Следак 5: Грязная игра

Глава 3. Тень ЦРУ

Фамилия, произнесенная глухим голосом Шафирова, тяжелым грузом повисла в воздухе гостиной. Она казалась почти осязаемой, ядовитой, как пары ртути, медленно заполняющие замкнутое пространство.

«Поляков».

Я сидел в мягком кожаном кресле, стараясь не менять позы, и молча смотрел на смертельно бледного полковника. Его лицо напоминало высеченную из серого гранита маску, а в зрачках плескалась гремучая смесь из застарелой боли, шока и пугающего озарения. Я физически ощущал, как в этой квартире прямо сейчас ломается не только моя личная хитроумная комбинация по легализации золота, но и необратимо меняется ход советской истории. Разрозненный криминальный пазл, который я так старательно собирал, манипулируя фактами и недомолвками, наконец-то сложился в голове старого кадрового разведчика в идеальную картину.

— Тот самый Поляков, — медленно, по слогам прошептал Валерий Муратович. Он тяжело, словно глубокий старик, опустился на кожаный диван, его широкие плечи поникли, но глаза мгновенно загорелись хищным блеском. — Генерал Дмитрий Федорович Поляков. Мой бывший прямой начальник. Тот самый лощеный урод из дипломатического корпуса, о встрече с которым на вечеринке ты мне докладывал после командировки. Помнишь этот разговор?

— Прекрасно помню, Валерий Муратович, — абсолютно спокойно кивнул я. — Я еще тогда сказал вам, что этот человек, распивающий элитный бурбон в компании партийной элиты, явно имеет отношение к геополитическим играм и западным спецслужбам. У него были холодные глаза человека, привыкшего вершить чужие судьбы.

В моей прошлой жизни, в далеком двадцать первом веке, где информация стоила дороже нефти, имя Дмитрия Федоровича Полякова было вписано в учебники истории мировых спецслужб кровавыми буквами. Самый результативный и разрушительный агент ЦРУ в истории Советского Союза. Генерал ГРУ, сдававший американцам целые резидентуры, списки ценнейших агентов глубокого прикрытия и данные о новейших разработках вооружения. Он безнаказанно орудовал десятилетиями, оставаясь неуловимым, потому что неповоротливая советская система просто отказывалась верить в саму возможность того, что предательство такого масштаба может забраться так высоко по карьерной лестнице.

Но я не мог просто так сказать: «Эй, полковник, я читал его биографию в интернете, его расстреляют в восемьдесят восьмом году». Мне критически необходимо было, чтобы Шафиров сам, опираясь исключительно на свой богатый оперативный опыт и аналитический ум, пришел к этому убойному выводу. Чтобы это стало его личным гениальным открытием. И он к нему пришел.

Шафиров дрожащей рукой потянулся к пачке сигарет, лежащей на столике прямо рядом с его пистолетом Макарова. Вытащил одну сигарету и прикурил со второй попытки. Глубоко затянулся, выпуская облако едкого дыма.

— Конец шестидесятых годов, — глухо начал он. — Я тогда после тяжелого ранения был переведен в центральный аппарат. Управление кадров ГРУ. Спокойное, номенклатурное место. Поляков был моим непосредственным начальником. Он уже тогда был фигурой огромного калибра с колоссальными связями в ЦК партии. Умный, невероятно жесткий, всегда одет с иголочки. И всегда при не поддающихся логике деньгах.

Шафиров затянулся так глубоко, что кончик сигареты вспыхнул пламенем.

— В нашем закрытом ведомстве не принято задавать вопросов о доходах коллег. Но то, что делал Поляков, выходило за все мыслимые рамки приличия. Он буквально задаривал высшее генеральское руководство. Редкие коллекционные ружья с золотой инкрустацией, массивные золотые портсигары, перстни с уникальными камнями. Жене одного очень влиятельного генерала он на юбилей преподнес бриллиантовое колье, которое по оценкам стоило как несколько автомобилей «Волга». Все перешептывались по курилкам: откуда у простого полковника такие средства? Да, у него были частые заграничные командировки... Но на суточные командировочные такие эксклюзивные вещи не купишь. Это были неучтенные миллионы.

