Следак 5: Грязная игра

Глава 2: Пазл сходится

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

— Альберт... Что там спрятано на самом деле?

Вопрос Алины тяжелым камнем повис в воздухе, смешиваясь с запахом разгромленной квартиры, поднятой из-под плинтусов пыли и того специфического, липкого животного ужаса, который всегда оставляют после себя визитеры с Лубянки. Моя молодая жена, еще вчера беззаботная студентка, купающаяся в лучах статуса своего отца — высокопоставленного заместителя областного прокурора, смотрела на меня совершенно другими глазами. Иллюзии ее безопасного мира рухнули в одночасье.

Я медленно провел ладонью по лицу, стирая ледяную испарину. Адреналиновый шторм спадал, оставляя после себя кристальную ясность мысли. В голове, наконец, начали складываться недостающие фрагменты мозаики.

— Алина, ответь мне на один вопрос, — я проигнорировал ее требование и задал свой. Голос звучал хрипло. — Как ты вообще здесь оказалась? Когда меня брали на улице, ты кричала, что побежишь к отцу. Почему ты не осталась у него? Почему ждала чекистов здесь, в квартире?

Девушка нервно сглотнула, зябко обхватив себя руками за плечи.

— Я и побежала, — ее голос дрогнул, но прокурорские гены брали свое — она смотрела на меня прямо и требовательно. — Я ворвалась к нему в кабинет. Отец был в ярости. Он тут же начал обрывать телефоны... Звонил Мохову, звонил в областной комитет партии, требовал соединить его с дежурным по управлению КГБ. Он кричал им в трубку, что арест милицейского следователя, да еще и зятя прокурора на второй день свадьбы без санкции — это беспредел. А потом... потом к отцу в приемную пришли двое в штатском. Они сказали, что планируется обыск по месту моего прописки, и как жена я обязана при нем присутствовать. Отец пытался их выгнать, но они просто посадили меня в машину и привезли сюда. Отец велел мне ничего не подписывать и все запоминать. Сказал, что камня на камне от них не оставит.

«Вот оно что», — мысленно выдохнул я, и губы сами собой изогнулись в кривой, циничной усмешке.

Пазл сложился идеально. Теперь я понял, почему матерый следователь КГБ Нечаев так легко поплыл и дал заднюю от одного моего наглого монолога. Он уже был под жесточайшим прессом! Прокурор Митрошин включил весь свой административный ресурс и начал рвать ведомства на куски. Нечаев приехал на обыск уже на нервах, зная, что начальство рвет и мечет из-за скандала с прокуратурой. А тут я со своей «сверхсекретной Директивой МВД и операцией Щелокова». Для винтика системы это был перебор. Две конфликтующие силы — разъяренный прокурор с одной стороны и мифический гнев всесильного министра МВД с другой — просто парализовали его волю. Мой блеф сработал только потому, что Борис Аркадьевич Митрошин подготовил для него идеальную почву.

— Твой отец спас нам жизнь, Алина, — произнес я уже более мягко, поднимаясь с дивана. — А там, под полом, спрятана моя страховка. Единственный полис от того беспредела, который ты только что видела.

— Это... это незаконно? То, что там лежит? — она бросила тревожный взгляд на дверь спальни, опечатанную сургучом.

— В этой стране незаконно абсолютно все, что делает тебя по-настоящему независимым, — я подошел к ней вплотную и мягко коснулся ее плеча. — Сделай нам крепкого чая. С сахаром. Мне нужна пара минут тишины.

Она хотела потребовать деталей, но мой тон не терпел пререканий. Бросив на меня последний, полный непонимания взгляд, она развернулась и ушла на кухню. Умная девочка. Чем меньше фактов она знает, тем легче ей будет искренне смотреть в глаза следователям Комитета.

Оставшись один, я метнулся в спальню. Красная сургучная печать на двери выглядела как издевательская мишень. Я аккуратно, стараясь не дышать, достал из кармана бритвенное лезвие и ювелирным движением поддел суровую нить так, чтобы печать осталась совершенно целой. Старый фокус из моей прошлой корпоративной жизни.

В спальне царил хаос: выпотрошенный шкаф, перевернутый матрас. Но плинтус за массивным холодильником остался нетронутым. С трудом отодвинув его, я опустился на колени, подцепил заранее подготовленным гвоздодером край деревяшки и вытащил тяжелый, плотно замотанный в серую оберточную бумагу сверток.

Руки предательски дрогнули, когда я вновь ощутил его солидный вес. Штучные ювелирные изделия, россыпь бриллиантов и золото, которые я жестко отжал у хитрого эмигранта Олейника. Мой капитал для старта в Европе. Но сейчас меня интересовал не презренный металл. Золотом от Андропова не откупишься.

Я лихорадочно надорвал упаковку и извлек из-под слоя мягкой ткани плотно сложенные тетрадные листы. Чистосердечные признания. Исписанные убористым почерком откровения заведующей комиссионным магазином Фоминых и самого Олейника. Детальные, смертоносные схемы нелегального оборота золота с уральских приисков.

