Хрупкое убежище

16

Роудс

Грубый, хриплый голос Энсона прозвучал, как чистая угроза, но по коже побежали сладкие мурашки. Я не отвела взгляда от его ледяного взгляда:

— По-моему, очень даже веселая игра.

Его глаза скользнули к моим губам. Он стоял так близко, что я будто ощущала его вкус в воздухе между нами.

Раздался лай, и Бисквит с разбегу врезался в нас, явно решив тоже поучаствовать в веселье.

— Уф! — Энсон отступил на шаг, и я сразу ощутила потерю его тепла, как будто воздух вокруг похолодел.

— Он удивительно сильный, — проворчал Энсон.

Бисквит весил килограммов двадцать, но мышцы у него были как у бодибилдера.

— Прости, — пробормотала я, щеки вспыхнули. Господи, я ведь едва не поцеловала его? Что-то подсказывало, что он бы не оценил этот порыв.

Я махнула рукой в сторону коттеджа:

— Пойдем. Шеп оставил здесь спортивную одежду на случай, если решит побегать. Можешь взять что-нибудь из его вещей.

— Мне не нужно...

Я вперила в него взгляд:

— Правда хочешь сесть мокрым в пикап и угробить кожаный салон?

Он бросил взгляд через плечо на свою машину, пока остальные разъезжались по домам:

— Нет, — буркнул он.

Я едва не рассмеялась. Мужчины и их игрушки.

— Будто я приговорила тебя к смертной казни. Не думаю, что ты умрешь, если зайдешь в мой дом.

Энсон ничего не ответил, только хмуро двинулся к двери. Он зашел внутрь, не спрашивая разрешения, но ботинки снял на крыльце. Я последовала за ним, стянув свои шлепанцы и придерживая дверь для Бисквита, который уже успел отряхнуться.

Энсон прошел по коридору и застыл в гостиной, которая плавно переходила в маленькую кухню. Его глаза округлились, уставившись на камин:

— Это что, член?

В его голосе прозвучал такой ужас, что я расхохоталась:

— Это мой цветок-член, если уж на то пошло.

Он резко повернулся ко мне:

— Зачем?

На губах заиграла искренняя улыбка:

— Лолли мне его сделала.

На лице Энсона вместо ужаса появилась смесь понимания и легкой паники:

— Она мне нравится.

— Ты ей тоже. Но будь осторожен: она хочет, чтобы твой рот был занят не разговорами.

На лице Энсона отразился настоящий ужас. Я снова прыснула от смеха. Он содрогнулся:

— Она и правда пугающая.

— Бояться Лолли — это мудро.

Энсон только буркнул в ответ.

— Подожди минутку. Сейчас принесу тебе одежду.

Я направилась к бельевому шкафу в коридоре, где Шеп оставил несколько комплектов шорт и футболок. Взяв по одной вещи, вернулась обратно.

Энсон окидывал взглядом все вокруг, отмечая каждую мелочь. Даже не глядя на меня, сказал:

— Это не ты.

Я нахмурилась:

— Что ты имеешь в виду?

Он медленно развернулся ко мне:

— Сам дом. Нет всплесков цвета. Нет растений. Нет... тебя.

Я сглотнула. Если я считала, что Трейс замечает детали — то Энсон был в этом мастер.

— Я еще не успела обжиться.

Он внимательно смотрел на меня, принимая из моих рук одежду. Его взгляд ясно говорил: «Врешь». Я боролась с подступающим румянцем.

Откашлявшись, сказала:

— Ванная в конце коридора. Я переоденусь у себя.

Я быстро развернулась, не желая ловить на себе его изучающий взгляд. Бисквит увязался за мной. Закрыв дверь, я сбросила мокрую одежду и потянулась за чистыми вещами.

Но взгляд сам скользнул по моей спальне. Она оставалась такой же, как последние пять лет. Светло-зеленое одеяло, плед у изножья кровати. Тумбочки и комод, купленные по скидке в местном мебельном магазине.

Энсон был прав. Это не я. Даже картина на стене — черно-белая фотография лилии. Она красивая. Но без души. Куплена в Target, как и десятки других.

Стоило только задуматься о том, чтобы изменить обстановку, сделать ее своей, как сердце забилось чаще, дыхание стало поверхностным, ладони вспотели, в животе закрутило. Я закрыла глаза.

Вдох — раз, два, три.

Выдох — раз, два, три.

Я повторяла снова и снова, пока не взяла свое тело под контроль.

Что, черт возьми, это было?

Зародыш панической атаки. Из-за мыслей о декоре? Смешно.

Я натянула мягкие спортивные штаны и простую майку, затем любимые пушистые носки. Погладила Бисквита по голове и вышла в коридор. Часть меня ожидала, что Энсон уже ушел. Но он все еще был на кухне.