— И вы решили поиграть в принципиального правдоруба? — спросил я, зная, чем заканчиваются такие инициативы.

— Я решил, что он банальный, зарвавшийся воров. Взяточник, который за щедрую мзду продает теплые должности, — Шафиров криво усмехнулся. — Я был молод, свято верил в идеалы коммунизма и был непростительно глуп. Поделился своими серьезными подозрениями с коллегой из соседнего отдела. Твердо сказал ему, что собираюсь писать официальный рапорт руководству Комитета партийного контроля.

Полковник тяжело замолчал, нервно стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. Тиканье настенных часов в повисшей тишине казалось оглушительным.

— И этот надежный коллега вас немедленно сдал, — констатировал я очевидное.

— Сдал со всеми потрохами, — кивнул Шафиров, и в его прокуренном голосе прорезался металл. — Через три дня меня срочно вызвали к Изотову, начальнику управления кадров. Изотов был в бешенстве. Меня голословно обвинили в грязной клевете на заслуженного офицера, в попытке дискредитировать руководство. Меня с позором вышвырнули из ГРУ с волчьим билетом. Я чудом избежал исключения из партии и уголовного дела. Пришлось уехать из Москвы сюда, в эту провинциальную дыру, чтобы выжить и начать жизнь с нуля. А Поляков... Поляков ровно через месяц пошел на повышение, перешагнув через мой растоптанный труп.

Шафиров с ненавистью посмотрел на сложенные листы с признаниями ювелира Лихолетова и эмигранта Олейника.

— Я долгие годы ненавидел его всей душой. Считал беспринципным вором, который купил себе неприкасаемость, занося долю на самый верх, — голос полковника стал тихим шепотом. — Но я даже в самых страшных снах не мог представить истинный масштаб его игры.

Я подался вперед, опираясь локтями о колени. Пора было переходить в генеральное наступление.

— Валерий Муратович, вы смотрели на проблему как кристально честный советский офицер. Вы видели только банальные взятки. Но посмотрите на это глазами хладнокровного аналитика контрразведки. Взятка — это разовая передача денег. Но здесь, — я жестко постучал пальцем по показаниям эмигранта Олейника, — здесь черным по белому описана продуманная цепочка поставок. Постоянный канал поставок. Уникальные ювелирные изделия с двойным дном. Скрытые полости в золотых портсигарах.

Я выдержал театральную паузу.

— Включите логику разведчика. Зачем вору прятать бриллианты внутри золотого портсигара? Это бессмысленно. Золото само по себе является колоссальной ценностью. Полости нужны совершенно не для драгоценностей. Они нужны исключительно для того, что не имеет материальной цены, но на международном шпионском рынке стоит в тысячи раз дороже любого уральского золота.

— Микропленки, — выдохнул Шафиров. — Шифроблокноты. Секретные инструкции от кураторов. Расписания сеансов радиосвязи.

— Бинго, — жестко подтвердил я. — Это вообще не канал воровства. Золотая мафия ювелира Лихолетова здесь, в Энске — это лишь удобное прикрытие. Золото из неучтенки приисков переплавляется здесь, в провинции, подальше от глаз столичной контрразведки. Из него делаются герметичные контейнеры. Контейнеры идут курьерами в Москву, прямиком к генералу Полякову. И он использует это золото двояко: внешний золотой корпус идет на подкуп руководства, чтобы обеспечить себе тотальную слепоту начальства, а в скрытых полостях он совершенно безопасно передает или получает разведывательную информацию от ЦРУ.

Шафиров резко, словно отброшенный мощной пружиной, вскочил на ноги. Ему физически тяжело было усидеть на месте. Он бывший кадровый разведчик, и сейчас перед его глазами рушилась выстроенная годами картина неприступности советских спецслужб.

— Финансирование! — бормотал он, нервно расхаживая по комнате. — Американцы не могут передавать ему крупные суммы в рублях легально — это сразу засветится. Они используют отмытое золото внутри страны для бесперебойного финансирования агентурной сети! Чапыра, ты хоть понимаешь, кто он такой? Если у него такие надежные каналы связи и такое бесперебойное финансирование, он не просто информатор. Он резидент. Он глубоко законспирированный крот на самом верху военной разведки!