Золото я переложил в небольшую спортивную сумку, которую засунул глубоко в недра пыльной антресоли в коридоре, завалив ее старым хламом. А вот документы аккуратно свернул и спрятал во внутренний карман пиджака. Это было мое главное оружие в межведомственной войне.

Вернувшись в гостиную, я застал Алину, застывшую над двумя дымящимися кружками чая.

— Я ухожу, — коротко бросил я, натягивая пуховик прямо поверх свадебного костюма и повязывая шарф. — Из квартиры не выходи. Отцу позвони с уличного автомата завтра утром, наши домашние телефоны сто процентов уже слушают. Дверь никому не открывай.

— Альберт, куда ты на ночь глядя?! — она вцепилась в мой рукав. — Март на дворе, ночь! Тебя убьют! — Не убьют. Я им нужен живым и с компроматом, — я жестко взял ее за плечи. — Я выиграл нам время, но его мало. Нечаев сейчас мчится в Управление, пытается понять, действительно ли я работаю под прикрытием Щелокова. Пока бюрократическая машина КГБ боится совершить фатальную ошибку, у меня есть окно. Мне нужно сделать мой блеф жестокой реальностью.

Выскользнув из подъезда в морозную зимнюю ночь конца января, я мгновенно нырнул в спасительную тень густых кустов акации. Ледяной воздух обжег легкие. Две припаркованные во дворе машины были пусты. Нечаев был так напуган, что даже снял наружку, боясь засветиться. Бюрократический страх — мой лучший союзник.

Я передвигался проходными дворами, проваливаясь в сугробы. Снег предательски хрустел под ботинками. До широкого проспекта я добрался только через полчаса петляний. Повезло — поймал одинокого таксиста на старом «Москвиче», сунул ему мятую трешку и назвал адрес, расположенный за два квартала от ведомственного дома Шафирова.

К ведомственному кирпичному дому, где обитал заместитель начальника областного УВД по кадрам, бывший полковник ГРУ Валерий Муратович Шафиров, я подходил пешком, постоянно оглядываясь.

Я нажал на кнопку звонка. За массивной дверью было тихо, но я знал, что полковник не спит. Дверь резко распахнулась внутрь. На пороге стоял Шафиров. В спортивных штанах, накинутой поверх майки рубашке, с взъерошенными волосами и налитыми кровью от недосыпа глазами. В правой руке он держал тяжелый табельный пистолет Макарова, опущенный дулом вниз.

— Ты понимаешь, что ты покойник, Чапыра?! — прошипел он вместо приветствия, грубо втаскивая меня за воротник пуховика в прихожую. Щелкнули тяжелые замки, отрезая нас от внешнего мира. — И вам доброй ночи, Валерий Муратович, — я хладнокровно отстранил его руку, стараясь не обращать внимания на ствол, стянул пуховик и прошел в просторную гостиную. — Доброй?! — Шафиров бросил пистолет на стеклянный журнальный столик и навис надо мной коршуном. От него густо пахло сигаретами и нервным напряжением. — Мне двадцать минут назад звонили из Управления! Контора глубокого бурения стоит на ушах! Какого хрена следователь райотдела Чапыра прикрывается именем Министра Щелокова?!

Я спокойно сел в мягкое кожаное кресло, закинул ногу на ногу и посмотрел на полковника. В моей прошлой жизни, когда на кону стояли миллиарды, я общался с акулами покрупнее. Главное сейчас — не дать ему доминировать, но и не перегнуть палку, уважая его погоны.

— Валерий Муратович, вы же опытный офицер разведки. Сядьте и выслушайте меня без эмоций. Я спас свою жизнь и вашу генеральскую перспективу заодно. — Мою перспективу?! Да из-за твоей самодеятельности нас всех завтра к стенке прислонят! — Шафиров яростно зашагал по комнате. — Ты взял взятку у Лихолетова! Я тебя предупреждал, не лезь в дела, которые тебя не касаются! Лихолетов в СИЗО дал на тебя прямые показания: двадцать тысяч рублей!

— Лихолетов лжет. Это дымовая завеса, — мой голос прозвучал тихо, но с такой стальной уверенностью, что Шафиров споткнулся на полушаге. — Что? — Лихолетов оговорил меня, чтобы выслужиться перед своими кураторами. А кураторы эти сидят на самом верху.

Я расстегнул пиджак, достал из внутреннего кармана сложенные тетрадные листы и положил их на стеклянный журнальный столик, прямо рядом с его табельным пистолетом. — Читайте. Внимательно.

Шафиров с подозрением посмотрел на меня, затем потянулся к бумагам. Щелкнул выключателем настольной лампы. Тишина в комнате стала осязаемой. Слышно было лишь мерное тиканье настенных часов. По мере чтения подробных признаний Олейника и Фоминых цвет лица Шафирова стремительно менялся.

— Это... это собственноручные признания Фоминых? Заведующей комиссионным? И какого-то эмигранта Олейника? — он поднял на меня ошарашенный взгляд. — Откуда это у тебя? — Это плоды моей «самодеятельности», — я подался вперед, перехватывая инициативу. — А теперь вспомните финал моего допроса в КГБ, о котором я вам докладывал. Фоминых исчезла.

