета, мужской тулуп (чего он здесь висит, в июне-то?), еще одно мужское пальто. Да ну? Сверху еще и зимняя шапка лежит.

Убитая женщина, на вид — сорока-сорока пяти лет, волосы русые, с сединой, стоит в позе — на коленях, руки вытянуты вдоль туловища, лбом упирается в стену. Одежда на женщине — домашний стеганый халат серого цвета, без рисунка. Под него я забираться не стану, что за белье — проверять не буду, это доктор сделает, когда вскрытие проводить станет, вижу, что чулков или панталон нет. Ясно-понятно — женщина была дома, не наряжалась.

Теперь описать саму рану — она вкруговую идет, по всему горлу, точно мне не измерить, но хоть так — восемь дюймов. Практически — от уха, до уха.

Теперь нож. Нет, я пока не знаю — а нож ли это? Запишем — предположительно нож, потому что лезвие полностью вошло в спину, а если я его не вижу, то с уверенностью говорить не могу. А вдруг на рукоятку поставлено шило или нечто, вроде отвертки?

Значит, рукоять наборная, из медных и костяных пластин, длина — шесть дюймов. Нож — это важная улика, но его доктор извлечет.

Нож описать, составить протокол о приобщении вещественного доказательства к делу. Отпечатки пальцев на рукоятке наверняка есть, но мне их не снять, а если и сниму, то это пока ничего не даст. В суде следы пальцев рук за доказательство пока не принимают, время не пришло.

Описать все максимально подробно, чтобы не получилось, как с делом Сарры Беккер. И схему я составлю.

Опять вспомнился аккуратист Абрютин. Вот уж у него были схемы!

Ох, как же я этого не люблю! Но придется потрогать… Кожа холодная, липкая. Какова температура тела — мне точно не определить, я не Федышинский, но кое-что сказать могу. А доктор, кстати, где?

Нет, определенно, в Череповце все было гораздо оперативней.

Мимо меня пулей пролетел молодой парень — видимо, тот самый Григорьев, а следом вышел Казначеев. Губернский секретарь посмотрел на женщину, и тоже ее потрогал — вначале за запястье, потом за шею.

— Что скажете, Иван Александрович? — поинтересовался губернский секретарь.

— А что тут сказать? — хмыкнул я. — Доктор приедет, скажет точное время смерти… если сможет определить. Не упомню, чтобы доктора точное время смерти могли определить. (В сериалах, которые по сценарию моего друга снимают — там с точностью до минуты определяют, но у нас еще время не то. У нас не у каждого доктора градусник при себе есть.) Могу ошибиться, но женщину убили не больше, нежели часов пятнадцать назад. Может, чуть меньше — двенадцать. Лето, тело остывает дольше, но крови много вытекло. Вчера вечером, от восьми до двенадцати часов. Похоже?

— Я тоже так думаю, — кивнул Казначеев, с уважением посмотрев на меня. — Я Антона спросил — он всю ночь в леднике был, рыбу принимал. Пришел часа четыре назад. Ежели, напарник подтвердит, муж не виноват.

Понятно, это я балда, про полушубок не понял. Но если на леднике, тогда все понятно. Рыбу принимал или мясо? Нет, рыбой бы тут все пропахло, значит, что-то другое. Впрочем, это неважно.

— Вскрытие доктор сделает, уточнит по остаткам пищи. Думаю, что убийца кто-то из своих, — предположил я. — Чужих в таком наряде не встречают. Родственник, хороший знакомый. Еще, как мне кажется — этот кто-то, не то в Азии жил, не то еще где-то. Восток, в общем.

Александр Алексеевич немного подумал, хмыкнул:

— А ведь и точно, как-то убили-то не по-нашенски.

По-нашенски, нет ли, это только наше предположение. Я брякнул, вспомнив какой-то старый фильм, где пленному режут горло. И резали не то казахи, не то еще какие-то азиаты. А кому резали — уже не помню. Возможно, нашим пленным в Афганистане? Или это вообще басмачи были?

— Так мы сейчас у хозяина и спросим, — решил Казначеев, возвращаясь в комнату. Я пошел следом.

Судя по всему — это у супругов гостиная. Диван, круглый стол, покрытый скатертью, венские стулья, буфет с посудой. Семья, как мне кажется, зажиточная.

А на диване сидел хозяин — здоровый дядька лет сорока пяти — пятидесяти, в жилетке, черной рубахе навыпуск. Самом-собой, бородатый.

Приказчик плакал навзрыд, повторяя:

— Господи! Да что же такое! Мы же с ней двадцать с лишним годков прожили! Дочек замуж повыдавали! Только жить и жить! За что же такое!

Казначеев присел рядом с хозяином, приобнял его и мягко спросил:

— Антон, у тебя, часом, друзей-знакомых с Азиатчины нет?

— Откуда? — не понял Кокарев, от удивления прекративший рыдать.

— Из Туркестана, а может… из Хивинского ханства?

— Из ханства? — оторопел приказчик. — А где такое?

Тьфу ты, а в фильме-то турки резали горло пленным русским солдатам. Понятно, что сам процесс не показали, но догадаться можно. И я наобум спросил:

— А турок знакомых нет?

— Турок? — переспросил Кокарев, потом ответил: — Нет, турок знакомых отродясь не было… Вот, Федор, брат мой, из турецкого плена пришел.

Мы с Казначеевым переглянулись.

— Давно пришел? — поинтересовался губернский секретарь.

— Пришел недавно, с год назад.

— А что же так долго шел? — удивился я. — Кажется, турки всех пленных сразу же после войны вернули?

— Говорит, ранен он был, его какая-то сердобольная семья подобрала, выходила. Он даже на турчанке — ихней дочке женился. Даже русский язык почти забыл. Разговаривать разговаривает, но странно — запинается, словно вспоминает — что сказать.

Попал в плен, на турчанке женился. И так бывало. Интересно, а Федор ислам не принял?

— А с Федором у тебя хорошие отношения? — спросил Казначеев.

— Так какие у меня отношения? Злится он на меня. Я старший, а он в армию ушел, потом пропал. Думали, что погиб либо помер. А тут объявился. Мол — в плену был. А отец у нас уже лет пять, как помер. Так Федор говорит, что я все отцовское добро забрал, а его долю зажал. Так я говорю — тебя же мы схоронили, панихиду заказывали. Кто ж его знал? Ты лучше в этой жизни определяйся, жилье ищи, работу какую. На первых порах помогу, но у меня же у самого дочери, а у них внуки. У отца и добра-то было всего ничего. А он мне — ты, Антон старший, но мне все равно доля полагается. Или отдавай пятьсот рублей. Я говорю — так где я такие деньги найду?

— Где брат живет, знаешь? — перебил Антона губернский секретарь.

— Как приехал, вначале у меня жил, потом бабу себе нашел. Люськой звать, фамилию не знаю, прачка, живет около Офицерских бань.

— А нож чей?

— Нож не мой. Ни разу такого не видел.

— Из квартиры что-нибудь пропало?

Хозяин вскинул голову, обвел взглядом обстановку в своей квартире:

— Часов нет — они старинные, барин их еще деду нашему дарил, когда тот из крепостных выкупался. Чайничек в буфете стоял серебряный, тоже нет. Сейчас в спальне гляну.

Из передней, между тем, донесся голос.

— И где покойница-то? Не сбежала?

Батюшки, второе воплощение Федышинского.