— Ты, знаешь ли, любопытный, — сказала я.

Он перевел на меня взгляд, приподняв бровь.

— Сначала анализируешь мою гостиную, теперь роешься на кухне.

Энсон пожал плечами — футболка натянулась на его широкой груди. Он стоял босиком, и, черт возьми, в этом было что-то неприлично сексуальное. У меня что теперь, фетиш на ноги?

Он поднял книгу Маленькая принцесса:

— Читаешь?

— Одна из моих любимых.

Энсон медленно кивнул, перебирая закладку из засушенных цветов:

— Ты почти закончила.

Я прошла дальше, к мультиварке, которую включила перед тем, как вышла на улицу:

— Закончила сегодня утром перед работой.

Он нахмурился:

— Тут еще три главы.

Щеки запылали:

— Я не люблю читать концовки.

Энсон уставился на меня с раскрытым ртом:

— Ты вообще не дочитываешь книги? Никогда?

Нервозность снова подкралась ко мне:

— Я не люблю законченность. Даже если конец счастливый. Мне нравится думать, что история может продолжаться бесконечно.

Он долго изучал меня, по-прежнему теребя закладку:

— Странно пройти весь путь и не получить финальную награду.

— А разве не лучше просто наслаждаться самим путешествием? Проживать каждый момент таким, какой он есть?

Энсон издал глухой звук, продолжая на меня смотреть. В его взгляде скользнуло что-то такое, будто он собрал слишком много кусочков моего пазла. Это только усилило мою нервозность, поэтому я уткнулась в мультиварку.

— Пахнет вкусно, — сказал он, видимо решив меня пожалеть. — Что готовишь?

На таймере оставалось пять минут:

— Тако с курицей.

Энсон снова хмыкнул.

— Хочешь? — спросила я, прежде чем успела себя остановить.

Он замер, осознав, что сам себя загнал в угол:

— Я в порядке...

— Это всего лишь тако, а не пытка и не предложение руки и сердца. К тому же ты сможешь поесть в компании цветка-члена Лолли. Или у тебя проблемы с тако и фаллическими цветами? — усмехнулась я.

Уголок его губ чуть дернулся. Едва заметно, но я высматривала каждое движение на его лице. Энсон взглянул на мультиварку:

— Тако я люблю.

— Вот и славно. Значит, ты не чудовище. Достань тарелки. Они в шкафу...

Но он уже открыл нужный шкаф.

— Ты и правда лазил тут, да? — обвинила я его.

Он покачал головой, ставя тарелки на столешницу:

— Это самое логичное место. Между плитой и холодильником. Видно же, что тут ты готовишь.

Я уставилась на него, открывая холодильник:

— Ты что, какой-то экстрасенс по домам?

Энсон хрипло рассмеялся:

— Экстрасенс по домам?

Я заглянула внутрь за нужными продуктами — сальса, твердый сыр, салат:

— Ты просто все знаешь о моем доме, даже без подсказок. Наверное, потому что строишь их.

— Возможно, — согласился он, но в голосе пропала нотка юмора.

Я протянула ему сыр и терку:

— Думаешь, справишься?

Энсон нахмурился:

— Вы с твоим братом все время думаете, что я сам себя прокормить не смогу.

Я фыркнула:

— Шеп считает своей обязанностью заботиться обо всех. А я просто не хочу, чтобы ты покалечился о мою терку. Не уверена, что моя страховка на дом это покроет.

Он выдохнул и начал натирать сыр.

Я занялась мытьем и нарезкой салата. Было приятно, что в доме кто-то есть, даже если он молчал. Просто ощущение чужой энергии — уже отрадно.

— Достаточно? — спросил Энсон.

Я кивнула:

— Переложи в миску. Думаю, ты и так знаешь, где они.

Энсон безошибочно открыл нужный шкаф.

— Жутко, — пробормотала я.

Он достал две миски, переложил сыр в одну и поставил другую рядом с моей разделочной доской. Его рука слегка задела мою — в тесной кухне это неизбежно. Но даже этот мимолетный контакт кожи вызвал приятную дрожь.

Энсон поднял банку с сальсой, нахмурившись:

— Что за марка?

Я замерла:

— Марка?

Он кивнул:

— Раньше такую не видел.

Я поставила нож, повернулась к нему, изображая ужас:

— Энсон Бартоломью Каттиган!

Его губы дернулись сильнее:

— Ты же знаешь, что это не мое имя?

— Я не знаю твоего полного имени, а для драматического эффекта нужны были три слова.

— Энсон Саттер Хант.

Теперь нахмурилась я:

— Черт, вот это имя. Но суть не в этом. В этом доме не едят покупную сальсу.

Он ухмыльнулся. Не совсем улыбка, но даже лучше — легкий изгиб губ под густой щетиной. Я представила, как эта щетина ощущается при поцелуе, как бы... Стоп. Нет. Туда я не полезу.

