Следак 5: Грязная игра

Глава 7: Паранойя

Они работали грамотно. Я понял это ещё на ступенях КПП — за те три секунды, пока нашаривал в кармане пуховика мятую сигарету и привычно, не поднимая головы, сканировал периметр. Профессиональный рефлекс, выкованный не здесь и не сейчас — из другой жизни, из другого времени, где корпоративные войны велись без пистолетов, но с той же холодной беспощадностью.

Три точки. Треугольник. Классическая «коробочка» наружного наблюдения, которую в моём будущем разбирали на семинарах по безопасности как хрестоматийный пример советской агентурной школы.

Первый — у автобусной остановки напротив. Мужичок лет сорока пяти в поношенном драповом пальто, с газетой. «Правда» за сегодняшнее число. Он держал её двумя руками, чуть выше обычного, и не перелистывал страницы уже минуты три. На улице шёл мокрый снег пополам с дождём. Газета давно расползлась мокрой тряпкой — читать её было физически невозможно. Но мужик держал. Смотрел в размытые строчки и не двигался с места. Ноги чуть расставлены. Вес перенесён на переднюю ногу. Готов идти.

Второй и третий — на противоположной стороне улицы, у заколоченного газетного киоска. Молодая пара. Парень что-то говорил девушке, та смеялась, запрокидывая голову — слишком старательно, слишком по-театральному. Парень поправлял воротник куртки. Раз. Ещё раз. Снова. Под воротником прятался наушник радиостанции — я мог бы поставить на это трёхмесячный оклад старшего лейтенанта и не пожалел бы ни копейки.

Четвёртый маркер нашёлся сам, пока я прикуривал, пряча дрожащий на промозглом ветру огонёк в сложенных лодочкой ладонях. Грязно-белый «Москвич» без опознавательных знаков, загнанный в кирпичную арку метрах в пятидесяти позади. Двое на передних сиденьях. Неподвижные. Двигатель работает вхолостую — из выхлопной трубы тянулся едва заметный сизый дымок, чуть подрагивающий на ветру. Готовы сорваться с места в любую секунду.

Итого: четыре сотрудника. Машина сопровождения. Радиосвязь между точками. Нечаев не жалел ресурс.

Я глубоко затянулся и медленно, ни на кого не глядя, зашагал вниз по проспекту Ленина. Размеренно. Без спешки. Обычный человек, вышедший по делам в промозглый мартовский полдень.

Нечаев не стал ждать. Узнал о моём визите к Лихолетову от дежурного Рыкова — и сразу, не тратя времени на долгие согласования по инстанциям, выставил наружку. Правильное, профессиональное решение. Я бы на его месте сделал то же самое и, пожалуй, даже добавил бы пятую точку на выходе со двора.

Но ошибка всё равно была. Они выставились слишком плотно. Три пешие точки на пятачке в полквартала — это спешка. Это значит: они торопились, они нервничали, времени на раскатку нормального маршрута не было. Нечаев получил информацию о моём визите постфактум и дал команду немедленно, почти в панике. Это его первая трещина. Умные люди в панике ошибаются. А я намеревался на этой ошибке сыграть.

Внутри была полная, стерильная тишина. Та самая, которая наступает, когда все лишнее выгорает дотла и остаётся только холодная схема: точка А — точка Б — промежуточные узлы. Никакой злости. Никакого страха. Только работа.

Служебный УАЗ стоял в трёх кварталах к востоку — я специально парковался с запасом, по привычке, намертво вбитой ещё в первые месяцы жизни в этом времени. Сейчас машина была мёртвым грузом. Номер они знали. Там либо уже дежурила засада, либо к ней мчались прямо в эту минуту. Забыть. Списать. С Мамонтовым объяснюсь, когда всё закончится — если закончится хорошо.

Конспиративная квартира на Заречной — тоже нельзя. Не потому что адрес засвечен. Потому что хвост нужно сбросить чисто, насухо, без единого следа, прежде чем приближаться к Алине хотя бы на километр. Каждый шаг с этими четырьмя за спиной — это шаг, который они делали вместе со мной прямо к ней.

Я выбросил окурок в обледенелую лужу. Впереди, через полквартала, серела бетонная коробка центрального универмага. Вывеска «ЦУМ» криво висела на одном болте, раскачиваясь на промозглом ветру.

Идеальное место, чтобы исчезнуть.

ЦУМ встретил меня тяжёлой дверью на тугой скрипучей пружине и плотной, влажной духотой, которая ударила в лицо, как мокрое полотенце. Внутри гудело. Торговые залы первого этажа жили своей привычной, хаотичной жизнью советской розничной торговли: очереди, локти, приглушённый злой гомон людей, которые пришли за дефицитом и морально готовы к бою.