Я позволил себе тонкую, циничную улыбку.

— А теперь, товарищ полковник, сложите два и два. Вспомните, кто так резво, с грубыми нарушениями норм, забрал дело ювелира Лихолетова у нашей милиции? Кто сейчас в подвалах СИЗО прессует его, чтобы он дал ложные показания на меня о мифической взятке?

— КГБ, — Шафиров остановился как вкопанный. Его лицо окончательно посуровело.

— Ваш любимый Комитет государственной безопасности, — медленно кивнул я. — Старший следователь Нечаев. Они забрали дело Лихолетова не для того, чтобы посадить его за махинации с золотом. Они забрали дело, чтобы обрубить все концы. Кто-то в областном управлении КГБ находится в доле и кормится с этих золотых поставок. Или они сами используют этот канал втемную. Когда я подобрался слишком близко, когда я выбил из Лихолетова эти признания, они запаниковали: милиция сунула свой нос туда, куда ей соваться запрещено. И они решили заткнуть мне рот. Руками следователя Нечаева. Они хотели изъять эти бумаги при обыске, а меня — пустить в расход по валютной статье.

Шафиров тяжело оперся обеими руками о спинку кожаного кресла.

— Это настоящая война, Альберт. Это государственная измена на высшем уровне. Если мы сунемся с этими бумагами в местное управление КГБ или напрямую к прокурору Митрошину... Нас раздавят в лепешку. У Полякова железобетонная крыша в Центральном аппарате. У него везде свои прикормленные люди.

— Нас раздавят только в том случае, если мы будем действовать по их правилам, — я подошел к Шафирову вплотную. — Но у нас на руках есть абсолютный козырь, который бьет любую генеральскую крышу. Министр внутренних дел СССР. Генерал армии Николай Анисимович Щелоков. Вы сами не раз рассказывали мне об их перманентной войне с Председателем КГБ Андроповым.

Я сделал еще один шаг ближе, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— А теперь на секунду представьте политический эффект. Министр Щелоков кладет на стол лично Брежневу не просто скучный квартальный отчет. Он кладет ему на стол неоспоримые доказательства того, что хваленый Комитет госбезопасности годами не видел у себя под самым носом самого результативного американского шпиона. Более того — что генерал разведки Поляков финансировался за счет хищений золота, а местные чекисты прикрывали эту лавочку! Это абсолютный, сокрушительный разгром КГБ. Щелоков за такую информацию вас озолотит. Вы вернетесь в Москву в генеральских лампасах. И лично будете принимать капитуляцию своих врагов.

Глаза Шафирова расширились. Мои слова упали в самую благодатную почву. Боль за сломанную карьеру, жгучая жажда реванша, политический расчет — все это мгновенно сплелось в его голове в единый клубок.

— Щелоков... — прошептал Шафиров. — Да. Если я выйду на него через Бороздина. Мы сможем организовать спецгруппу центрального подчинения. В абсолютной тайне от чекистов.

— Вы должны лететь в Москву, Валерий Муратович. Завтра же, первым утренним рейсом. С этими документами, — я указал на стол.

— Я не могу просто так исчезнуть со службы в понедельник утром, — мозг Шафирова уже работал в оперативном режиме. — Местные стукачи сразу доложат на Лубянку. Я прямо сейчас позвоню Бороздину по закрытой линии спецсвязи. Попрошу срочно выслать правительственную телеграмму с официальным вызовом меня в Главное управление кадров МВД СССР. Это будет железным основанием для командировки. Ни одна собака не подкопается. А ты... что будешь делать ты, Альберт?

— А я останусь здесь. И буду тянуть время на себя, — я невесело усмехнулся. — Следователь КГБ Нечаев сейчас уверен, что я работаю под прикрытием Щелокова. Мой отчаянный блеф во время обыска дал нам крошечное окно возможностей. Пока бюрократическая машина КГБ панически боится сделать фатальную ошибку, вы должны превратить мой блеф в реальность. Получите прямую санкцию Министра на оперативную разработку генерала Полякова.

Шафиров резко выпрямился. Появилась ледяная решимость человека, идущего ва-банк.