Я взяла у него банку и открыла:

— Это сделано из помидоров, перца и лука из сада Норы. А специи — смесь, которую Лолли оттачивает уже много лет.

Энсон сунул палец в банку.

Я ахнула:

— Ты не посмел.

Он облизал палец и довольно поднял брови:

— Черт, Безрассудная. Вкусно.

Я сглотнула, отвернувшись от его рта:

— Я же говорила.

Таймер зазвенел, спасая меня от полного самоунижения. Я быстро разложила тортильи на тарелки:

— Хочешь пива?

— Я не пью.

Я взглянула на него, протягивая тарелку:

— О. У меня есть кола, вода, молоко, апельсиновый сок.

— Кола пойдет, — пробурчал он, принимая тарелку.

Я взяла для него банку колы, себе — «Корону», но замерла. Хотела уже изменить план, но Энсон опередил меня:

— Пей. Из-за этого я в запой не сорвусь.

Я прикусила губу, но взяла пиво:

— Не хотела быть грубой.

Энсон открыл мультиварку:

— Был сложный период. Слишком налегал на бутылку, вот и вычеркнул алкоголь вообще. Так проще — нет риска.

Он жестом предложил мне первой накладывать еду.

Я разложила курицу по тортильям:

— Это требует силы воли.

Энсон пожал плечами, накладывая себе:

— Большую часть времени не тянет. А когда тянет — это как раз повод не пить. Заменил на имбирное пиво.

Я уселась за барную стойку напротив него. Столько хотелось спросить, но язык не поворачивался:

— Иногда так хочется заглушить боль хоть чем-то.

Энсон открыл банку и сел рядом:

— Ты говоришь, как человек, который сам через это прошел.

Я наполнила свои тако сыром, салатом и сальсой, делая вид, что занята — лишь бы не встречаться с ним взглядом.

— Не веществами, — тихо сказала я. — Но после смерти моей семьи мне пришлось просто выключить все. Я не могла смотреть на фотографии, трогать памятные вещи. Я притворялась, что их никогда не существовало.

Я впервые произнесла это вслух. Призналась, что столько лет стирала из головы собственную семью.

Энсон молчал. Тишина клубилась между нами, словно живая.

Я заставила себя поднять на него глаза. Ожидала отвращения. Или хотя бы осуждения. Но в его синих с проседью глазах я увидела только понимание.

— Иногда единственный способ остаться живым — притвориться, что ничего не случилось, — тихо сказал он. — Со временем можно начинать впускать это понемногу. Но если сделать это сразу — можно захлебнуться в своей боли.

У меня на языке вертелся вопрос: что он потерял? кого? Но я не хотела разрушать этот дар, который он мне сейчас дарил. Понимание. Ощущение, что я не одна.

Четырнадцать лет я жила среди людей. В доме Колсонов никогда не было тихо — всюду кто-то суетился. Но глубоко внутри я все равно чувствовала себя одинокой. Как будто никто до конца не понимал, через что я прошла.

Но боль в глазах Энсона говорила о том, что он понимает. Я смогла выложить перед ним то, за что мне было стыдно больше всего и он понял. Это был один из величайших даров, что я получала в жизни.

Я сделала глоток пива, пытаясь проглотить комок в горле:

— Все равно чувствую себя виноватой. — Особенно из-за того, что в последние минуты с Эмилией мы ссорились из-за какой-то дурацкой футболки.

Энсон внимательно смотрел на меня:

— Для тебя этот дом — искупление?

Я задумалась. Хотела быть честной — хотя ответ и не особо мне нравился. Наконец покачала головой:

— Это мой путь к покою.

Вот и правда. Восстанавливая викторианский дом, я пыталась найти способ отпустить свою семью, но при этом сохранить их в себе. Попытка впервые за долгое время обрести настоящий дом.

Энсон медленно кивнул:

— Нет большего дара, чем покой.

В его словах была сила. Особенно потому, что говорил их человек, который этот покой еще не нашел — или почти не находил.

Я теребила край тортильи, собираясь с духом для следующего вопроса:

— А у тебя бывает покой?

Энсон замер, держа тако на полпути ко рту, его глаза метнулись ко мне:

— Иногда. Когда работаю с домом, полностью уходя в физический труд. Или в тишине у себя в домике. Здесь, в Спэрроу-Фоллс, что-то есть. Это помогает.

Каждое его слово было как маленькое сокровище. Я знала, он не открывается так кому попало. Наверное, даже Шепу не говорит таких вещей.

— Береги эти островки, — шепнула я.

Энсон хмыкнул, принимая мои слова, и принялся за еду. Я поняла, что болтовня на сегодня закончилась. Мы ели в тишине, но в этой тишине было уютно. Я радовалась, что он рядом. И что ему тоже было хорошо просто побыть с кем-то. Даже страшно представить, насколько одиноко ему жилось в его добровольной изоляции. Видеть, каким он был на самом деле и знать, что он живет вот так… это убивало.