В дальнем углу, в отделе женской галантереи, судя по плотности толпы и высоте децибел, только что «выбросили» что-то импортное — скорее всего, югославские сапоги. Там сейчас кипел самый настоящий рукопашный бой без правил: визг, давка, чьи-то острые локти и чей-то зычный командирский голос, перекрывающий общий шум. Идеально.

Я не оглядывался. Не нужно. Я и так знал, что «читатель газеты» уже протиснулся следом через входную дверь и сейчас делает вид, что изучает витрину с галантереей у правой стены. Молодая «пара», скорее всего, разделилась: один вошёл, второй остался снаружи контролировать выходы. «Москвич» перекатился на новую позицию — где-нибудь за углом, с видом на оба выхода.

Я нырнул в толпу у галантерейного прилавка, жёстко, без извинений, работая плечом. Толпа возмущённо взвыла за спиной, смыкаясь, как вода. Я не останавливался. Пробил живой щит насквозь, вышел с другой стороны и сразу свернул к широкой мраморной лестнице на второй этаж. Отдел мужской готовой одежды. По будням здесь было тихо и почти пусто — мужская одежда в советском ЦУМе дефицитом не считалась.

Так и оказалось. На втором этаже царила относительная тишина. Ряды скрипучих вешалок, плотно набитых одинаковыми пальто фабрики «Большевичка» всех оттенков серого и коричневого. За прилавком монументально возвышалась продавщица с выжженной перманентной завивкой и лицом человека, которому глубоко и принципиально безразлично всё происходящее в подлунном мире.

Времени на выбор не было. Я сдёрнул с ближайшей вешалки первое попавшееся пальто — тёмно-коричневое, на два размера крупнее моего, из грубого колючего сукна, которое больше напоминало прессованный войлок, чем одежду. С соседней полки одним движением снял стандартную рабочую кепку-восьмиклинку, мышиного цвета, с засаленным козырьком. Уродство редкостное. Именно то, что нужно.

— Выписывайте чек, — я бросил ворох на стеклянный прилавок.

Продавщица разлепила накрашенные губы с видом оскорблённой императрицы:

— Мужчина, касса на первом этаже, в левом крыле. Сначала оплачиваем, потом получаем товар. Порядок для всех один.

Я молча достал из кармана две новые десятирублёвые бумажки и вложил их прямо в её пухлую ладонь, накрыв сверху своей.

— Уголовный розыск. Оперативная необходимость. Сдачу оставьте себе.

Магия живых денег и слова «розыск» сработала мгновенно. Высокомерие испарилось. Купюры исчезли в кармане синего халата со скоростью, которой позавидовал бы опытный карманник. Я подхватил вещи и шагнул в примерочную кабинку, задёрнув за собой пыльную брезентовую штору.

Пуховик я снял и без сожаления запихнул ногой под деревянную банкетку. Натянул пальто. Оно село бесформенным мешком, скрывая плечи и полностью ломая привычный силуэт. Нахлобучил кепку на самые глаза. Ссутулился. Посмотрел на своё отражение в мутном зеркале кабинки.

Из зеркала смотрел рядовой советский работяга, каких в этом городе было сто тысяч штук. Усталый, незаметный, абсолютно неинтересный человек. Именно такой, мимо которого взгляд скользит, не задерживаясь.

Я осторожно сдвинул край шторы на сантиметр.

На лестничной площадке второго этажа топтался второй наружник — молодой, в болоньевой куртке. Он судорожно сканировал полупустой зал, прижимая ладонь к уху под шапкой, явно получая команды по рации. Потерял объект. Нервничал. Я видел, как его взгляд скользнул по коричневому мешку с кепкой у примерочной — и ушёл дальше, не зацепившись.

Хорошо.

Я опустил голову, ссутулился ещё ниже и тяжёлым шаркающим шагом двинулся не к центральной лестнице, а в глубь зала, к неприметной серой двери со строгой табличкой «Посторонним вход воспрещён».

Толкнул её плечом и оказался в длинном полутёмном коридоре подсобных помещений. Пахло сырым картоном, гнилой капустой и мышами. Навстречу, громыхая тележкой с коробками, вынырнул щуплый небритый грузчик в грязном синем халате.

— Эй, ты куда прёшь! Сюда нельзя, — взвизгнул он, загораживая проход.

Я молча раскрыл перед его носом красную книжечку с золотым гербом.

— Угро. Спецоперация. Где выход на двор разгрузки?

Грузчик мгновенно побледнел и ткнул дрожащим пальцем в темноту коридора.

— Т-там... прямо и направо, железная дверь на шпингалете...

Через минуту я стоял на заднем дворе универмага среди сломанных деревянных поддонов и гнилых овощных ящиков. Впереди зияла узкая кирпичная арка, ведущая в запутанный лабиринт проходных дворов старого купеческого центра Энска.