— Ты прав, Альберт. Ты чертовски прав, — полковник подошел к столу, аккуратно собрал листы с признаниями Олейника и Фоминых, сложил их пополам и убрал во внутренний карман. Затем отодвинул картину на стене, набрал код на диске сейфа и переложил бумаги в его стальное нутро. — Я вылетаю утренним бортом. Эти документы будут у Бороздина уже к обеду.

Он повернулся ко мне и впервые посмотрел на меня как на абсолютно равного партнера по смертельно опасной игре.

— То, что ты сегодня ночью сделал... Это высший пилотаж оперативной комбинаторики. Ты превратил свою казнь в наше генеральное наступление. Но будь предельно осторожен. Нечаев — не идиот. Когда он поймет, что ты его развел, они обязательно придут за тобой. Они возьмут тебя жестко, на улице, без свидетелей.

— Пусть приходят, — я безразлично пожал плечами, хотя желудок мучительно сжался. — Главное, чтобы к тому моменту у меня на руках был официальный мандат от Министра.

— Держись, Альберт. Ни с кем не связывайся по телефону. Сиди тихо, как мышь под веником, — Шафиров крепко пожал мне руку. Его рукопожатие было твердым, как сталь. — Завтра мы перевернем эту шахматную доску.

Выйдя из подъезда добротного ведомственного дома на слабо освещенную улицу, я глубоко вдохнул морозный ночной воздух. Ледяной зимний ветер резанул по лицу, мгновенно выстуживая остатки адреналинового жара.

Я сделал это. Я, человек из другого времени, успешно стравил два самых могущественных силовых ведомства империи. Я хладнокровно бросил на чашу весов судьбу генерала-предателя, чтобы спасти свою шкуру и легализовать контрабандное золото. В моем родном будущем за такие изящные многоходовые комбинации давали кресло председателя в совете директоров и годовые бонусы. Здесь же, в суровых реалиях 1976 года, ставки были иными: за это давали либо генеральские лампасы, либо девять граммов свинца в затылок в гулком расстрельном подвале тюрьмы Лефортово.

Я плотнее запахнул воротник пуховика и быстрым шагом направился по громко хрустящему снегу в сторону широкого проспекта. Мне нужно было срочно поймать такси. Счет времени шел на убывающие минуты. Шафиров был абсолютно прав: следователь КГБ Нечаев не идиот. Рано или поздно он выяснит, что никакой секретной Директивы МВД не существует. И тогда мой блеф с оглушительным треском вскроется. КГБ поймет, что я просто наглый провинциальный мент, который виртуозно обвел их вокруг пальца, чтобы спасти валютные ценности.

Я должен был немедленно забрать свое золото из временного тайника на антресолях и перепрятать его в абсолютно надежное место. А затем — забрать Алину и спрятать ее от греха подальше. Отвезти к ее отцу, заместителю прокурора области Митрошину. Там чекисты не рискнут ломать двери без прямой санкции Генерального прокурора СССР.

Мысли об Алине неожиданно кольнули странной болью где-то глубоко под ребрами. В моей выверенной системе координат, выстроенной на абсолютном цинизме, наш скоропалительный брак был лишь удобным юридическим инструментом. Ступенькой для выезда за рубеж на ПМЖ. Но сегодня, когда в нашу квартиру вломились топтуны с Лубянки, эта хрупкая девчонка не забилась в темный угол в истерике. Она сидела в кресле с неестественно прямой спиной и смотрела на чекистов с ледяным презрением. Она не сдала меня. Она не отвернулась, хотя прекрасно понимала, чем пахнет ночной обыск КГБ.

«Альберт... Что там спрятано на самом деле?» — ее вопрос, полный пугающей взрослой трезвости, до сих пор набатом звучал в ушах.

Я с искренним удивлением поймал себя на мысли, что мне больше не хочется использовать ее втемную. Мне хочется ее защитить. Закрыть собой от надвигающейся бури. Забавно. Кажется, этот дурацкий 1976 год и эти искренние люди начали ломать мою идеальную, непробиваемую броню социопата.