Шафиров замер. Глаза его сузились. — Ее убрали? — Именно, — жестко кивнул я. — Они уже зачищают следы. Эти бумаги — единственное, что у нас осталось на всю их сеть. Смотрите на картину в целом, полковник. Мы с вами сняли Цепилова, мы обезглавили городской ОБХСС. Но золотой транзит не остановился ни на день. Лихолетов продолжал работать. Почему? Потому что у него есть «крыша» куда более мощная, чем местная милиция. Когда я передал информацию о нелегальном обороте золота, дело внезапно, с грубыми нарушениями, забрал себе КГБ. Зачем?

Шафиров нахмурился, его аналитический мозг бывшего разведчика включился в работу, окончательно отбросив панику. — Чтобы прикрыть канал. Они не расследовали дело, они чистили концы. — В точку! — я щелкнул пальцами. — КГБ забрал дело Лихолетова, чтобы его развалить. Защитить свою дойную корову. А меня, как человека, который слишком глубоко копнул и получил на руки документы, решили устранить руками следователя Нечаева.

— Но это же масштаб... — пробормотал Шафиров, заново перечитывая листы. Я знал, что объемами левого золота его не удивить, он сам вел разработку воров. Но я приготовил для него нечто иное. — Обратите внимание на второй лист, показания Олейника о специфике особых заказов Лихолетова, — я указал пальцем на нужный абзац. — Читайте вслух.

Шафиров прищурился, вглядываясь в корявый почерк эмигранта. — «...значительная часть неучтенного золота высшей пробы переплавлялась в авторские ювелирные изделия по специальному заказу. Портсигары, массивные перстни, броши. Особенностью этих заказов было обязательное наличие скрытых, полых пространств внутри изделий. Кураторы между собой называли это 'подарками для Москвы'».

Шафиров резко замолчал. Он медленно, словно не веря собственным мыслям, поднял на меня глаза. — Скрытые полости? Подарки для Москвы? — его голос сел, превратившись в хрип. — Зачем партийному боссу или коррумпированному генералу КГБ цацки с двойным дном? — я задал риторический вопрос, подводя его к нужной мысли. — Золото само по себе огромная ценность. Прятать бриллианты в золотом портсигаре — это глупо и нелогично. Полости нужны совершенно для другого. Для того, что нужно тайно вывезти из страны или, наоборот, получить из-за рубежа. Это не просто взятки за покровительство, Валерий Муратович. Это контейнеры.

Шафиров вскочил с дивана, словно его ударило током. Он подошел к домашнему бару, дрожащей рукой налил себе полстакана армянского коньяка и выпил залпом. — Контрабанда? Хотя, золото — само по себе ценность. Зачем прятать бриллианты в золоте? В таких полостях через границу перевозят не деньги. Так возят микропленки. Шпионаж... — выдохнул он вместе с парами алкоголя. — Скрытая передача микропленок за кордон или финансирование агентуры. Матерь Божья, Чапыра, ты хоть понимаешь, во что мы влезли? — Я понимаю, что мы нашли самое слабое место Председателя КГБ Андропова. Идеальный подарок для нашего Министра Щелокова. Поймать высокопоставленного генерала госбезопасности или разведки на шпионаже в пользу Запада силами милиции — это абсолютный триумф. Вы приедете в Москву на белом коне, полковник.

Но Шафиров уже не слушал меня. Он смотрел сквозь стену, его мозг лихорадочно сопоставлял факты, даты и старые обиды. Я видел, как в его уставших глазах разгорается забытое пламя оперативника. — Штучные ювелирные изделия... — шептал он, расхаживая по комнате, потирая подбородок. — Дорогие подарки для верхушки... Контейнеры...

Он вдруг резко остановился. Повернулся ко мне всем корпусом. Его лицо стало пепельно-серым. Старый шрам на щеке отчетливо проступил на побледневшей коже. — В конце шестидесятых годов, — голос Шафирова звучал глухо, как из глубокой бочки, — когда я служил в Москве, в управлении кадров ГРУ... Мой прямой начальник имел странную привычку одаривать вышестоящее руководство. Дорогими, эксклюзивными ювелирными изделиями. Я тогда задался логичным вопросом: откуда у простого полковника такие колоссальные средства? Поделился своими сомнениями с коллегой. И через месяц вылетел со службы с волчьим билетом и был сослан сюда, в провинцию.

Я затаил дыхание. Я прекрасно знал эту историю. Знал, к чему он ведет. Но мне критически нужно было, чтобы он сам назвал это имя. Чтобы это стало его личной, кровной вендеттой.

— Человек, который получает эти «подарки» в Москве... Куратор этого шпионского канала... — Шафиров тяжело оперся руками о стол, нависая надо мной. Его зрачки расширились от ужаса и одновременно дикого предвкушения грандиозной, кровавой мести за сломанную карьеру. Он сглотнул вязкую слюну.

— Поляков, — выдохнул он фамилию генерала ГРУ, американского шпиона. Пазл сошелся идеально.