Хвост был сброшен.

Я поднял воротник чужого пальто и быстро шагнул в арку.

До конспиративной квартиры на Заречной я добирался долго и скверно.

Сначала — дворами, ломая маршрут на каждом перекрёстке, проверяясь на углах и в отражениях витрин. Потом — на дребезжащем трамвае номер четыре, битком набитом рабочим людом со второй смены. Стоял в хвосте вагона, держась за поручень и не глядя в окно. Вышел на три остановки раньше нужной. Прошёл пешком через промзону — мимо ржавых заборов, заглушённых на ночь котельных и штабелей бетонных труб, занесённых грязным снегом. Провалился по щиколотку в незамёрзшую лужу у трансформаторной будки. Выругался сквозь зубы и пошёл дальше.

Хвоста не было. Я проверился четыре раза — чисто.

Конспиративная квартира на Заречной была моим личным страховым полисом — однокомнатная хрущёвка на окраине Заречного района, снятая ещё месяц назад на чужое имя через одного осведомителя из жилконторы. Никаких связей с УВД, никаких документов с моей фамилией. Здесь я держал запасное снаряжение: смену одежды, часть оперативных материалов и резервный ствол — неучтённый «Макаров» без номера, который Мамонтов передал мне ещё осенью, когда история с Цепиловым начала выходить за рамки обычного следственного дела. Генерал тогда сказал коротко: «Возьми. На случай если прижмут без бумаг». Я взял и не пожалел.

Я забрал пистолет, сменил промокшие ботинки на сухие и сел у окна с телефонной трубкой. Номер Митрошина я набирал стоя — сидеть спокойно не получалось.

Борис Аркадьевич снял трубку после первого гудка.

— Альберт. — Голос у него был тяжёлый, как мокрый песок. — Я ждал.

— Алина у вас?

— Здесь. Спит плохо. Вздрагивает от каждого звука.

— Борис Аркадьевич, у вашего дома стоят машины.

— Знаю. С ночи. Двое в «Волге» у гастронома, ещё один в подъезде напротив. Думают, я не вижу.

— Мне нужно забрать Алину. Сегодня. Тихо, без хвоста.

Митрошин помолчал секунду. Я слышал, как он дышит — ровно, по-прокурорски, привыкший принимать решения в условиях, когда любое слово может стать уликой.

— Есть соседский двор, — сказал он наконец. — Сквозной проход через котельную на Садовую. Я знаю хозяина. Алина выйдет через его калитку. Через сорок минут у остановки на Садовой, четвёртый столб от угла.

— Годится, — сказал я. — Скажите ей: ничего лишнего. Только сумка.

Она стояла у четвёртого столба точно через сорок две минуты. В тёмном пальто, с небольшой сумкой через плечо, бледная, с тёмными кругами под глазами. Увидела меня в коричневом мешке с кепкой, на секунду не узнала. Потом узнала — и молча пошла рядом, не спрашивая ни слова.

На частника нам повезло быстро. Пожилой мужик на ржавых «Жигулях» с треснутым лобовым стеклом. Я сунул ему десятку прямо в окно, назвал Сосновку и добавил коротко: «Едем молча». Мужик покосился на нас, убрал деньги в нагрудный карман и без единого слова тронул машину.

Сосновка начиналась за чертой города резко — асфальт кончился, пошла грунтовка, разбитая весенними заморозками. «Жигули» трясло и бросало на колдобинах. Алина сидела рядом, прижавшись плечом к дверце, и молчала. Я смотрел в боковое окно на чёрные силуэты деревьев и думал о том, что нужно сделать в ближайшие двое суток, чтобы не потерять никого из тех, кто сейчас зависел от меня.

Список был длинный. Поля для ошибки — никакого.

Дом Клары стоял в конце некрашеной улицы за высоким глухим забором из почерневших досок. Я попросил частника остановиться за квартал. Дальше — пешком. Ледяной дождь усилился, превращая грунтовку в вязкое месиво. Алина шла рядом, не отставая, не жалуясь на холод.

Клара открыла калитку прежде, чем я успел постучать. Стояла на пороге в тёплой шерстяной кофте, руки сложены на груди, взгляд тяжёлый и молчаливый. Не удивление, не испуг — просто «ну вот, опять».

— Входите, — сказала коротко и посторонилась.

В доме было жарко натоплено. Пахло борщом, печной золой и сушёными травами. На табуретке у печи сидела Марта с книжкой на коленях. Подняла глаза, снова уткнулась в страницу. Привыкла.

Клара вытерла руки о фартук и без лишних слов смерила Алину взглядом. Потом — меня.

— Два дня, — сказал я. — Может, меньше. Из дома ни шагу. Соседям — дальняя родственница, приехала лечиться.