Промерзший проспект был абсолютно пуст. Редкие тусклые фонари выхватывали из густой темноты колючие снежинки. Я простоял на остановке около пятнадцати долгих минут, пока, наконец, из-за поворота не вынырнула старая «Волга» с заветным зеленым огоньком такси.

Я с нескрываемым облегчением плюхнулся на промерзшее заднее сиденье. — В Индустриальный район, на улицу Строителей, — коротко бросил я сонному водителю. Я проложил маршрут так, чтобы таксист не довез меня до самого подъезда, а высадил за пару кварталов. Следы нужно путать всегда.

Машина катила по заснеженным улицам спящего города. Я прикрыл уставшие глаза, прокручивая в голове предстоящий разговор с Алиной. Нужно убедить ее предельно быстро собрать самые необходимые вещи и немедленно ехать к отцу. Никаких лишних подробностей. Никаких упоминаний КГБ или контрабандного золота. Просто сказать, что милицейская операция вошла в острую фазу, и оставаться в нашей квартире небезопасно. Она умная девушка, она обязательно поймет.

Расплатившись с таксистом и не дожидаясь сдачи, я вышел за два двора от своего дома. Ночь была тихой. Я осторожно двигался вдоль темных фасадов хрущевок, инстинктивно сканируя пространство. Никаких подозрительных черных машин без номеров. Нечаев действительно снял наружку, напуганный моим блефом.

Я подошел к своему подъезду. Поднял голову.

Окна моей квартиры на втором этаже были абсолютно темными.

Тревога, холодная, липкая и осязаемая, тяжело заворочалась в животе. Алина никогда не ложилась спать, когда я задерживался на службе допоздна. Тем более сегодня, после колоссального стресса с обыском, она должна была ждать меня на кухне. Но окна были слепыми и черными, как провалы в бездну.

Я взлетел по обшарпанным бетонным ступеням, перепрыгивая через одну. Достал звенящие ключи.

Дверь была целой. Никаких следов взлома. Чекисты не стали вламываться, как бандиты. Ключ мягко провернулся в скважине. Я толкнул тяжелую створку и решительно шагнул в темную прихожую.

— Алина? — мой голос прозвучал неестественно громко и хрипло в звенящей тишине пустой квартиры.

Я судорожно нащупал на стене выключатель. Щелчок — коридор залило тусклым желтым светом лампочки.

Тишина стояла такая, что противно звенело в ушах. Из-под перевернутой чекистами тумбочки медленно вылез кот Василий. Он посмотрел на меня желтыми глазами и жалобно мяукнул.

Я скинул пуховик на грязный пол и метнулся в гостиную, на кухню, в ванную. Никого. На кухонном столе окончательно остыли две нетронутые кружки с чаем.

А затем я увидел это.

На журнальном столике в разгромленной гостиной, придавленный массивной хрустальной пепельницей, лежал казенный бланк, отпечатанный на плохой серой бумаге.

Я медленно подошел к столу. Сердце ухнуло вниз, мучительно сжимаясь от предчувствия непоправимой катастрофы. Я взял бланк в дрожащие руки.

«ПОВЕСТКА» «Гражданке Митрошиной-Чапыре А. Б. надлежит явиться к 01:00 часам в Управление Комитета Государственной Безопасности по области в качестве свидетеля для проведения неотложных следственных действий...»

В самом низу бланка стояла размашистая, наглая подпись следователя Нечаева Ю.В.

Но мое внимание привлекло совершенно не это. Алина прекрасно знала, что за ней следят. Она не могла открыто написать послание на официальном документе КГБ. Но под тяжелой пепельницей сиротливо лежало ее золотое обручальное кольцо. А под кольцом был плотно зажат крошечный клочок газетной бумаги с торопливыми буквами:

«Альберт, они забрали меня официально по повестке. Угрожали твоим немедленным арестом за сопротивление. Папе позвонить не дали. Еду в Управление КГБ.»

Я с яростью скомкал этот клочок бумаги в кулаке так, что ногти глубоко впились в ладонь до крови.

Нечаев. Тварь. Опытная, изворотливая чекистская тварь.