Когда мы доели, Энсон сразу же начал убирать посуду.

— Не надо. Я сама.

Он покачал головой:

— Ты готовила — я убираю.

Его голос был таким суровым, что я с трудом удержалась от смеха:

— Это была командная работа. Давай убираться вместе.

Энсон приподнял бровь:

— Я всего лишь натер сыр.

— Это тоже считается.

Со стороны кухни послышался мягкий писк. Бисквит смотрел на меня своими умоляющими глазами.

— Ну хорошо, — вздохнула я, взяв кусочек курицы. — Сидеть.

Бисквит уселся, я бросила ему угощение — он поймал его на лету и убежал на свою лежанку.

Повернувшись, я увидела, как Энсон качает головой:

— Ты разбалуешь этого пса.

— Ему немного баловства не повредит.

Он что-то пробурчал себе под нос, но я не расслышала:

— Давай тарелки.

Мы быстро вошли в ритм. Он ополаскивал посуду, я ставила ее в посудомойку. Было в этом что-то странно приятное — смотреть, как его сильные руки двигаются в мыльной воде. Длинные пальцы гнулись и разгибались, напряженные мышцы на предплечьях перекатывались под кожей.

Я оторвала взгляд, принимая последнюю тарелку и ставя ее внутрь. Поднявшись, чуть не врезалась в Энсона, не заметив, что он все еще стоит у раковины:

— Прости, я...

Но слова застряли. Он был так близко. Я ощущала запах пота после дня работы, едва уловимые нотки древесной стружки и шалфея.

Его глаза потемнели, полностью залитые серым штормом:

— Спасибо за ужин.

Я невольно перевела взгляд с его глаз на губы, окруженные щетиной. Захотелось узнать, как они ощущаются на моих губах. Каков он на вкус.

— Безрассудная, — прорычал он.

Я резко подняла глаза. В его взгляде вспыхнули синие прожилки.

— Не надо.

— Я...

Он прервал меня одним взглядом:

— Это не то. Я не вхожу в отношения.

Острая боль пронзила где-то глубоко. Отвержение сжало грудь. Я начала было отступать, но Энсон схватил меня за руку. Крепко, но бережно. Его пальцы жгли, оставляя на коже горячий след.

— Дело не в тебе, — выдавил он сквозь зубы. — Я ни с кем не вступаю в отношения. Ни в дружбу, ни во что большее. Я не хочу навязывать никому тот ад, что у меня внутри. Но ты продолжаешь смотреть на меня этими глазами, глазами, полными просьбы поцеловать тебя и это убивает меня. Неважно, как сильно я хочу утонуть в твоем вкусе. Как хочу погрузиться в твое сладкое тепло. Я не могу. Не буду.

И он ушел. Просто развернулся и вышел из кухни, прежде чем я успела что-то сказать.

Хлопок двери вывел меня из ступора.

Кожа горела от оставленного им жара. Я все еще ощущала его пальцы на своем предплечье. В голове разносилось эхо его слов.

Мне стало нестерпимо жарко, тело казалось чужим, тесным изнутри. Я сжала бедра, пытаясь хоть немного заглушить ту пульсацию, что он во мне разжег и не собирался утолить.

Я влипла. И не в хорошем смысле.

***

Мои ноги с гулким стуком били по полу викторианского дома, пока я неслась по коридору, зовя родителей, зовя Эмилию. Горло было сорвано от криков, дым душил, но я только вопила громче. Звука почти не выходило.

Я была уже почти у их спальни. Еще немного. Они там. Они спасут меня.

Но стоило мне сделать следующий шаг, как доски под ногами треснули с жутким хрустом. Я начала падать — пламя обвило меня со всех сторон и поглотило целиком.

Я резко села, задыхаясь, кашляя и хватая воздух. Бисквит жалобно заскулил рядом, поставив лапы на матрас.

— Все хорошо. Я в порядке, — шептала я, поглаживая его по голове. Или, может быть, я пыталась успокоить себя.

Я старалась выровнять дыхание — вдох, выдох — но в носу защекотало. Холодок страха пробежал по венам, парализуя меня. Я резко повернулась к открытому окну.

Дым.

Я вскочила с кровати, схватила телефон и бросилась из спальни, Бисквит бежал рядом. В гостевом коттедже ни один дымовой датчик не сработал, а я меняла батарейки, когда заехала. Значит, дым с улицы. Лесной пожар?

Быстро пристегнув поводок к ошейнику Бисквита, я вышла наружу.

Из груди вырвался тихий вскрик, рука сама взлетела к губам. Дом. Мой дом. Он весь был объят пламенем.