Клара кивнула. Повернулась к Алине:

— Раздевайся. Чай на плите.

Я отвёл Клару в сени. Достал из-за пазухи резервный «Макаров». Вложил ей в руку. Запасной магазин — в карман фартука.

Клара взяла оружие без единого слова. Проверила магазин привычным движением.

— Если сунутся чужие — кто угодно, в штатском или в форме. Не разговаривай. Стреляй через дверь. Я прикрою по бумагам.

— Поняла, — сухо ответила она и убрала пистолет в карман кофты.

Я смотрел на неё секунду дольше, чем планировал. На её жёсткое рано состарившееся лицо, на въевшуюся в ладони заводскую грязь, которую не отмоешь никаким мылом. Она никогда ни о чём не просила. Просто брала что падало на её долю и тащила дальше.

Я собирался бросить её здесь. Уехать и не оглянуться. Считал это само собой разумеющимся.

Заноза под ребром кольнула коротко и неприятно. Я развернулся и вышел за калитку прежде, чем она успела разрастись во что-то большее.

Телефонная будка стояла у закрытого поселкового магазина в ста метрах от калитки Клары. Одна на весь посёлок. Стекло с одной стороны выбито и заткнуто куском фанеры, щели залеплены газетой. Ледяной дождь барабанил по жестяной крыше с равномерным тупым усердием. Я зашёл внутрь, плотно прикрыв скрипучую дверцу, и несколько секунд просто стоял, давая пальцам отойти от холода.

Двухкопеечная монета нашлась в кармане брюк. Я бросил её в прорезь. Механизм глухо щёлкнул.

Набрал номер по памяти. Длинные гудки. Раз. Два. Три.

На четвёртом щёлкнуло.

— Да, — раздался сухой бесцветный голос Ситникова.

— Пиши, — сказал я ровно. — Диктую один раз.

— Готов.

— Контакт сегодня в восемнадцать ноль-ноль. Центральный железнодорожный вокзал, блок автоматических камер хранения, левое крыло. Курьер — мужчина лет шестидесяти, седой, в чёрной каракулевой шапке пирожком, с потёртым дерматиновым саквояжем в левой руке. Пароль: «Привет от Лихого, просил передать гостинец племяннику». Отзыв: «Племянник просил командирские часы, а не гостинец». Повтори.

Ситников повторил слово в слово, без запинки.

— Верно. Портсигар передаёшь лично, из рук в руки. Никаких промежуточных закладок. Как только курьер отошёл от точки передачи на двадцать метров — запускаешь пеленг. Не раньше. Раньше запустишь — они засекут сигнал до того, как товар уйдёт по цепочке, и вся операция летит в мусор.

— Понял.

— Скворцову передай: московская группа выдвигается этим же вечером. Шафиров знает маршрут. Мамонтов держит прикрытие здесь, пока мы в столице. Связь — только через гараж, только по экстренному номеру. Никаких служебных телефонов. Ни одного звонка по открытой линии.

— Всё понял.

— Последнее. — Я чуть понизил голос, хотя в будке не было никого, кроме меня и дождя. — Маяк рассчитан на сорок часов. После того как портсигар ушёл — никаких пауз, никаких согласований. Как только сигнал показал точку назначения в Москве — берём немедленно. Ждать не будем.

— Понял, — сказал Ситников. И после короткой паузы добавил, что было для него совершенно несвойственно: — Осторожнее там, Альберт Анатольевич.

Я не ответил. Повесил трубку.

В будке стало совсем тихо. Только дождь по крыше — равномерно, методично, без злобы и без жалости. Я смотрел на запотевшее стекло, на размытые жёлтые пятна далёких фонарей, на раскисшую грунтовку.

Сорок часов. Может, меньше.

Снаружи, в грязи посёлковой улицы, отпечатались две пары следов — мои и Алинины. Они вели от калитки к будке. Один след возвращался. Второй — нет. Она осталась за забором, с восьмилетней девочкой у печки и пистолетом в руках сестры, и понятия не имела, насколько близко к ней сейчас ходит смерть.

Я вышел из будки в дождь, поднял воротник чужого пальто и зашагал к шоссе.

Где-то в Москве курьер в каракулевой шапке уже знал, что сегодня вечером ему выходить на связь. Где-то в кабинете с чугунными батареями полковник Нечаев смотрел на донесение о потере объекта наружного наблюдения и медленно, с хрустом, сжимал в кулаке карандаш.

А в следственном изоляторе, в одиночной камере спецблока, подпольный ювелир Лихолетов лежал на железных нарах, смотрел в потолок и впервые за много дней не чувствовал себя совсем мёртвым.

Он ждал вестей с воли.

Механизм был запущен. Назад дороги не было ни у кого.