Он не стал грубо ломать двери. Он сыграл тонко, по циничным бюрократическим правилам. Использовал лазейку о «неотложных следственных действиях», пришел с официальной бумагой и надавил на психику девчонки, шантажируя ее моей свободой. А Алина подчинилась закону, наивно полагая, что громкая фамилия отца защитит ее в холодных кабинетах на Лубянке.

Но я слишком хорошо знал, как работают в этих кабинетах. Опытному следователю КГБ достаточно нескольких часов ночного перекрестного допроса, тяжелого психологического прессинга и угроз, чтобы окончательно сломать студентку. Они вывернут ее наизнанку. Они заставят ее рассказать о том, что я прячу под плинтусом в опечатанной спальне.

У меня в разгромленной квартире не было домашнего телефона — в суровом советском времени это была недоступная роскошь для простого лейтенанта милиции. Мне нужно было срочно, немедленно связаться с Митрошиным.

Я пулей вылетел из квартиры, забыв закрыть входную дверь, и понесся вниз по бетонной лестнице, перепрыгивая через пролет. Выскочив на морозную ночную улицу в одном легком пиджаке, я изо всех сил побежал по заледенелому тротуару к перекрестку, где возле закрытого гастронома стояла старая желтая будка телефона-автомата.

Ледяной, пронизывающий ветер обжигал легкие, ботинки скользили по коварному льду, но я не сбавлял безумной скорости. Добежав до будки, я дрожащими от адреналина пальцами выудил из кармана брюк спасительную двухкопеечную монету и с силой бросил ее в щель монетоприемника. Монета со звоном провалилась внутрь механизма.

Я лихорадочно закрутил тугой диск, набирая домашний номер заместителя областного прокурора.

Гудки. Один. Половина второго.

Трубку сорвали с рычага мгновенно, словно человек сидел прямо рядом с аппаратом, не сводя с него напряженных глаз.

— Алло! Альберт?! — раздался хриплый, звенящий от запредельного напряжения голос Бориса Аркадьевича Митрошина. — Где Алина?! Почему она не с тобой?!

— Ее забрал Нечаев, — мой голос был абсолютно мертвым. Эмоции выгорели дотла, оставив только кристально чистую, ледяную ярость. — Полчаса назад. Принес официальную повестку на ночной допрос. Увезли в Управление.

— Этот ублюдок! — в трубке раздался страшный грохот, словно Митрошин снес кулаком настольную лампу. Его голос сорвался на рык разъяренного медведя. — Дежурный по их Управлению уже десять минут нагло врет мне по спецсвязи, что санкции на ее задержание нет и никого к ним не привозили! Они прячут мою дочь! Ночью! Без ордера!

— Борис Аркадьевич... — попытался я вставить слово.

— Я сотру их в лагерную пыль! — ревел Митрошин, совершенно не слушая меня. Конфликт окончательно перешел красную линию. КГБ грубо нарушило негласные правила номенклатуры, тронув семью высокопоставленного прокурора. — Я прямо сейчас звоню первому секретарю Обкома партии! Я подниму Москву! Жди меня у здания Управления КГБ, Альберт! Мы выбьем эти чертовы двери вместе!

В трубке зазвучали короткие, отрывистые гудки. Митрошин бросился в открытый бой, используя весь свой колоссальный административный ресурс.

Я медленно повесил тяжелую карболитовую трубку на рычаг автомата.

Пока я с упоением играл в высокую геополитику с Шафировым, выстраивая сложные многоходовочки с министром МВД, полковник КГБ сделал свой подлый, расчетливый ход на земле. Он безжалостно ударил в мое самое слабое место.

В эту секунду я окончательно перестал быть расчетливым, холодным менеджером из двадцать первого века. Я перестал думать о секретных счетах в швейцарском банке и теплой жизни в Мюнхене.

Я стал свирепым хищником, у которого отняли его семью.

— Вы совершили фатальную, предсмертную ошибку, Нечаев, — прошептал я в промерзшее, покрытое густым инеем стекло телефонной будки. — Вы перешли черту. И теперь я сожгу вас дотла. Вас всех.

Я натянул воротник пиджака, совершенно не обращая внимания на лютый мороз, и быстрым, безжалостным шагом направился в сторону серого, мрачного здания областного управления КГБ. Межведомственная война закончилась. Началась кровавая бойня без правил